Глава 34. Ты или тебя?

Филипп

Февраль заканчивается, а снег валит весь день. Снег может пойти и в марте, и в апреле, и в мае. Это нормально — снег в Питере. Дождь в Питере. Ветер в Питере. Никогда не любил ни первое, ни второе, ни третье.

Мой город — не мой.

Я не питаю теплых чувств к Питеру. К расслабленному образу жизни, к старине, к разрухе, которую не видят туристы. Они восхищаются разводными мостами, не замечая трещин в фасадах. Восторгаются «атмосферностью», не чувствуя, как эта атмосфера давит на грудь.

Сбежать бы отсюда. Куда-то, где горят огни, кипит жизнь и бурлит энергия. Мне дико не хватает подзарядки.

Складывающаяся взрослая жизнь тоже кажется не моей.

Тренировочный спортивный центр «Легиона». Высоченные потолки. Тонны стекла. Квадратные километры спортзала, зала для бокса, бегового центра и ЗОЖ-бара в лобби. Дорого. Претенциозно. Стерильно.

Основная тренировка закончилась. Впереди — индивидуальная «физподготовка» с Лукиным.

Тело ноет. Простуда не хочет проходить. Легкий кашель и насморк то отпускаю, то наступают.

Прижимаюсь лбом к окну просторной раздевалки.

Воспоминания о вчерашнем вечере придают сил, пусть так и не смог рассказать о «Легионе». О ситуации, в которую вляпался. А она не смогла нормально объяснить, как дела в школе. Все, что сказала: кто-то распускает слухи о споре. Вспоминаю Соколова, который тоже доставал меня подобным вопросом. Откуда они это взяли?

Сегодня днем сам убедился в сплетнях. Куда-бы не пошли, казалось, что смешки следуют по пятам. Толпу не переубедить, когда она во что-то верит. Да и сил почти не осталось.

Ава оказалась сильнее, чем я думал.

«Мне все равно на них. Пусть болтаю, что хотят».

Она верит мне.

Вчера Аврора наконец-то признала: все по-настоящему. Пусть ее ультиматум «отдай тетрадь — тогда поверю» все еще висит между нами, знаю, что это ненадолго. Завтра пятница. Впереди выходные.

Я верну ей тетрадку. Расскажу о «Легионе». И когда-нибудь расскажу о том, что пережил в тот день в будке. Ей, а не мозгоправам, предкам, друзьям или кому-либо еще. Если я и буду с кем-либо пытаться говорить — то только с ней.

— Обматывайся. — Лукин подходит со спины и швыряет мне в руки красные боксерские бинты. — Сегодня поработаем над твоей спортивной злостью.

***

Если на первом и втором этажах спортцентра царит стерильно-светлая атмосфера, то зал для бокса на минус первом напоминает закрытый клуб для избранных.

Полумрак. Неоново-красная подсветка ринга. Вокруг несколько кожаных диванов и низких столов. Уверен, здесь проходят вечера для спонсоров или что-то не совсем законное.

Лукин поднимается на ринг первым.

— Готов?

Нет. Тошнит от такого вида тренировок.

Чёрная капа с золотым логотипом «Легиона» впивается в зубы, как намордник. Индивидуальный слепок, идеально повторяющий прикус. Я пролезаю под канатами. Шёлковая оплётка скользит по спине: дорогая, как всё здесь. И такая же душащая.

— Три! Два!

«Один» никогда не звучит. В «Легионе» учат атаковать внезапно. Правый хук Лукина вырывается из полумрака. Мой блок срабатывает на рефлексах. Удар отдаётся в костях низким гулом. Месяц назад этот удар отправил меня в нокаут.

— Учишься! — Усмешка сверкает в полумраке золотом логотипа.

Удар в корпус. Я сегодня заторможен. Воздух со свистом выходит из легких.

— Реагируй на меня! Злись!

Я пропускаю джеб, но левый прямой вылетает сам — чётко, технично, без души. Его голова дёргается назад, капли слюны с алым отливом разлетаются в свете софитов.

— Ну вот! Наконец-то! — Лукин облизывает окровавленную губу. — Можешь же, когда хочешь!

Проблема именно в этом.

Его апперкот скользит в сантиметре от моей челюсти. Уворачиваюсь, отскакиваю. И выплёвываю капу на ладонь. Поднимаю голову. В зеркальном потолке вижу десятки наших отражений. Пафосная картина насилия.

— Что за фигня? — Его брови ползут вверх.

— Я не хочу.

Марк дергает головой. Закатывает глаза. Тоже вынимает каппу. Медленно шагает ко мне.

Чувак, я настолько вымотан, что твои уловки охотника на мне не работают.

— Ильич выпустит тебя уже весной. На замену мне в качестве сюрприза для новеньких в турнирной таблице.

Сжимаю каппу в руке.

«Выпустит тебя».

Все больше и больше кажется, что мы — зверьки в зоопарке.

— Нам дорогу в полуфинал Кубка России перекрывают принципиальные сопляки из… Краснодара что ли? Или нет? Да плевать. — Марк останавливается напротив слишком близко. Из разбитой губы идет кровь. — Короче сливаться не хотят. Бабки им не нужны. А как мы поступаем с нищими и гордыми?

— Устраиваем зрелищную игру на потеху публики, — цежу, чувствуя, как сильнее тошнит от происходящего.

Марк хлопает в ладоши, звук эхом разносится по пустому залу.

— Бинго! Тебя еще не знают. Выйдешь на замену в середине игры, и, упс! Новенький заработает свой первый фол в нападении.

— Я играю чисто.

Его рука смыкается намоем плече. Пальцы впиваются в ключицу, как клещи.

— А сыграешь грязно. Как учились.

Я отстраняюсь, чувствуя, что это финишная прямая.

— Это травмоопасно.

— И зрелищно. Они хотели игры. Они ее получат.

Фантазия рисует картинки: какой-то парень из региона с восторженными глазами на предматчевой пресс-конференции. Возможно, из самой обычной семьи. Впервые их команда забралась в полуфинал. Его девчонка или друзья в зоне болельщиков. Я выхожу вместо Марка. Свисток. Фол… Врачи. Пацан неудачно падает. Возможно, трещина в лодыжке.

— Я не хочу ломать карьеру тем, кто любит баскетбол так же, как я.

— О боже! Ломать карьеру?! Отлежится пару недель и все. Знаешь, в чем твоя проблема, Фил? Сантименты. Беги к папочке и мамочке. Попроси забрать тебя из садика с плохими мальчиками.

— Я не выйду. — Повторяю еще раз. Доходчиво. — Не хочу травмировать игрока.

— Ты, кажется, не видишь всей картины. Я тебе помогу. — Марк улыбается фирменной звездной улыбкой. — Вариант первый. Ты выходишь и играешь, как сказано. Зарабатываешь фол, но не сидишь на скамейке запасных. Играешь в зрелищное время, демонстрируешь себя во всей красе. Карьера идет в гору. Филипп Воронов — феерия в «Легионе».

Его улыбка становится оскалом. Интонации театральными. Марк ходит вокруг меня. В зеркальном потолке — шоу «Охотник и жертва». Никогда не думал, что окажусь на месте второго.

— О, есть второй вариант! Ты отказываешься. И на весь оставшийся год забываешь про баскет. Превращаешься в мебель. Приносишь воду, вытираешь лужи. Хотя, можешь не приходить. Тратить тренировочное время на тебя никто не будет.

Моя каппа падает на пол с глухим стуком. Кулаки разжимаются. Наверное, это состояние аффекта, ведь я не могу на полном серьезе подумать об уходе из клуба мечты?

— Вариант три. — Кажется, могу. Мой голос звучит будто из могилы. Безэмоционален. Глух. — Я ухожу.

Лукин взрывается смехом, откинув назад голову. В отличие от меня он полон энергии. А мне даже на его смех плевать.

— О, это шедевр! Богатенький мальчик платит отступные! — Изображает счет денег. — Сколько там лямов? Даже если ты спустишь бабло предков… Давай-ка пофантазируем. Ты платишь пару лямов за разрыв контракта, окей. Вау! Ты — ненадежный игрок, Фил!

Что-то со мной не так. Что-то, черт возьми, не то. Я будто замораживаюсь изнутри.

Я не привык не чувствовать. Я все делаю на полную катушку. Если я злюсь, психую, радуюсь — то стопроцентно. Если влюбляюсь, то...

— Кто возьмет игрока, который однажды сбежал от проблем? Думаешь, другие клубы не знают, как у нас работают контракты?

— Репутация, — выдыхаю. Слово, которое в «Альме» приравнивают к молитве. Теперь, во взрослой жизни, я наконец-то понимаю его значение. Слово, которое казалось мелочью, стало вдруг всем.

Выходит, «Альма» не так плоха? Просто мы не всегда готовы к ее урокам?

— Она самая. Можешь вынести сор из избы. Дать пару интервью. Но ты зароешь сам себя. — Шипит Лукин, оказавшийся внезапно слишком близко. Его дыхание обжигает ухо. — И знаешь самое смешное? Те пацаны из Краснодара, которых ты так жалеешь... Они бы на твоем месте согласились.

***

Впервые за год я четко осознаю: школа закончилась. Больше не будет дурацких домашек. Перемен с криками «Касатки!». Посиделок в коридорах. Больше никто не будет стоять у доски и разжёвывать, как жить.

Передо мной — все дороги. И выбор за мой.

Взрослая жизнь, как оказалось, не про «мне можно». Не про права, тачку или алкоголь в ларьке за углом. Не про «забил на всё и плевать». Даже не про популярность, тусовки или бесконечное «хочу».

Это про другое.

Свобода — это не чье-то разрешение. Это моя ответственность. За каждую мысль. За каждый поступок. За каждое «да» и каждое «нет».

Только мне сдавать экзамены. Только мне выбирать — универ, работу, всю эту взрослую фигню. Только мне решать, кем я стану.

Сижу в заведённой «ласточке». Просто сижу, сжав баранку так, что костяшки побелели. Запах салона. Урчание мотора.

В зеркале — мое отражение. Темные круги под глазами, сжатые губы. Выгляжу как человек, который вот-вот сорвется. В голове — голос Лукина.

«"Легион" владеет нами, как банк должниками. Мы выходим в зал. Улыбаемся камерам. Фотографируемся для мерча. Делаем вид, что все в порядке. И либо ты с нами. Либо против нас».

Разорвать контракт. Выкупить себя. Уйти. А дальше что? Что вообще может быть без баскета?

Если останусь? Года два ада. Матчи, где я буду пешкой. Еще интервью, где я должен буду благодарить этих ублюдков за «веру в меня». Но баскет. Карьера. Имя. Возможно, пара сломанных коленок противников.

Если я разорву контракт? Заплачу штраф, потеряю всё. Карьера? Репутация? В лучшем случае — «неблагодарный», в худшем — «ненадежный игрок». Но я буду свободен. Абсолютно. А мяч у меня никто не отберет.

Осталось только решиться.

Нежно провожу по оплетке руля. Прикрываю глаза. Руль — вот он, в моих ладонях. Мне вести тачку, а не кому-то еще.

Ты – мой путь к свободе, ласточка. Жаль, так и не полетали по трассам летними ночами. Уверен, это был бы чистый кайф.

Я выезжаю с парковки плавно, но чудится, будто тачка немного дергается. Словно чует: что-то не так. А я знаю, что решение уже созрело. Осталось только набраться смелости его признать.

Я не помню, как доехал. Давил на тапку так, что ласточка полетала таки.

Торможу у дома с визгом покрышек. Дверь хлопает. Стекла дрожат. Ноги несут не к себе. К соседям. Звоню-звоню-звоню.

Щелчок. Дверь открывается, и передо мной — Ава. В домашней пижаме из шорт и майки. В очках.

— Фил? — Ее голос обрывается, когда она замечает мою разбитую губу. Настоящие серо-голубые глаза распахиваются. — Что с тобой случилось?

Аврора, я… Я все просрал.

Не могу говорить. Не потому, что не хочу — просто нет слов. Ни одного, которое не звучало бы как слабость или сопли.

Шаг вперед. Руки находят ее хрупкие плечи. Притягиваю к себе. Обнимаю так, будто она — единственное, что удержит меня от падения. Утыкаюсь лицом в сгиб между шеей и плечом – там, где пахнет ее кожей и чем-то неуловимо заманчивым.

Я все просрал. Я слабак. Я сбежал.

Я выпросил у отца тачку, которую теперь собираюсь продать.

Я стащил твои стихи.

Я хреновый капитан. «Касатки» разваливаются.

Я не знаю, куда идти после школы.

Я, черт возьми, просто до смерти боюсь будущего.

— Я… — Да почему у меня такие проблемы с изъяснениями?!

— Тш, все хорошо. — Шепчет, а руки обвивают мою шею. Пальцы глядят по затылку.

Зарываюсь глубже в сгиб ее шеи и плеча. Ава не отпускает. В этом есть что-то правильное. Будто даже если весь мир назовет меня трусом и слабаком, предателем и никем, здесь, рядом с ней, я имею право быть просто собой.

Разбитым. Испуганным. Живым.

— Мы же вместе, помнишь? Всё хорошо. — Её голос мягкий и нежный. И от этого становится хуже. Будто потоки воды обрушиваются на голову — солёные, ледяные, не дающие вдохнуть. Я тону в бурлящем море вины, цепляюсь за её хрупкие плечи как за спасительный плот.