Эпилог

Я был как загнанный зверь, ты — богиня охоты Так прошу, не убей, дай любви и заботы Пусть эти качели слетают с петель Я уже выбрал слова и скажу их теперь

Я подарю тебе верность, стекая по коже Мы уже тысячу лет разобраться не можем Но даже твой силуэт пробирает до дрожи Я подарю тебе верность, и знаю, ты тоже

28 июня. 3:47 утра

— Хоть намекни! — Прошу в пятый раз, упираясь ладонями в кожаное сиденье его любимой «ласточки».

Пальцы так и хотя содрать повязку, которую Фил завязал мне на глаза. Его смех еще звенит в ушах, теплый и чуть хрипловатый, как всегда, когда он затевает что-то совершенно безумное.

— Терпение, Аврора, — он намеренно водит машину как участник гонок, делая резкие повороты, от которых я вцепляюсь в сиденье.

Я чувствую, как он улыбается, хоть и не вижу. Когда машина наконец останавливается, Фил помогает выйти.

Его руки ведут меня вперед. Теплый ветер треплет подол платья, а где-то рядом плещется вода.

В этот момент он снимает повязку. И я моргаю, ослепленная ярким светом.

Порт. Рассвет. И корабли. Мы на пустом пирсе.

Десятки высоченных мачт, обернутых в алые паруса. Их готовят к знаменитому питерскому празднику. Вода розовеет в первых лучах, пахнет смолой, деревом и чем-то бесконечно летним. Дух захватывает.

— Ну что, — прижимается к моей спине, его подбородок касается моего плеча. — Как тебе мой выпускной подарок?

— Волшебно, Фил, — не представлю, как он вообще разузнал, где и когда готовят эти корабли.

— Только это еще не все, — Фил берет мою руку и кладет что-то мне в ладонь. Сердце останавливается.

Простое. Тонкое золотое колечко с крошечным сапфиром.

— Я не прошу ответа сейчас, — говорит, а голос его дрожит. — Ты скажешь «да», когда будешь готова. Когда поймешь, что достаточно повзрослела. Когда... Ну, когда захочешь.

Он замолкает. Держит так крепко, что не могу развернуться и поцеловать его прямо сейчас. А это то, чего я хочу больше всего на свете.

— Это кольцо значит... Мое сердце — твое. Даже если понадобятся годы. Даже если мир перевернется. Даже если я буду лажать, как последний идиот. Оно всегда будет ждать тебя.

И когда первое солнце наконец поднимается над водой, я понимаю — это только начало. Начало нашего будущего. И ему не нужно ждать года.

Мое сердце всегда принадлежало ему.

Год спустя. Москва. Полночь

Дверь захлопывается с грохотом. Ключи падают на пол. Плевать. Я прижимаю Аву к стене, и она смеется прямо мне в губы. Ее пальцы впиваются в мои волосы, дергая так, что становится больно. Чертовски офигенно!

— Фил…

— Молчи. – В ответ сильно прикусываю ее нижнюю губу. — Ты сама виновата.

Я целую любимую девчонку так, будто это последний поцелуй в моей жизни. Будто если я отпущу, она исчезнет.

Целый год ждал этого, ждал, когда она скажет «да», и сегодня мы официально сообщили друзьям о помолвке. Хотя, если честно, я сдался ещё в ночь выпускного, когда она сама поцеловала меня. Потому что с ней у меня нет шансов.

Кровь кипит.

Мозги плавятся.

Я — порох, а она — спичка.

Ее губы сладкие от коктейля, который она пила сегодня. Что-то с мятой и льдом. И ее вкусом. Мой любимый десерт.

— Я предупреждал. – Мои пальцы впиваются в ее бедра, оставляя следы. — Я вел себя хорошо. Но ты...

— Не… — пытается говорить, но мой язык уже у неё во рту.

Она специально это сделала. Специально смеялась с барменом. Специально прикусывала губу, когда ущербный бедолага предложил ей танец. О, она любит это! Доводить до белого каления!

Впиваюсь зубами в ее шею, чувствуя, как вскипает кровь. Ревность. Ярость. Жажда. Платье падает на пол. Она смеется.

— Больше никаких клубов, Ава. – Языком черчу дорожку вдоль места укуса, чувствуя, как бьется ее сердце.

— Это просто бармен! – Она задыхается, но не сдается. – И твои друзья…

Я заставляю ее замолчать новым поцелуем. Грубым. Яростным. Безрассудным.

Ее руки впиваются в мои волосы, ногти царапают кожу, дыхание перемешивается с моим.

Я срываю с нее последние преграды в виде белья, пока ее руки расстегивают мой ремень. Подхватываю, и девичьи ноги обвивают мою талию, как по команде. А через секунду Ава вскрикивает.

Я в раю.

Она притягивает меня еще ближе, и мир сужается до ее кожи, до дрожи в ее пальцах, до жара в животе, до гулкого стука наших сердец.

Никаких клубов. Никаких барменов. Никакого мира за этими стенами.

Только ее дыхание на моих губах. Только мои руки на ее теле.

Я вытравлю из нее всех! Каждый взгляд, брошенный не мне. Каждый смех, который я не слышал. Каждую секунду, что мы потратили впустую! Даже проклятое свидание в Пекине в одиннадцатом классе!

— Фил...

Она шепчет мое имя, и в голосе — не вызов, а мольба. Ей нравится так: без правил, грубо, на грани с болью!

— Фил!

Я не отвечаю. Просто беру то, что принадлежит мне. С самого начала. С самого рождения. Возможно, я спятил к двадцати.

— Филипп! — её ногти вонзаются в мои плечи!

Черт! Звонок в дверь! Я только сейчас услышал!

— Это же… — ей явно трудно говорить сейчас. —… ребята.

Я начну убивать через пять минут. А пока…

— Обхвати меня покрепче, — рычу ей в губы, чувствуя, как она сжимает бедра вокруг меня. — Пусть ждут.

Пусть весь мир подождет. Потому что сейчас Она — моя.

Два года спустя. Юг. Шато «Под звездами»

— Ты его затянул, как удавку.

— Расслабься, капитан, — Макс хлопает меня по плечу. — Теперь ты не похож на бомжа с помойки. Кстати, галстук — отличная вещь. Если невеста начнёт ныть из-за ерунды вроде цвета салфеток, его можно использовать как кляп. Или связать ее.

— Напомни мне сказать Вильской, что ты думал о связывании моей невесты, — бормочу я, пытаясь отдышаться. Дима молча протягивает стакан виски. Я выпиваю залпом.

— Ты трясешься, — замечает он.

— Это адреналин.

— Это паника.

Я закрываю глаза. Да.

Никогда в жизни не паниковал вот так среди белого дня. Ни в решающих матчах. Ни на экзаменах, когда от оценок зависело всё. Ни когда отлеживался в больничке.

Но сейчас пальцы дергаются, будто меня током бьет. Я же всю жизнь лажаю чаще, чем делаю вдохи. Сто процентов, когда придется говорить клятву, язык заплетётся, и вместо «любить и беречь» ляпну что-нибудь про «желание связать».

Чёрт. Я прибью Разумовского. Хотя бы за то, что эта мысль теперь в моей голове.

Димас резко меняется в лице. Четко ловит тот самый момент, когда я уже на краю. Хватает меня за плечи, встряхивает, заставляя встретиться взглядом.

— Эй-эй-эй. Тормози. Ты любишь её?

— Да.

Вырывается само собой, без раздумий. Как выдох.

— Она любит тебя?

— Без вариантов.

Губы сами растягиваются в полу-ухмылке. Как будто это вообще не вопрос. Димас прищуривается, его взгляд пробивает насквозь.

— Тогда вперёд и с песней, Воронов! В «долго, счастливо и с кляпом во рту!»