Глава 41. Воронов. Не просто фамилия

Кирилл Воронов сидел в светлом коридоре частной закрытой клиники, в которой третьи сутки подряд находился его единственный сын. Филипп пережил аутотрансплантацию. Впереди долгое восстановление.

Врачи сказали, что у сына есть все шансы вернуться в большой спорт через год. При условии соблюдения всех правил реабилитации.

Кирилл не спал.

Рядом, прижавшись к его плечу, дремала Атанасия — женщина, перевернувшая его гнилой мир. Женщина, научившая любить, желать, сходить с ума от одного только касания к ее коже. Женщина, чье имя было выбито на его ребрах уже много лет. Женщина, ставшая самой его жизнью.

Её дыхание было неровным, прерывистым, будто даже во сне она не могла убежать от тревоги за их ребенка. Кирилл успокаивающе гладил ее непослушные кудри и смотрел в стеклянную дверь палаты. Не верил собственным глазам.

Филипп не хандрил. Не ушел в себя, не злился на мир, не метался в отчаянии — всё, чего Кирилл тайно боялся. Ведь тогда, много лет назад, с Филом произошло именно это.

Теперь же... Третьи сутки рядом с его кроватью сидела девушка, которой там не должно было быть. Если, конечно, верить в законы здравого смысла.

Дочь Никольской.

Она не отходила от его сына — ни во время завтрака, ни на обходе врачей, ни когда медсестры меняли капельницу. Они не разговаривали много. Но когда их пальцы случайно соприкасались, когда их взгляды встречались — Кирилл чувствовал это кожей.

Словно эти двое — два магнита.

Никольская получит сердечный приступ, когда воочию увидит свою дочь, по уши влюбленную в кого-то с рыжими волосами и фамилией Воронов. Она не умеет мириться с тем, что что-то в этой жизни может идти не по ее великому плану.

Ати и Вик говорили, что Кирилл и Василиса похожи. Именно по этой причине им сложно выносить общество друг друга.

Кирилл же считал, что друг просто женился на стерве.

Спустя несколько часов, когда за окнами клиники стемнело, а Ати уехала домой, чтобы подготовить комнату Фила к возвращению, Кирилл услышал стук каблуков по мраморному полу.

Этот разговор давно ждал своего часа.

Василиса появилась в коридоре. Не посмотрела в сторону шикарных диванов, кофе-автомата и столиков. В белоснежном брючном костюме и таком же пальто она вышагивала в сторону палаты.

Он медленно поднялся. Пересек коридор. Заблокировал рукой вход в палату прежде, чем она успела сделать шаг.

— С дороги, Кирилл. Там моя дочь, — она задрала свой нос и сложила руки на груди. Как и в юности, Василиса Никольская вызывала в нем только один вопрос: что, Бога ради, Вик нашел в ней? И что теперь его сын нашел в ее дочери?

Но как бы там не было… Неприязнь много лет нуждалась в искоренении. Проблема была в том, что Никольская оказалась самой злопамятной стервой, которую он когда-либо встречал.

— А еще там мой сын, Никольская. И они уже спят.

Это был их общий прикол. Он не называл ее Бестужевой, зная, что ее это раздражает.

— Я просто хочу отвезти ее домой. Ей нужно есть, спать и ходить в школу.

— А может спросишь, чего хочет твоя принцесса? Или ты, как всегда, знаешь лучше?

Что-то в его словах заставило ее вдруг сдуться, как проколотый воздушный шарик. Обхватить себя за плечи. И сделать шаг назад.

— Это дочь твое друга, Кирилл. Ты обещал, что не допустишь этого.

— Я обещал, когда думал, что он — моя копия двадцатилетней давности.

— Хочешь сказать, что это не так?

— Мой сын, — Кирилл говорил медленно, будто пробуя каждое слово на вкус, — таскается в деревню тренировать детей. И не говорит мне, потому что считает, что я не оценю его прогулы в гимназии ради благотворительности.

Он видел, как её пальцы впились в рукава пальто.

— Думаешь, это в моём стиле? — Горькая усмешка искривила его губы. — Он не ел и не спал, пока она была в Пекине. Филипп говорит кучу глупостей, но... Это не делает его плохим. Не заставляй его расплачиваться за ошибки отца.

Василиса отступила ещё шаг. И еще.

Развернулась и, подойдя к дивану, обессиленно опустилась на него. От Никольской Кирилл никогда не ждал откровений или понимания, но, возможно, ей тоже давно нужно было сказать вслух, кем на самом деле она его считает.

— Она моя дочь, понимаешь? Я будто вынуждена смотреть, как твоя копию заставляет мою пройти через свои самые большие страхи еще раз. Только она слабее, Кирилл. А твой сын…

Кирилл сел рядом.

— Прости.

Секунда.

Две.

Три.

— Говори конкретнее.

— Прости за то, что использовал тебя против Вити. И против его принципов.

— Это все?

— За свою подружку и за то, что заставил ее участвовать в игре.

— Карина. Ты даже не помнишь ее имени.

— За галерею.

— Мы год приводили дела в порядок после. Ладно, знаешь, хватит…

— За дочь. Я действительно не знал всю их историю в школе.

Но Кирилл уже не мог закрыть рот. Было кое-что, за что он должен был попросить прощение много лет назад.

— Хвати, Кирилл. Закрой… — Василиса резко подняла руку, словно пытаясь физически остановить поток его слов.

— За то, что подложил под Кая. Я не ожидал, что он так далеко зайдет.

Снова тишина. Будь она его другом — он мог бы ее поддержать. Но она двадцать лет не оставляла попыток испортить ему жизнь. И она приватизировала его лучшего друга.

— А не в этом ли был смысл?

— Нет. Ты должна была влюбиться. Все должно было быть… Проще. Или сложнее. Для тебя сложнее, если четно.

— Если бы в то утро Вити не было бы дома… Если бы я была одна…

— Но он был. Все закончилось хорошо. Для всех. В конце концов, я стал вашим Купидоном. А мой Купидон после прочистил мне мозги.

— Тебе повезло с Атанасией.

— А тебе – с моим другом.

— Прости, что все это время подсовывала молочку. - Она фыркнула, и вдруг уголки её губ дрогнули. Отлично. Она веселится от признания в отравлении. В этом вся Никольская.

— Спасибо, что не яд, — Кирилл беззлобно усмехнулся в ответ.

Тишина. Затянувшаяся пауза, в которой слышалось только гудение больничных аппаратов.

— Кирилл. Мы оба знаем, что злопамятные, так?

— Интересно начало.

— Что ты собираешься делать? — Василиса спросила прямо.

— Это школьная игра, Никольская. — Кирилл махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Я не настолько мелочный, чтобы сводить счёты с ребёнком, который неудачно толкнул мое сына.

Она встала, поправила складки пальто и посмотрела на него сверху вниз.

— Марк Лукин. Филипп вряд ли признается, — продолжала она, — но поговори с моей дочерью за завтраком.

— Ты манипуляторша, Никольская.

— Мстительная манипуляторша, — поправила она. — Мы оба знаем, что Вик и Ати убили бы за своих детей.

— Но смерть — это слишком легко, — прошептал Кирилл. Все таки Атанасия права: они с Никольской похожи. Василиса кивнула, уже отходя к выходу.

— Присмотри за ними, Воронов! Только без глупостей!

— С пополнением, Никольская! — В спину ей весело выкрикнул Кирилл. — Я заделаю дочку, и она соблазнит твоего сына. Готовься!

Василиса даже не обернулась, но в приглушенном свете больничного коридора Кирилл Воронов увидел ее средний палец.

Филипп

Они переименовали наш чат в «Банда хромоногих». Придурки, а?

Макс скидывает фотки с Кубком. Дима — фотки с конспектами. Я валяюсь на больничной койке, залипаю в телефон и жду вечера, когда можно будет уехать домой.

Осталась пара часов до выписки.

Дима: контрольная через неделю. Тебе даже на домашнем обучении придется ее писать

Я перевожу взгляд на свою ногу. Гипс. Бинты. Недавно убрали дренаж. Да, точно, мне же вообще «не все равно» на эту контрольную.

Филипп: Спасибо, что напомнил. А то я чуть не начал думать, что у меня есть дела поважнее

— Можно?

Дверь приоткрывается, и я лениво отрываю взгляд от телефона, ожидая очередного визита врача. Но вместо белого халата — знакомый силуэт. В черном бомбере, спортивках и кроссах. Явно с тренировки.

Серьезно?

— Нет, — бросаю, не скрывая раздражения. Но придурок, естественно, игнорит. Закрывает за собой дверь, проходит и вальяжно опускается в кресло напротив моей койки.

— Спасибо за приглашение.

Мне хочется швырнуть в него подушкой.

— Ты глухой? — Резко подтягиваюсь на руках, стараясь сесть. Нога ноет от такого движения, но я не дам ему видеть, как мне не по себе. — Проваливай.

Марк не шевелится. Ну, хоть на костыли у кровати не пялится. Только достает что-то из кармана и медленно раскачивает перед моим лицом.

— Я с подарками. — Голос у него слишком довольный. — Если не будешь дерзить отдам. Будешь — оставлю себе.

— Засунь свои подарки… — начинаю, но блеск металла сбивает с мысли. Ключи. Он крутит их между пальцев, и серебряные кольца логотипа сверкают в лучах редкого питерского солнца.

Черт. Я узнаю эти ключи из тысячи. Как?!

— Я проспонсировал твою свободу, прикинь? — Марк приподнимает бровь, наслаждаясь моментом. —Попросил друга выкупить ее, а потом переоформил на себя. Так что будь вежлив. Поговори с наставником.

— Не понимаю…

Может, я все таки ошибся? Может, у него просто тоже авдюха?

— Как я раньше не замечал, какой ты тупой, — Марк выдает мне мою же фразочку, но без злости. Так, дежурный подкол. А после, откинувшись на спинку, переводит взгляд на панорамное окно сбоку.

— В дувух словах? Когда ты пришел в «Легион», я увидел в тебе себя. Только ту версию себя, которой повезло родится в нормальной семье. Нет бабла на кроссы — так ты сказал на игре? Да, Фил, именно так и было всю мою жизнь.

Пауза. Его пальцы беспокойно барабанят по подлокотнику.

— Я не перевариваю золотых деток вроде тебя, но с тобой было весело, признаю. А потом ты щелкнул пальцем и решил свалить. — Поворачивается ко мне, и в его глазах что-то странное. Не злость. Не та ненависть, к которой я привык. — Тебе это легко. Продал тачку, заплатил и все.

Мой мозг сейчас не особо способен решать сложные задачки, но сложить два и два я могу. Марк тоже хотел бы свалить. Прямо сейчас я отчетливо это понимаю. Возможно, это и есть причина, по которой он стал тренером — ему тоже не хватает обычного баскета. Просто игры. Не спорта.

— А тебе сложно?

Он игнорирует вопрос.

— Рядом со мной никого не было, когда я попал в «Легион».

Я продолжаю давить.

— Если ты смог купить тачку, почему не можешь заплатить неустойку и рвануть в свои Штаты?

Марк усмехается. Наклоняет голову к плечу и изучает меня, как экспонат на выставке.

— Наши обязательства сильно отличаются, Филипп. Только чудо мне поможет.

Внезапно бросает ключи. Ловлю на автомате.

— Возвращаю. При одном условии… — Взгляд падает на мою загипсованную ногу. — Зачем ты это сделал?

Да кто бы сомневался. Всем интересно. Но знаем только мы втроем: я, Димас и Макс. Ну, Цербер, возможно, догадывается, что это была не самая обычная игра. И я расскажу Авроре. После того, как смогу ходить сам. Без помощи костылей и ее рук.

— Кубок хотел, — пожимаю плечами, стараясь сохранить безразличное выражение. Голос звучит ровно, будто обсуждаю погоду. — Почему возвращаешь?

— Не-не-не, — Марк качает головой, губы растягиваются в улыбке. — Время твоих вопросов вышло. Серьёзно, Воронов, зачем?

— Я же говорил. Получаю всё, что хочу. Любой ценой.

— Говоришь как настоящий легионер.

— Это легионеры говорят, как я, — парирую, чувствуя, как уголок рта сам собой дёргается вверх в ответной улыбке.

— А теперь без шуток. Зачем? Ты же не рассчитывал, что я реально поведусь на эту браваду?

Смотрю в окно, где редкие солнечные лучи предвещают наступление весны.

— Без шуток, Марк. — Поворачиваюсь к нему, нарочито медленно. — Тебе не понять. Я же предупреждал. Я тот самый избалованный эгоистичный придурок с золотой ложкой в известном месте. Не ищи во мне сложностей. Их нет. Мажоры вроде меня не работают с логикой, детскими травмами или прочей ерундой, которую ты пытаешься во мне разглядеть. Всё проще.

Делаю театральную паузу, наслаждаясь моментом. Марк застывает. Его лицо — идеальная маска, но я вижу, как дрогнула нижняя губа. На секунду.

— Моя левая пятка захотела получить Кубок в последней школьной игре. И получила. Таковы детки обеспеченных предков. Наш каприз — закон для остальных.

Марк уходит. Откидываюсь на подушки, закрываю глаза. И сам не верю в то, что такой придурок как я реально это сделал. Конечно, не из-за дурацких «хочу Кубок».

Боже, конечно, нет. Я же не идиот. Поправка: я не бессердечный идиот. И не эгоист. Впервые в жизни я точно уверен в том, что я — не плохой человек.

За десять минут до игры с «Орлами»

Затягиваю шнурки, думая о том, как предупредить парней: игра будет жесткой. Лукин не умеет по-другому. Школьные соревы могут перерасти в войну. Или лучше не пугать их?

Дверь распахивается в тот момент, когда встаю и хочу как-то настроить их.

Директриса стоит на пороге. В раздевалке моментально стихает.

— Все, кроме выпускников, выйдите, — говорит директриса тихо, но так, что никто не смеет ослушаться.

Через секунду в помещении остаемся только мы трое: я, Димас, Макс.

Дверь закрывается.

Ольга Михайловна медленно, будто каждое движение дается с трудом, подходит к скамейке и садится. Её руки сцеплены на коленях так крепко, что пальцы побелели.

— Я знаю, что не имею права требовать. Но мне нужен этот Кубок. Не гимназии.

Мы молчим.

— Спонсоры дадут деньги, если мы выиграем.

Она поднимает глаза. В них океан каких-то непонятных мне эмоций.

— Они пойдут на лечение детей. То, что писал Глеб Соколов... — она сжимает губы, — правда. Я действительно использую «Альму» в своих целях.

Макс резко отворачивается к шкафчикам. Теперь понятно, почему он всегда так странно замолкал, когда речь заходила о директрисе. Ему вообще сложно поддерживать темы о тяжелобольных людях.

— Есть фонд... — продолжает она, и слова падают, как камни. — Для помощи тяжелобольным детям. Для тех, кому нужны пересадки органов... Операции... Длительные курсы терапий.

Я чувствую, как что-то тяжелое и горячее подкатывает к горлу.

— Почему вы нам это говорите? — спрашиваю, хотя уже догадываюсь.

Ольга Михайловна встает. В её движениях нет привычной уверенности. Только усталость.

— Потому что вы — те, кто может это сделать. — Она смотрит прямо в меня. — И потому что там... мой ребенок. Там много детей. И всем нужны деньги.

За дверью уже слышны крики болельщиков, но здесь, в раздевалке, время будто остановилось. Директриса уходит. А я так и не решился сказать ей, что у нас проблемы с победой.

Макс только смотрит в пол. Знаю, как ему тяжело, когда речь заходит про неизлечимые болезни. Димас первым нарушает молчание.

— Ну что, капитан? Сыграем?

Максим ничего не говорит. Просто смотрит так, что у меня внутри все переворачивается.

— Сыграем.

Не просто за Кубок. За что-то гораздо более важное.