Глава 8

Все решает хайп.

И не только в интернет-продажах.

Дэн Льдов

Началось все с того, что Галина Федоровна попросила зайти к ней в кабинет. И уже там, в приватной, но далекой от приятной обстановке мне и сообщили, что некая Дана Владимировна Убий своим поведением и непрофессиональными действиями дискредитировала все родильное отделение.

– Вот заявление от Ксении Львовны Жгутовой, нашей контрактной пациентки… – начала зав. отделением, выкладывая передо мной лист.

Там черным по белому было описано, какая я нехорошая женщина и отвратительный врач, ранивший тонкую душевную организацию роженицы. А еще, помимо прочего, по заверению Заиньки Львовны, Дана Убий была безграмотной шарлатанкой, которую к родильному отделению нельзя подпускать ближе, чем на пушечный выстрел.

Прочитала, ознакомилась.

– Оперативно, – единственное, что произнесла вслух, стараясь хотя бы внешне выглядеть уверенной. И твердой, как просроченный пряник. Внутри меня все кипело.

– У ее мужа юридическая контора, так что он постарался, – тоном «задолбали» произнесла начмед. – Но это еще не все. Жгутова поспешила ославить нас на весь интернет. В обед ко мне журналисты придут. Буду объяснять, почему врачи моего отделения позволяют себе нецензурщину. Причем в лицо пациенту.

– По поводу моих действий претензии есть? – холодно осведомилась я.

Выпрямила спину настолько, что она наверняка могла посоперничать с линейкой. Как будто и не было ночного дежурства и усталости.

– Есть, но не у меня. А у Жгутовой. Но историю родов ты заполнила подробно, потому можешь быть спокойна, я тебя отмажу.

Кровь застучала в ушах, я стиснула зубы. Это «отмажу» было хуже пощечины. Хотя бы потому, что «прикрывать» было не от чего. Я все выполнила как надо. Без врачебных ошибок и погрешностей.

Начмед смерила меня сердитым взглядом и припечатала:

– Сейчас напишешь мне объяснительную, а потом пойдешь в палату к Жгутовой. И извинишься. За свое поведение. А еще объяснишь ей, почему делала каждую манипуляцию, почему назначила именно такую дозу каждого из препаратов.

Да-да. А еще в ногах поваляюсь и поцелую в тапки.

– Зачем? – Я подняла на начальство холодный взгляд.

Еще немного, и я уже не смогу изображать ледяную глыбу, потому как внутри меня все бесновалось. Клокотала злость, грозя выплеснуться наружу и снести к чертям собачим все вокруг.

В этот миг я ненавидела всех. И начмеда, которая хоть дурой и не была, но и смелой – тоже. Трусила. Держалась за свое кресло руками, ногами и зубами. И заиньку, решившую, что раз у нее деньги, то ей позволено все. И ее слабонервного безвольного супруга, исполнявшего любой каприз избалованной наглой стервы. И интернет, и СМИ. Их тоже. Свора псов, готовых накинуться на любую новость и раздуть из нее сенсацию. Вот, мол, какие у нас в стране отвратительные врачи, учителя, коммунальщики… и далее – подставить нужное из длиннющего списка. Лишь власть эти акулы пера хают осторожно и с оглядкой.

– Затем, чтобы Жгутова не стала поднимать еще больший скандал. Затем и будешь ей все разжёвывать.

– Нет, – отрезала я.

– Нет?! – взбеленилась начмед. – Ты в моем отделении сколько? Пять лет? А я пятнадцать! Поэтому делай, как тебе говорят.

Последние слова она буквально проорала, а потом положила передо мной лист бумаги и ручку. Ну я и накатала. Не объяснительную, правда, а заявление на увольнение.

Когда начмед его прочла, то я поняла: до этого она не орала. Так, репетировала.

– Сопля зеленая! Что, забыла, как сюда никчемным интерном пришла, как тебе руки ставили? Научилась и удрать решила? А вот хрен! Я тебя просто так не отпущу, паразитка ты этакая!

Она начала с остервенением рвать мое заявление на мелкие клочки.

Думала, кинет мне в лицо. Нашей Галине Федоровне порою были свойственны театральные жесты. Но нет. Она зашвырнула все в корзину. А потом достала из недр нижнего ящика стола сигареты и закурила. Прямо у себя в кабинете, хотя обычно гоняла всех даже за запах никотина. Начмед явно нервничала, причем сильно и в открытую.

– Значит, так, Убий, – начала она, пристально глядя мне в глаза. – Сейчас ты забудешь о своем ребячестве. Я – о том, что, возможно, проявила излишнюю… – она на миг замолчала, словно подбирая слова, – бдительность. И мы поговорим. Спокойно. Без истерик и криков.

Вместо ответа я начала медленно подниматься. Говорить не о чем.

– Сядь. И выслушай меня, – приказала начмед.

Я и не подумала подчиниться. Но вторая ее фраза заставила меня, уже шагнувшую в сторону двери, остановиться:

– Между нами. Ту жабу я бы и сама послала. С превеликим удовольствием и еще похлеще, чем ты. Но я знаю, что такое дерьмо, как она, потом затрахает весь мозг. Проверками, прессой, еще какой-нибудь фигней. Ей же, мерзавке, заняться нечем, со скуки бесится. Не успокоится, пока на голову не выльет тонну дерьма. И это тоже часть нашего врачебного ремесла, Дана, – устало закончила она.

Затем, словно опомнившись, поискала глазами пепельницу. Таковой, естественно, не было. Потому что Галина Федоровна официально не курила. Зато преотлично могла рассказать о вреде никотина. Но не рассказывала, не читала нотаций. Зачем? Врачи, как никто другой, знают о том, что сигареты делают с легкими, с сердцем, с надпочечниками в конце концов. И не только знают – каждый видел в анатомичке не раз и не два. И все равно курят. Посему начмед лишь гоняла нещадно тех, кто вздумал подымить за углом.

И вот сейчас она передо мной позволила себе слабость и, не найдя, куда девать результаты оной, скривилась, а потом стряхнула пепел в чашку из-под кофе.

– Довела меня, засранка, – уже незлобиво проворчала она. – Я, между прочим, месяц как в завязке была… – Она выдохнула и еще раз с наслаждением затянулась. – Мы обе погорячились. И ты, и я. Поэтому давай так: ты сейчас пишешь заявление на отпуск…

– Какого… – начала было я, имея в виду отнюдь не «числа», а «хрена».

– Такого, – перебило понятливое начальство. – Отдохнешь, выспишься, успокоишься. Заодно и шумиха, поднятая этой тупой овцой, поутихнет.

Я проглотила смешок. Эпитет, коим наградила элитную пациентку Галина Федоровна, еще недавно оравшая мне о сдержанности, подходил гадкой Жгутовой куда больше остальных. Заинька, Львовна, Леопардовна, овца тупая… Прямо зоопарк в одном флаконе.

– А головомойку из министерства и журналистов я как-нибудь переживу. Так что давай… чеши, в смысле пиши. – Начмед посмотрела на меня в упор. Словно через оптический прицел.

Я все еще стояла посреди ее кабинета. Шаг к двери? Или к ее столу?

Проще всего уйти. Потому что осточертело. Но нужно платить за квартиру, еду… Ведь новое место – его еще найти надо. Да и какой бы я ни была уставшей, измотанной, издерганной, нервной, невыспавшейся, я понимала, что в чем-то Галина Федоровна права. Хирургов учат многому. Анатомии, физиологии, реанимации, эндоскопии… А еще – умению быстро реагировать и терпению. К тому же был у нашего родильного большой плюс. Нет, не обшарпанные стены, не видавшее виды оснащение. Люди.

Я сделала шаг. К столу. А потом села и написала заявление. Сегодняшним числом. Начмед едва дождалась, когда я поставлю последнюю точку.

– Вот! – удовлетворенно сказала она, буквально выдернув лист из моих рук. – И чтобы думать не смела мне увольняться. Ступай.

И я ушла.

В ординаторской, когда мы со Светланой Игоревной делили последний чайный пакетик на двоих, она невзначай спросила:

– Сильно орала?

Я лишь кивнула, а потом добавила:

– Я даже заявление на увольнение написала…

– Которое уже наверняка в мусорном ведре, – с усмешкой подхватила неонатолог. Она, казалось, обладала даром предвидения.

Давно перешагнувшая рубеж в шестьдесят, и посидевшая в кресле начальства, и сходившая на заслуженный отдых, чтобы вернуться обратно, Светлана Игоревна не боялась уже ни начальства, ни новой пенсионной реформы, ни журналюг, ни, наверное, конца света.

– Откуда знаете?

– Скорее предполагаю. Галина этот коллектив долго собирала. Как ювелир, камешек к камешку подгоняла. Потому и разбрасываться кадрами не будет. И просто так толковых, тех, которых здесь вырастила, на сторону не отдаст. А у тебя руки для скальпеля созданы. И чутье, буквально ведьмовское чутье.

Вот только мне даже от похвалы не стало легче. Злость хоть и улеглась, свернулась в моей душе змеей в кольцо, опустив лобастую голову на кончик хвоста, но никуда не делась.

Домой я пришла ближе к обеду. И черт меня дернул залезть в интернет. В личных сообщениях увидела присланную кем-то ссылку на форум… Мое имя полоскали знатно. Со смаком. Такое ощущение, что обидела я не одну роженицу, а сразу целый взвод. И когда только успела?

Злость непонятным образом переросла в обиду, я выключила телефон и пошла к Шмулику.

– Дай подушку, – вместо приветствия попросила я.

Моя, разорванная грабителями, ныне квартировала на помойке.

– Зачем? – удивился сосед.

– Буду в нее плакать, – огрызнулась я.

Шмулик с подозрением покосился на меня, но все же поделился. Спустя четверть часа он осторожно заглянул ко мне и, увидев, что я не сплю, а сижу на кровати и методично боксирую синтепон, полностью просочился в комнату.

– Я слегка по-другому представлял себе женские слезы, – пробормотал Шмулик, задумчиво почесывая подбородок.

– То женские, а это – врачебные.

– Расскажешь? – Сосед присел на край кровати.

Пришлось повторять свою историю на бис.

– И чем ты намерена заниматься в отпуске? – заинтересовался Шмулик.

– Ну, сначала я выпью кофе, а там… как фишка ляжет.

– Лучше бы тебе для начала самой лечь. И без кофе, – с этими словами у меня аккуратно отобрали подушку.

– Наверное, ты прав. – Я упала на кровать и уставилась в потолок. Едва деверь тихо закрылась, как я отрубилась.

Дэн

Голова гудела. Задачка, которую подкинули нынешние заказчики, была не из легких, сроки – сжатые. Зато и оплата соответствующая.

Чтобы отвлечься, глянул на свою «подработку» и присвистнул. Сообщения, комментарии на стене под постами у «Многопрофильной больницы…» оказались буквально завалены гневным спамом. То, что работала пара копирайтеров и бот, было понятно по похожей стилистике сообщений. Да и временные интервалы – хоть часы сверяй. И везде упоминалась Дана.

Я потянулся к телефону. Догадаться, кто заказал ей черный пиар, было несложно. «Жертва» – некая госпожа Жгутова. Запустил поиск. Любые упоминания о жизни, увлечениях, друзьях этой «несчастной пациентки». Через полчаса я буду знать о ней даже то, что сама Жгутова давно и прочно забыла. Пока компьютер рыл информацию, я набрал Дану. Надо же узнать, что случилось на самом деле.

Механический голос в трубке сообщил, что абонент – не абонент. То ли она отключила телефон, то ли просто сел заряд. Но, так или иначе, дозвониться не вышло. А через полчаса – обсуждение с командой нового проекта. Позвонил Шмулику. Тот ответил почти мгновенно.

– Как там Дана? – осторожно поинтересовался я.

– Да лежит в слезах. И орет. Но не переживай, это у нее по работе.

– В слезах? – Показалось, что ослышался.

– Ну, я фигурально. На самом деле она не плакала, только ругалась. И еще едва не порвала мою подушку, пока боксировала.

– А ты в курсе, что случилось? Я не могу до нее дозвониться.

За «фигурально» Шмулика хотелось придушить. Совсем не фигурально и как минимум два раза. Но увы. Во-первых, нужно было узнать, что произошло у рыжей. А во-вторых, убить по видеосвязи было проблематично.

Спустя десять минут, тонну моих нервных клеток и пару миллиметров стертой зубной эмали я узнал обо всем. Мог бы и быстрее, но сын избранного народа любил выражаться витиевато и иносказательно. Зато весьма красочно, как будто сам и ребенка принимал, и рожал, и орал благим матом в зале.

Дверь распахнулась, брякнув о стену, и в кабинет диким мустангом ворвался Макс.

– Дэн, ты идешь? Совещание же!

Дизайнер от бога был полон оптимизма, энтузиазма и желания поскорее начать и закончить. От нетерпения разве что копытом не бил. Судя по засосу на шее, где-то на просторах загазованных городских прерий его ждала очередная горячая кобылица.

– Подожди минуту. – Я оторвался от трубки, из которой несся нескончаемым потоком голос Шмулика.

От криков и родов тот уже плавно свернул на себя и теперь что-то рассказывал про «редкий, уникальный и ценнейший манускрипт», с которым сейчас работал.

– Если прихода начальства на совещание ждать, как чуда, то начальство обязательно придет и начудит… – авторитетно заявил Макс и выскочил в коридор, натренированно увернувшись от полетевшей в него ручки.

Оборвав на полуслове песню Шмулика, лившуюся из динамика телефона, я вышел следом.

На совещании, которое и совещанием-то было условно, скорее – мозговым штурмом, пришлось всей командой усиленно потеть мозгами. На этот раз задача была сложной. И интересной. Не вывести ноунейма в топ, не раскрутить очередного блогера, а всего лишь совершить невозможное: заставить нашего человека покупать то, что он привык брать на халяву.

Ладно простые обыватели, но даже крупные звезды отечественного шоу-бизнеса порою предпочитали не оплачивать труд фотографа, а красть его работы для обложки своего альбома.

Потому проект с отечественной платформой «Лейри. Ру» оказался провальным. За десять лет существования этого российского фотобанка, самого крупного и «почти единственного», об его раскрутку обломали зубы даже матерые волки рекламного дела.

Создатели платформы, доходы которых практически равнялись расходам, уже хотели плюнуть на гиблое дело, но решили рискнуть рекламным бюджетом в последний раз. Рискнуть по-крупному, поставив на кон существование своего детища.

Да, международные фотостоки – совсем другое. В Европе и в Штатах фирмы, зашуганные судебными исками до дрожи в коленках, предпочитали составить тысячу и одно соглашение, прежде чем пустить изображение в крупную рекламную кампанию. У нас же страна непуганых пиарщиков. И в таких условиях приучить платить за работу фотографов… Тяжело. Но не невозможно.

Мы всей командой сидели за одним столом.

– Подключить крупных блогеров? Пусть пара из них напишет, что теперь его фото можно купить на «Лейри»? – предложил Архаров. Он знал об инстаграме всё и даже больше. Но главное, виртуозно умел пользоваться этими знаниями. – Чтобы имя стока было на слуху у новичков фотолюбителей.

– Подкинуть в группы фотографов, в их чаты и тусовки якобы инсайдерскую информацию о том, сколько получают те, кто выкладывает свои работы только на стоке Лейри, так сказать, эксклюзивно? – раздался голос Макса. – А для дизайнеров инфу, что там самые низкие цены.

– Запустить массовую скрытую рекламу в отзовики? – робко подал голос один из новичков, Мамаев.

Старички спрятали улыбки: салага. Его еще учить и учить.

– Предлагаю избирательную рассылку, – произнесла между тем Лара Ведьмина, задумчиво крутившая ручку тонкими длинными пальцами.

Вроде бы и негромко сказала, но так выразительно, что к ее голосу невольно прислушались.

– И кому рассылать?

– Свадебщикам, – пожала она плечами. – Огромный пласт фотографов, которые могут снимать хорошо, но не выкладывают свои работы на стоки. Не выкладывают по разным причинам: нет времени, не знают как, не представляют, что на этом можно заработать. Именно они могут создать гигантскую базу уникальных профессиональных фотографий. А за эксклюзивными недорогими фото придут и покупатели.

Я слушал. Принимал одни идеи и отметал другие. Управлял своей командой, заставляя мозги каждого работать на полную катушку, до закипания. Я был в своей стихии, отдаваясь любимой работе. Но сегодня… что-то неуловимо изменилось. Что-то… Но что? Вашу ж мать… Я считал время! А еще вспоминал рыжую, которой сейчас точно не должно быть в моей голове. Мысли тревожили, будоражили и дико мешали.

Вокруг кипели жаркие споры, выдвигались безумные на первый взгляд идеи. Все, чтобы сделать российский фотосток не просто известным, но и поставить его вровень с зарубежными, вывести на новый, международный уровень. Раньше в такой атмосфере я с головой погружался в новый проект, полностью в нем растворялся. Но теперь… Нет-нет да и чудилось дыхание осени, запах опавших ярких кленовых листьев и рябины, корицы и спелых яблок. Запах рыжей.

Было уже десять вечера, когда все выдохлись. В зале наступила тишина.

– Отлично, – резюмировал я. – Архаров, на тебе соцсети. Макс, ты займешься дизайнерами. Ведьма, на тебе текст и твои свадебщики.

– Я не ведьма! – тут же возразила Лара, которая ненавидела, когда сокращали ее фамилию.

– Ага, ага. Ты только умеешь отлично проклинать, лопаешь тортики за четверых и не толстеешь. И однажды едва не сгорела на костре. Конечно, ты не ведьма… – не удержался Макс.

И тут же получил затрещину. Правильно! Намек, сопровождаемый подзатыльником, понимают быстрее.

– То был не костер, а диван, на котором какой-то идиот оставил непотушенный окурок! – парировала Лара. – А я всего лишь сидела рядом. К тому ж его моментально залили!

Я не стал обращать внимание на сладкую парочку: они так цапались уже лет пять. Впрочем, шипели друг на друга исключительно по нерабочим вопросам, что меня вполне устраивало.

– Сегодня вечером всем пришлю детальный план.

– Отлично. – Архаров откинулся на спинку стула. – С чего начнем раскрутку?

– Со скандала, – усмехнулся я. – Создадим судебный прецедент, когда за украденное фото впаяют судебный иск.

– И это фото будет с «Лейри», – щелкнул пальцами Макс.

– Естественно. – Я встал и уперся ладонями в стол, нависнув над ним. – Дело получит большой резонанс…

Обыватель и не подозревает, что его вниманием управляют. Что его заставляют запоминать имена брендов, подавая это под соусом новостей. Порою искусственно созданных новостей, но так похожих на правду.

Он слышит их из уст блогеров и ведущих, видит в ленте и на страницах друзей. В репостах, отзывах, комментариях. Не задумывается, что большинство информации, которая нас окружает, – это реклама.

– На сегодня все. Совещание окончено, – выдохнул я.

Комната начала быстро пустеть, и через минуту в ней остались лишь я и новенький.

– А что делать мне? – смущенно спросил Мамаев.

– Сейчас? Идти домой! – Я устало потер виски. – А с завтрашнего дня на тебе остаются конченые клиенты.

– Может, ключевые? – растерянно переспросил он.

– Нет, – с напускной суровостью отрезал я, не посвящая, что в нашем случае это одно и то же.

Мамаев ушел, на часах высветилась половина одиннадцатого. Уже поздно звонить рыжей. Но вот заехать… Тем более что ключ у меня есть. Не зря же менял замок.

Сегодня я был на машине. Представительский черный лексус всем хорош, кроме одного: байк мне нравился больше. Но двухколесный – для души. Ибо руководителю компании приезжать на деловые встречи на нем несолидно.

Да и в зимние морозы… Не то чтобы гонять по городу в минус тридцать было совсем нереально. Но я дружил с головой. Хотя бы иногда, но дружил. Один асфальт чего только стоил. Если в сухую морозную погоду гоночная дождевая резина хорошо его держала, то лед и шуга моментально отправляли в офсайд. Шиповка, конечно, спасала на льду, но на голой дороге начинала дико скользить. Добавить к этому вечно замерзающий радиатор и дроссельные заслонки. Ну и самое главное – падения. Если ездишь зимой, с ними нужно смириться, как с неизбежностью.

В общем, зима и байк – это для тех, кто не просто силен духом, но и слегка бессмертен. Я к ним не относился, потому зимние дни мой байк коротал в гараже. А иногда не только зимние. Сегодня, например.

Я покрутил в руках ключи. Если приеду к рыжей на лексусе, у нее могут возникнуть ненужные вопросы. Я заметил ее удивлённый взгляд, остановившийся на надписи, что красовалась на резинке моих трусов. Сомневаюсь, что в нем был эротический интерес, скорее уж подозрение.

Так что я засунул ключи обратно в карман и пошел в сторону метро. Сегодня Дэн Льдов будет бедным. Благо джинсы, футболка и пиджак вполне универсальны и не кричат о моем достатке.

К рыжей я приехал в половине двенадцатого. С пакетом молотого кофе, круассанами и мороженым.

Осторожно повернул ключ. Замок щелкнул едва слышно. В квартире было почти тихо и почти темно. Из комнаты Шмулика лился приглушенный свет, доносился странный скрип и стоны.

Комната рыжей была безмолвной и темной. Я осмотрел прихожую: растоптанные мужские ботинки, знакомые белые кроссовки, и все. Значит, гостей в доме нет. А ведь рыжая говорила, что у них с соседом только дружеские отношения! Демон ревности, не признающий логики и доводов разума, когтями вцепился прямо в мозг. К его визиту я оказался не готов. Мы с ним раньше никогда не встречались. Может, потому, что я не подпускал никого так близко. И эту чертову рыжую бы не подпустил, но она, зараза, сама проникла под самую кожу.

Проникла, а теперь стонала там под соседом. По спине словно кто-то прошёлся кнутом, от шеи и до поясницы. Мысль о том, что чужие руки сейчас трогают рыжую, чужие губы целуют, звезданула под дых, кулаки сжались до хруста. Ревность, ярость, ненависть ударили в голову, разметав все, что оставалось там разумного и цивилизованного. Я бесшумно прошёл по крохотному коридору, со странным злорадством оставляя на полу грязные следы.

Толкнул приоткрытую дверь, уже готовясь к тому, что должно предстать перед моими глазами. Мне нужно это увидеть. Запомнить. Это будет болезненным выздоровлением от рыжей. Но я привык знать правду до конца.

Дверь распахнулась и…

Я замер, словно с разбегу налетел на фонарный столб. Вид извивающейся голой рыхлой спины Шмулика, его дергающийся вверх-вниз толстый зад и хриплые стоны потрясли меня до глубины души. Упертые по сторонам руки дрожали, по дебелым бокам катился градом пот.

– Что ты делаешь? – вырвалось помимо воли. От облегчения, что рыжей в комнате нет, слегка потряхивало.

– Ху-де-ю… – пропыхтел Шмулик и снова дернулся, со стоном пытаясь оторвать свое упитанное тело от пола. – От-ж-ж-жимаюсь…

Вот оно что. Не знал, что отжимания могут выглядеть именно так.

– А ты… – Он поднял на меня взгляд. Со лба текло, мокрые волосы липли куда попало, а красная рожа с выпученными глазами напоминала о сочетании раков с кипятком. Того гляди этого спортсмена удар хватит. – А ты… что… поду-у-умал?

– Что ты подрабатываешь диспетчером секса по телефону. Такие стоны, такие звуки… – насмешливо отозвался я.

О чем я действительно подумал, когда шагал сюда по коридору, Шмулику лучше не знать. И о том, что он висел на волосок от гибели, тоже. Первый раз в жизни я был готов убить в буквальном смысле слова. Порвать голыми руками, свернуть шею, месить кулаками чью-то плоть, превращая ее в кровавый кусок мяса. И если б рыжая с ним…

Так. Стоп. Выдохнуть. Ее здесь нет и не было, а я ревнивый псих, поругавшийся с мозгами. Шмулик и Дана просто соседи. Она не обманывала. Эта спасительная мысль была как глоток воздуха для вынырнувшего с глубины. Зато теперь я наконец понял, насколько болен. Болен ею, моей рыжей. Она сладкой отравой просочилась в вены и разнеслась по всему телу, впиталась в него – не выдерешь. Это уже очевидно.

При «проверке на верность» я еще ни разу так не бесился от мысли о том, что моя очередная сейчас стонет под кем-то. Стонет и стонет, эту списать, найти другую. Делов-то. А сегодня… Каких дров только что чуть не наломал, дойдя до первобытной ярости за пару мгновений.

– Ты… как… тут… ока… зал… ся… – Шмулик выплевывал из себя звуки, пытаясь бороться с гравитацией. Последняя с легкостью побеждала.

– Ключи от нового замка, – коротко отозвался я, не вдаваясь в подробности, что их мне дала не рыжая, а я сам взял.

– А… мне… хо… зяй… ка… – Шмулик все же рухнул животом на пол, растекся по нему, блаженно жмурясь, и смог нормально договорить: – …весь мозг вынесла. Где, мол, еще один ключ от комплекта? Я ей сегодня отвозил связку. Кстати, она очень расстроилась, почему этого не сделал ты… Так огорчилась, что у меня образовалась моральная травма.

– Орала? – с любопытством спросил я.

– Хуже. Если женщина орет – это хотя бы недолго. Голосовые связки от перенапряжения устают через полчаса. А если повезет, то она и охрипнуть может. Меня же угораздило нарваться на двухчасовую лекцию, после которой ощущение, что мозг выели чайной ложечкой.

– У меня есть кое-что для излечения моральных травм. – Я пошуршал пакетом, Шмулик встрепенулся и приоткрыл один глаз.

Предлагать круассаны худеющему человеку – изуверство. Поэтому я протянул стаканчик мороженого. Шмулик, увидев его, тут же заявил, что со сбросом веса он временно завязал.

– А где рыж… Дана? – исправился я в последний момент.

– Спит. Как после обеда отрубилась, так и дрыхнет. Но у нее всегда так после ночного дежурства. Она и до утра может проспать. Хочешь, ее разбужу, коли надо. Или ты сам…

Похоже, приезжать сюда было не самой блестящей идеей.

– Если человек тебе дорог, то ты дашь ему выспаться, – вздохнул я.

– Тогда какого черта вы устроили под моей дверью симпозиум? – чуть хриплый после сна голос заставил меня обернуться, а Шмулика и вовсе вздрогнуть.

В коридоре, прямо за мной, стояла рыжая, своим видом опровергая утверждение соседа о том, что она проспит до утра.

– Может, кофе с круассанами? – Я поднял пакет со сдобой чуть выше.

Она не успела ничего ответить, как Шмулик провозгласил:

– Знаешь, Дан, ты присмотрись к нему получше. Тот, кто приносит вместо всякой цветочной фигни еду, как минимум настроен на длительные отношения. Или того хуже: на серьезный секс.

– Муль, напомни, почему я тебя еще не убила? – вкрадчиво спросила рыжая, запуская руку в спутанные волосы.

– Потому что в квартире закончились яды, а тащить мой труп тяжело. К тому же он не влезет в мусоропровод, – педантично перечислил сосед, одновременно натягивая футболку и поглощая мороженое.

– Кстати, что за следы на полу? – чуть прищурилась она, всматриваясь в сумрак под ногами.

Это следы моей ревности. Но признаваться почему-то не хотелось. Не хотелось, но пришлось. Частично.

– Забыл снять кроссовки.

– Тогда возвращайся в прихожую и разувайся, – скомандовала рыжая, чуть сморщив свой нос. – А я пока вытру пол.

– Давай лучше я, – чувствуя себя ревнивым идиотом, предложил я.

– Будешь заметать следы? – усмехнулся Шмулик, который, кажется, что-то понял.

Догадливый, паразит. А ведь как искусно изображает, что витает в облаках и ничем, кроме своих манускриптов и кражи котлет, не интересуется.

– Уж лучше я уберу свои следы на полу, чем потом – на совести.

– А на ней-то кто у тебя их оставит? – вскинула брови рыжая.

– Угрызения, – произнес я, и губы сами собой растянулись в улыбке. Мне нравилось дразнить рыжую. Очень. – Ты даже не представляешь, какие явные следы этих самых угрызений будут на моей совести, если я позволю тебе в твоем состоянии еще и драить полы…

Правда, воображение сразу же нарисовало весьма заманчивую картину рыжей на коленях, узкую спину, изгиб ягодиц. Но кто из нас ни разу не сожалел о сказанном?