45. Хватит

23 мая, пятница

Сейчас мы, кажется, в равных условиях, потому что эмоции не контролирую ни я, ни Тим. Ни Лис, застывший неподвижной статуей. Он и бледный как статуя, это даже с татами видно. Больше я стараюсь на него не смотреть, но в голове настойчиво крутятся слова Полуяновой о том, что Князев поймёт, какая я, и решит, что такая, как я — ненормальная — ему не нужна.

Присутствующие кричат что-то, но все слова слились в сплошной неразличимый гул, среди которого громом гремит новое «хаджиме». Заглушая Ксенькин голос в собственном сознании, я продолжаю умышленно задирать Тимура:

— Я-то думала, что ты просто ему завидуешь, — из груди вырывается злой смешок, который Тим обрывает новым ударом в живот. — А ты, оказывается, просто его боишься!

Бью круговым в голову, но промахиваюсь:

— Я не боюсь его! — выплёвывает Тим, а его удар локтем в корпус приходится вскользь. — Я его ненавижу!

Ударяю коленом по ногам. Сбившееся дыхание мешает. Отвлекают мысли. Мы бьёмся паршиво из-за водоворота чувств, охвативших нас обоих. Но пока сэмпай не остановил бой, сочтя, что правила нарушили оба, используем предоставленную возможность.

— Понимаю. Тоже иногда его ненавижу, — согласно киваю я и бью Тимура локтем в грудь. — Но люблю сильнее.

Блин-малин. Третий, кому я признаю́сь в любви к Князеву — снова не он, а Шестаков. Но Тим морщится так, словно для него это признание равносильно удару.

— Потому и проиграешь! — рычит он. — Потому что идиотка, потому что выбрала не того, потому что предпочла сменить цвет с чёрного на белый!

Тим злится, бьёт с ноги, взяв хороший размах, но я успеваю увернуться и контратаковать.

— Ты привык считать, что всё в этом мире чёрное и белое, — нанося удары, я задыхаюсь, но продолжаю: — Но ты не прав — серого гораздо больше. И самый хрупкий мир лучше любой войны. Хватит.

Теперь его злость физически ощутима — электризуется, вспыхивает оголёнными проводами. Я хотела достать Шестакова, и я его достала. Удары становятся сильнее, резче, беспорядочней. У него больше нет тактики и нет спокойствия — он просто хочет отправить меня в нокаут.

— Не тебе это решать! — рявкает он. — Не ты это начала!

И он прав. Не я десять лет назад начала эту войну, эту бесконечную шахматную партию, продлившуюся с первого класса по одиннадцатый.

— Не я, — выдыхаю я. — Но я закончу.

С разворота бью ногой, попадая Тиму в голову. Удар получается достаточно сильным для того, чтобы Шестаков покачнулся, с трудом устояв на ногах.

— Ямэ! — досрочно останавливает поединок сэмпай и добавляет, шагая к нам: — Иппон[38].

— Я могу драться! — возражает мой противник, но Андрей Владимирович качает головой: — Не можешь, Тимур. Хватит.

И если он так сказал — возражать бесполезно. Шестаков понуро опускает голову. Позволяет тренеру взять нас обоих за руки и поднять мою, в жесте, обозначающем победу. Вопят болельщики. Те, кто ставил на Тима — с досадой, а те, кто на меня — радостно. Я ликую внутри, но не выражаю чувств, соблюдая принципы карате. Глазами ищу Лиса — это ведь именно он — мой хил и моя броня. Это ведь всё благодаря ему и для него. Для того чтобы он понял. Но его нет. Князев исчезает так же внезапно, как и появился, оставив лишь вопрос: почему тот, кто так хорошо меня знает, не чувствует, как сильно я люблю его?

— Отагай ни рэй, — командует Андрей Владимирович, и мы с Тимом застываем, выжидая, кто поклонится первым, и, вынуждая сэмпая повторить: — Рэй!

Только после этого кланяемся и пожимаем руки. Смотрим неотрывно глаза в глаза, без улыбки. Но злости нет. Потому что это тоже было в последний раз. Это конец. Всё.

— На сегодня для вас тренировка окончена, — тоже серьёзно произносит сэмпай. — По домам. И чтобы больше без драк.

Киваю, легко дав обещание, а тренер сверлит пристальным взглядом Тима, дожидаясь, пока он кивнёт. Мне же ждать этого смысла нет, поэтому первой ухожу из спортзала в сторону раздевалки, а толпа расступается передо мной, как льды перед атомным ледоколом. На самом деле я так тороплюсь, потому что надеюсь застать Лиса в коридоре, но коридор пуст.

Оказавшись в раздевалке, первым делом скидываю с себя мокрые от пота доги, щитки, перчатки, и запихиваю в сумку, мысленно делая заметку всё это перестирать и просушить. Хватаю бутылку с водой и пью с жаждой, которой позавидовал бы путешественник по пескам Сахары. Даже не сразу обращаю внимание на то, что в раздевалке больше не одна.

Полуянова стоит на входе, уперев руки в бока, и смотрит на меня со злобой.

— Ну? — выжидательно интересуюсь я, вытирая мокрые губы тыльной стороной ладони.

А Ксенька, наконец, объявляет причину своего появления:

— То, что он пришёл, ничего не значит!

— Правда, что ли? — хмыкаю я. — А мне кажется, что значит. И после того как сюда заявилась ты, я прямо-таки в этом уверена.

Полуянова сжимает кулаки и досадливо сопит: неужели на полном серьёзе думает ввязаться в драку с той, кто только что победил самого Тимура Шестакова? Не собираясь дожидаться, пока Ксенька придумает новые претензии, снова открываю бутылку — пить до сих пор хочется неимоверно. Пусть Полуянова думает, что хочет, мне до её философии дела нет. Но именно в этот момент с разницей в несколько секунд происходят сразу два события.

Первое: Ксенька ни с того ни с сего ударяет по бутылке, заставив воду из неё расплескаться во все стороны, но в первую очередь всё-таки на меня. Она намочила волосы, лицо и стекает холодными струями по телу. К счастью, вся одежда в сумке осталась сухой.

Второе: оказывается, что одежда в сумке осталась как раз не к счастью, потому что, воспользовавшись моей растерянностью, Полуянова хватает сумку и с отчаянным криком «теперь посмотрим, как ты выкрутишься, Ниса-крыса» вылетает за дверь.

Пару секунд стою на месте, ошалело моргая и приходя к осознанию неприятного факта: вся моя одежда и телефон только что покинули раздевалку вместе с Полуяновой, исчезнувшей в неизвестном направлении. У меня осталась только наполовину наполненная водой бутылка, от которой в сложившейся ситуации никакого толку.

«Посмотрим, как ты выкрутишься» — так она крикнула? Ох, как же плохо Ксенька меня знает. Выкручиваться — это не про меня. Я предпочитаю прямой путь, причём обычно это путь напролом и в один конец. Поэтому через пару секунд, громко хлопнув открывшейся дверью о стену, я вылетаю из раздевалки с яростным воплем:

— Полуянова, блин-малин!

Собираюсь нестись следом за ней и выбить из Ксеньки всю имеющуюся дурь, а заодно и свои вещи, но застываю. Как назло, именно сейчас коридор полон. Здесь теперь собрались ашки, вэшки, спортсмены с тренировки и даже Лис с Тимом, спорящие о чём-то у двери спортзала. В коридоре, блин-малин, все, кроме Полуяновой, которая мне нужна. И присутствующие тоже замирают с недоумёнными взглядами, уставившись на меня. Потому что на мне только белые хлопковые слипы и защитный спортивный нагрудник с пластиковыми чашками. И в общем-то, всё.

Я даже не знаю, кто опешил больше — все замерли одинаково неподвижно. Первым отмирает Шестаков. Он начинает смеяться. Нет, пожалуй, слово «смеяться» плохо описывает состояние, когда кто-то ржёт, как лошадь, сопровождаемая на живодёрню. Этот идиотский гогот запускает цепной реакцией шепотки, разговоры, смешки. Есть ли мне до них дело? Нет, мне до них дела нет совершенно.

Но ко мне, на ходу стягивая белую тенниску, уже направляется Лис, и шепотки прекращаются, а зрители, почуяв что-то интересное, замирают ещё раз, боясь пропустить новую сенсацию. Даже ржание Тима обрывается так резко, словно лошадь всё-таки благополучно до живодёрни добралась. Ко мне же как раз добирается Князев и молча, без лишних разговоров, надевает футболку на меня, не особо заботясь, попаду ли я руками в рукава. И только потом интересуется:

— Ниса, какого чёрта⁈

Только что я готова была рвать и метать, но от тенниски, доходящей почти до бёдер, знакомо пахнет летом.

— Мне нужно догнать Полуянову и отобрать мои вещи, — объясняю я слишком спокойно для той, кто десять секунд назад собиралась разобрать школу по кирпичику.

Лис тоже излучает такую невозмутимость, словно мы стоим на светском приёме в дорогих нарядах, а не полуголые посреди школьного коридора. На нём теперь только светло-голубые джинсы, а на мне только футболка, причём не моя.

— Тебе нужно вернуться в раздевалку, — доверительно сообщает он мне таким тоном, каким, наверное, в дурдоме принято с психами говорить.

Боюсь даже представить, что он обо мне думает. Злость отступила, и из-под неё, как одеяло из пододеяльника, уверенно пробивается смущение. Но его недостаточно, чтобы заставить меня сдаться.

— У Ксеньки моя сумка… — возмущённо начинаю я, но Князев осторожно оттесняет меня обратно в раздевалку и закрывает за нами дверь.

— Ксюша сейчас придёт, и сама всё тебе принесёт, Ниса, — Лис понимает, что убедить меня не так-то просто, и добавляет: — И извинится. Через пять минут. Только останься, пожалуйста, здесь, ладно?

Ксенька? Извинится? Ради такого я подожду. Тогда придётся отдать Князеву тенниску. Как он без неё Полуянову уговаривать будет? Но когда я начинаю стягивать футболку с себя, он торопливо опускает ткань обратно.

— Не надо, — Лис нервно сглатывает, и я начинаю подозревать, что план изначально состоял в том, что без футболки его аргументы в споре с Ксенькой будет более убедительным.

— Вернись потом, — прошу я, послушно усаживаясь на низкую скамейку. — После Полуяновой. За тенниской.

— Вернусь. — Он кивает, но, прежде чем уйти, несколько мгновений на меня смотрит, но взгляд этот слишком противоречивый.

Не пойму, злится Князев, раздражён или растерян? И с Тимом они о чём разговаривали? Что это ещё за оппозиция[39]? Всё ведь закончилось, разве нет? Война, шахматы, школа. Остались только Последний звонок, экзамены и выпускной. Но всё это — уже другая, новая ступень.

И хотя после боя с Тимом я теоретически должна ощущать себя победительницей, внутри паршиво. Как будто в игровом автомате долго старалась, усердствовала, ломая джойстик, тащила приз, а он, вывалившись из окошка выдачи, оказался ненужной ерундой. Выяснилось, что мне не нужна была победа, и окончание войны, и даже одежда мне сейчас не очень-то нужна. Нужен Лис.

Почему-то верилось, что после победы Князев должен прийти, как по волшебству и сказать, что я молодец, и что он верит мне, и что я нужна ему. А он пришёл и… дал футболку. Эти мысли погружают в такую меланхолию, что даже появление Ксеньки на пороге раздевалки через четыре минуты двадцать девять секунд не вызывает восторга. Даже стукнуть её сумкой по голове больше не хочется.

Полуянова тоже не в восторге, судя по всему. Поняв, что бить её я не стану, она со вздохом опускается на скамейку, но инстинкт самосохранения заставляет её поставить сумку с моими вещами между нами, на всякий случай.

— Извини, — произносит она, уставившись прямо перед собой, а, заметив, что я молчу, интересуется: — Что, ты совсем не удивлена?

А я ведь действительно не удивлена. И меланхолия моя от извинений никуда не делась. Оказывается, они тоже не нужны, потому и триумфа не приносят. Поэтому, не глядя на неё, отвечаю:

— Ты ведь извиняешься не потому, что искренне считаешь себя виноватой, а потому, что Князев так сказал. Он дал слово — он его сдержал. Чему удивляться?

— Он не просил извиняться. Мы просто поговорили. И я кое-что поняла, поэтому больше не хочу с тобой враждовать, Ниса. Так что — извини.

Хмыкаю. Искоса бросаю на Ксеньку взгляд, подмечая закушенную губу, пальцы, карябающие заусенец, и правую ногу, носком которой Полуянова вычерчивает на линолеуме непонятные фигурки. Неужели и правда искренне?

— И что ты поняла?

— Что на самом деле мне просто хотелось поставить тебя на место, доказать, что я лучше, что в чём-то превосхожу, победить. А уход твоего отца к моей маме просто был твоим слабым местом, и мне нравилось на него давить. Потому что ты реагировала. Потом наша вражда как-то завертелась сама собой, все эти ходы, соперничество, месть.

Кажется Ксенька тоже погрязла в унынии. Это ж как ей Князев на несколько минут мозг выел! Кажется, у меня появился ещё один повод им восхищаться и даже немного завидовать такому таланту. Интересуюсь у собеседницы:

— Это Лис тебе сказал?

— Нет, — Ксенька качает головой. Он сказал, что, когда мстишь, из жертвы превращаешься в палача, пачкаешься сам так, что потом уже не отмыться. Я больше не стану мстить, Ниса.

Откуда в Князеве столько мудрости взялось? Её вместе с очками в магазине оптики выдают? Он же нашего с Полуяновой возраста. И голова у него обычного размера, не больше, чем у остальных. Очевидно, вся эта жизненная философия занимает место, отвечающее за то, чтобы Лис понял, что я ему нужна.

— Ты не станешь мстить? — возмущённо фыркаю я и добавляю: — Вообще-то, сейчас моя очередь… Но, знаешь, я тоже не стану. Хватит.

Теперь настал черёд Ксеньке удивляться. Она перестаёт вычерчивать носком конверса многоугольник и поворачивает ко мне голову. Недоверчиво переспрашивает:

— Мир, что ли?

— Нейтралитет, — поправляю я. — И отстань от Князева.

Она усмехается, встаёт со скамейки:

— Идёт. Он всё равно всегда был влюблён в тебя. Это я тоже сегодня поняла.

— Почему? — с интересом любопытствую я, но Полуянова оставляет вопрос без ответа и покидает раздевалку, оставив дверь распахнутой.

Вздыхаю. То, что Ксенька только что капитулировала, должно меня радовать, но тоже не радует. Потому что не её капитуляция мне нужна.

А шаги того, кто на самом деле мне нужен, уже слышны в опустевшем коридоре. Лис прислоняется к дверному проёму спиной, скрещивает на груди руки, но входить не торопится.

— Всё в порядке? — интересуется он, не поворачиваясь, и просит: — Верни мою футболку.

Белая тенниска всё ещё на мне. Тёплая, мягкая, пахнущая летом. И ему без неё хорошо — половина спины заманчиво вырисовывается в дверном проёме, и я открыто любуюсь Князевым с этого ракурса. На острых, выпуклых лопатках россыпь веснушек, пояс джинсов спущен чуть ниже необходимого, а над ним на пояснице две аккуратные ямочки.

Усмехаюсь, на цыпочках подбираясь ближе:

— А ты мне что?

Лис вздрагивает, но не оборачивается, когда я касаюсь его спины и задумчиво веду кончиками пальцев по линии позвоночника.

— Разве я тоже что-то должен?

Чувствую, как под моей рукой напрягаются мышцы. Ему неприятно? Страшно? Щекотно. Вздыхаю, понимая, что нам всё-таки придётся поговорить лицом к лицу. За локоть втягиваю Князева в раздевалку и закрываю дверь.

— Нет. Больше ты ничего мне не должен. Совсем.

— Тогда чего ты хочешь, Ниса?

В который раз он задаёт мне этот вопрос? Но на этот раз ответ мне известен.

— Хочу, чтобы ты верил мне, чтобы был рядом со мной, и чтобы любил меня, — отвечаю я, пристально глядя ему в глаза.

На его лице проскальзывает странное, плохо передающее эмоции выражение.

— Знаешь, Ниса, — Лис осторожно касается моего локтя, ведёт вверх к плечу. — Десять лет любить тебя издалека, на расстоянии, было гораздо проще. Теперь, когда я знаю, как может быть, и вижу тебя с другим, это ранит слишком сильно. Я так не хочу.

Вот что это за эмоция. Боль. И от того, что ему плохо, мне плохо тоже. Теперь я понимаю, каково это. Боль пронзительная, резкая, словно сердце стало мишенью для сотни дротиков одновременно. От неё, и от несправедливости обвинения, на глаза наворачиваются непрошеные слёзы.

— Я не хотела ранить тебя! — вырывается у меня с полным отчаяния всхлипом. — Я ведь ждала тебя и так скучала! И ещё непонятно кто из нас кого ранил больше! В чём это вообще измеряется? Есть для этого какие-нибудь формулы?

Толкаю его в грудь, и слёзы всё-таки выкатываются из глаз, мчатся по щекам и капают на тенниску Князева. Их место тут же занимаю новые и катятся по оставленным первыми слезами тропинками ещё быстрей. Лис недоумённо моргает, хмурится, ладонями обхватывает мои предплечья.

— Всё просто, — тихо и серьёзно отзывается он. — Не нужно никаких формул. Кто любит, тот страдает. Я сам только недавно это понял.

Как у него всё просто. Вот, оказывается, почему мне так плохо. И нужна мне, спрашивается, такая любовь?

— А с чего ты вообще взял, что твоя любовь больше моей? — я снова возмущённо толкаю Лиса в грудь, но не так сильно, как стоило бы.

Князев щурится, переспрашивает недоверчиво:

— Твоя? Может, потому, что ты сама говорила, что любви нет?

— Блин-малин! Да мало ли что я говорила! — от того, что Князев смеет тыкать меня носом в собственную неправоту, злюсь ещё больше. — Это давно было. И не правда.

Сомнение на его лице сменяется удивлением. Поднимаются рыжие брови, светлеет зелень в глазах, линия губ делается мягче. Моя злость тоже неожиданно отступает. Как будто гроза собиралась-собиралась, но так и началась.

— Потому что я люблю тебя, Ель, — выдыхаю я, прежде чем успею подумать о том, как в сложившихся обстоятельствах это прозвучит.

Потому что с одной стороны это выглядит так, словно я призналась ему назло: просто чтобы посоревноваться в страданиях и победить. С другой стороны, хорошо, что Лис стал хотя бы четвёртым из тех, кому я призналась в любви к нему.

Князев ожидаемо не верит, но для того, чтобы поверить, ему просто нужно время. Он делает глубокий вдох, словно до этого задерживал дыхание. Прикрывает веки на несколько мгновений, и они дрожат, словно крылья у бабочек. А когда открывает глаза, произносит:

— Получается, Ник, Ксенька и Шестаков… говорили правду? — он клонит голову к плечу. — Но… откуда они об этом знали? И почему ты не могла сказать мне?

Блин-малин, в современных реалиях никому нельзя доверять. Ещё бы у кого-то из этих троих имелось умение держать язык за зубами. Объяснять Лису собственную глупость, несдержанность и непоследовательность не хочется, а сам он, к счастью, считает меня умнее, чем есть. Решив его не разочаровывать, признаю́сь, отведя взгляд:

— Некоторые слова выговаривать слишком тяжело, знаешь ли.

— Некоторые слова нужно говорить, Ниса-киса. — На его губах появляется усмешка. — А слова про любовь лучше говорить чаще. Потому что в них — магия.

Он больше не злится, и я облегчённо выдыхаю. Если я снова Ниса-киса, значит, между нами снова всё хорошо. Тело живёт собственной жизнью и само поднимает меня на носочках повыше, заставляя тянуться за поцелуем. Лис тоже склоняется ко мне. И снова не разобрать, кто из нас кого целует первым — слишком уж сильно мы оба этого ждали. Теперь мы растворяемся в этой любви, захлёбываемся, задыхаемся и цепляемся друг за друга так, словно по-настоящему тонем.

Поэтому поцелуй слишком быстро становится жадным и требовательным. Пальцы Князева сминают футболку и пробираются под неё вместе с щекотными сладкими мурашками. Я не хочу этому препятствовать. Сама скольжу ладонями по его груди, чувствуя, как быстро и сильно стучит в ней сердце. Глажу подушечками пальцев тонкую линию шрама на шее. И раз он сказал, что о любви нужно говорить чаще, шепчу в его раскрытые губы «я люблю тебя» столько раз, что на семнадцатом сбиваюсь со счёта. Князев тоже отвечает сбивчивым горячим шёпотом так, словно мы — эхо друг для друга.

Нас не отвлекает ни шум в коридоре, ни шаги, ни разговоры, потому что весь остальной мир вокруг нас только что исчез. Есть только усыпанная сверкающими звёздами невесомость и мы вдвоём. Этот космос — любовь.

Я больше не считаю, что её нет.

Она есть. А если бы не было, то её следовало бы выдумать.