1. Фамилии

29 мая, четверг

— Аниса Александровна, мне бы хотелось, чтобы за это дело вы взялись лично, — строго раздаётся из телефонной трубки.

Я раздраженно закатываю глаза. По мнению Суходольского, должна лично браться за каждое дело, о котором он меня просит. И всё же, он — куратор всех адвокатов города, эдакое связующее звено с Адвокатской палатой, отношения с которой у меня давно не заладились, поэтому приходится слушать и поддакивать:

— Конечно, Сергей Владимирович. — Я постукиваю ногтями по столешнице. — Насчёт лично не обещаю, чтобы загруженность не сказалась на других клиентах, но точно возьму ваш вопрос под личный контроль. Да и Ксения Андреевна работает по уголовным делам ничуть не хуже меня.

Ксюшка мерит меня заинтересованным взглядом поверх кофейной чашки.

— Я не сомневаюсь в способностях Полуяновой, Аниса Александровна, — понимающе вздыхает Суходольский. — И всё же, этот клиент просил, чтобы его защищали именно вы.

Усаживаюсь в мягкое кресло и помешиваю кофе. Разговор затянулся и занял время послеобеденного обмена новостями. Что же там за человек такой принципиальный? Куратор, судя по всему, твёрдо намерен меня убедить. Но, чем сильней он старается, тем меньше мне хочется браться за дело, напоминающее кота в мешке. Блохастого кота. В рваном мешке. Мусорном. Осторожно интересуюсь:

— И почему же?

Полуянова тоже с любопытством навострила уши, учуяв сенсацию, а я пытаюсь вспомнить, кого важного в последнее время задержали, но вроде бы никого. Ксенька тоже задумчиво покачивает алой лаковой туфлей, полуснятой с правой ноги. На столе источает заманчивый аромат чизкейк с Орео, но жевать во время разговора невежливо.

— Потому что дело достаточно сложное, и клиент тоже не из простых, — объясняет куратор, но это не делает ситуацию понятней.

— Ну так и обратился бы к вам. — Не собираясь сдаваться, ковыряю чизкейк ложкой, чтобы, как только разговор закончится, отправить в рот кусочек поаппетитней. — У вас всё-таки стаж, опыт, и целое бюро помощников в подчинении…

И всё же, в глубине души совсем не удивлена. Несмотря на то, что адвокатов в городе бесчисленное множество, наш с Ксенькой филиал краевой коллегии не жалуется на недостаток клиентов. Мы молоды, мобильны, амбициозны и коммуникабельны. Мой стаж работы в полицейском следствии и её — в суде, даёт возможность многие вопросы решать без лишней крови, парой нужных звонков. Для многих такое преимущество ценно.

— Ему нужны вы, Аниса Александровна. Он считает, что вы сумеете вытащить его из изолятора.

Ксюшка, услышав последнюю фразу, кривит губы в усмешке. Ещё бы, звучит многообещающе. Скорее всего, кто-то порекомендовал нас после того, как неделю назад удалось изменить меру пресечения группе несовершеннолетних, и их счастливые родители похвастались всем, кому было не лень слушать о нашем героизме. Сарафанное радио с незапамятных времён работает на адвокатов лучше любого модного маркетинга. Капитулирую, поняв, что иначе не только Ксенькины новости не узна́ю, но и до пирожного не доберусь.

— Я подумаю. Сколько времени у меня есть?

Догадываюсь, что немного. Те, кто сидит за решёткой, обычно ведут счёт минутами, торопясь поскорей выбраться на свободу. Поэтому ответ собеседника легко угадать:

— Сегодня вы должны заключить соглашение, потому что судебное заседание завтра утром.

Хмыкаю. Щедрое предложение Суходольского слишком напоминает рекламу, в которой никому не нужный товар пытаются сбагрить дуракам под эгидой «только сегодня и только сейчас». Кажется, кот в мешке не только блохастый, но и лишайный.

— И кто же мой потенциальный клиент?

— Записывайте: Тимур Владимирович Шестаков…

Блин-малин. Ксюшка давится кофе, расплескав его на кипенно-белую блузку. Не нужно записывать, этот человек нам обеим и без того хорошо известен. Как теперь и понятно желание последнего заиметь в качестве защитника именно меня. Кот в мешке оказался дохлым, отвратительно пахнущим и излучающим радиацию.

Хочется заорать «нет» (раз тридцать) и сдобрить свой категорический отказ отборным трёхэтажным матом, но Тимур ведь не мог не предугадать этой реакции. Так почему был уверен, что я соглашусь?

— Поговорю с ним, — бесцветным тоном отвечаю я, заставив Полуянову поперхнуться повторно. — И тогда приму решение. Тем не менее если то, что Шестаков скажет, по каким-то причинам меня не устроит, я не стану его защищать, поэтому будьте готовы принять мой отказ, Сергей Владимирович.

— Почему вы так настроены на отказ, Аниса Александровна?

Рассказать куратору про нашу дружбу, которую Тимур предпочёл когда-то перечеркнуть? Про войну между ашками и вэшками? Про мои синяки и ссадины на карате? Про перелом, которым закончилась эпическая драка на школьной дискотеке? Всё это осталось в прошлом. В школе, обучение в которой мы закончили десять лет назад. И я ограничиваюсь коротким:

— Мы были знакомы когда-то. — Только теперь замечаю, что красивое пирожное на моей тарелке превратилось в неприглядную кашу. — И отношения между нами не самые лучшие.

Сказав «не самые лучшие», я округлила. Сильно. Как если бы округлила десять до миллиарда. И, закончив разговор с Суходольским, встречаюсь взглядом с Ксенькой, точно так же округлившей глаза.

— Романова, ты нормальная? — Интересуется подруга, тщетно пытаясь оттереть салфетками кофейное пятно на блузке. — Ты, может, подумала, что это какой-то другой Шестаков? Так нет — стопудово этот. Я слышала, что его задержали год назад за организованное мошенничество. Там больше сотни эпизодов. Немудрено, что он всё это время под стражей.

— Правда? Я не знала. — Отправляю в рот пирожное, чтобы удостовериться в том, что оно не растеряло привлекательности, но оно кажется безвкусным.

Поняв, что блузку теперь спасёт только стирка, Ксенька тоже зачерпывает кашу из чизкейка на моём блюдце и потом с полным ртом объясняет:

— Му шы же шкажала, — начинает она, но, уяснив, что я ничего не понимаю, торопливо жуёт и начинает заново: — Ты же сказала, что две фамилии в твоём присутствии произносить нельзя. Шестаков — одна из них. Вот мы и не произносим. И, кажется, из-за этого ты забыла, что Шестаков десять лет назад был твоим врагом.

— Ты тоже была. — Резонно замечаю я и двигаю блюдце к Ксюшке, потому что аппетит резко пропал. — А теперь ты моя коллега, мой партнёр и одна из двух моих лучших подруг.

Справедливости ради следует вспомнить, что с Полуяновой мы пришли к этому статусу далеко не сразу. Сперва попали в одну группу института, потом вместе напились, завалив теорию государства и права, а потом сами не заметили, как подружились. Поэтому, перейдя из следствия в адвокатуру, я в том же году перетянула Ксеньку к себе.

— Это другое, — пожимает плечами она и без зазрения совести принимается доедать пирожное. — И что, неужели правда к нему пойдёшь?

— Он в изоляторе, Ксюш, — взглянув на часы, я поднимаюсь из-за стола. — Что Тим мне сделает из-за решётки? Понимаешь ведь, что после той идиотской анонимки я не могу отказать Суходольскому. Послушаю, что скажет Шестаков и тогда уже решу, что делать дальше.

Собираю со стола стопку подписанных ордеров, пару чистых бланков для заявлений — могут пригодиться — и чистое соглашение за защиту. Морщусь, потому что этот план мне само́й не нравится. Но став взрослой, я поняла, что чаще всего приходится делать не то, что хочется, а то, что нужно, особенно если тебе за это платят.

Ксенька качает головой:

— Да все знают, что анонимка — фигня, и вообще по анонимным обращениям даже разбирательств не проводят. Ох, Романова, мне это не нравится.

— Не проводят, но смотрят косо. Разберусь, — отмахиваюсь я и шагаю к выходу из кабинета.

Но подруга подскакивает с кресла:

— Подожди, Ниса. Сначала послушай, что я хотела тебе рассказать. Это важно. И касается… — она поджимает губы, но всё же произносит: —Касается второй непроизносимой фамилии.

— Нет уж, — фыркаю я и мотаю головой с категоричностью, растрепавшей аккуратную причёску. — Хватит с меня одного Шестакова на сегодня. Ещё неизвестно, чем закончится визит в изолятор. Давай как-нибудь дозировать этих двоих…

— Но…

Она тоже поднимается с кресла. Знаю, как Полуяновой тяжело удержать за зубами свежие сплетни. Но я не люблю страдать в одиночестве.

Обрываю, не дав договорить:

— Завтра Ксюш. — Застыв, на пороге кабинета, вспоминаю: — И подмени меня, пожалуйста, на процессе по Лежнякову, ладно? В четыре. Там всё равно потерпевшие заявят ходатайство об отложении. Документы на столе.

Когда дверь за мной закрывается, Ксенька что-то ворчит, но я знаю, что в четыре она свободна. А вот я вряд ли к этому времени освобожусь. Результат визита в изолятор к человеку, который десять лет назад меня ненавидел, сложно предсказать даже мне.

День выдался прохладным, и я поднимаю повыше ворот жакета. Май совсем на себя не похож — дожди сменяет ветер, а потом снова ливни, как будто кто-то сверху забыл закрыть кран в ванной и уехал на работу — прямо как я позавчера.

Стоило взять тренч, но возвращаться за ним не стану. Слишком рискованно снова встречаться с Полуяновой. Обычно важные решения в нашем филиале я принимаю единолично, но это вовсе не означает, что Ксенька при этом безропотно молчит и со всем соглашается.

Сажусь в машину — пешком до изолятора далековато — и завожу мотор, его тихое гудение заставляет встрепенуться уснувшую под передним бампером бездомную кошку. Пытаюсь понять, что чувствую перед свиданием с тем, с кем рассчитывала никогда больше не встречаться. И как ни странно, совсем ничего особенного. Лёгкую тревогу разве что.

Место нашей встречи совершенно неудивительно. Когда в детстве все вокруг говорили, что по Тимуру плачет тюрьма, это казалось смешным и глупым, но спустя десять лет я и сама научилась легко выделять таких, как он, из толпы. Скользкий бегающий взгляд, жестокость, хитрость и изворотливость, нежелание нести ответственность за свои поступки и привычка делать подлости чужими руками. Тим всегда был таким, просто раньше я этого не видела. Или не хотела видеть. Теперь уже не важно.

И всё же — это Тим. Тот, с кем прошло моё детство. Поэтому отказать в просьбе не могу.

Прибавив громкость музыки на мультируле, выезжаю на дорогу. Машина с качественным звуком — неплохая альтернатива наушникам. Нахожу подходящую композицию — агрессивную и ритмичную, настраивающую на возможную битву. Не такую, как раньше, когда правоту приходилось отстаивать кулаками. Битвы взрослых другие: в них удары наносят словами и действиями, но больно от этого бывает не меньше. Даже наоборот: раны от слов глубже и мучительней.

У полиции многолюдно. Я с трудом нахожу место, чтобы припарковать чёрный "Харриер". Предъявив в дежурной части адвокатское удостоверение, спускаюсь в изолятор по узкой лестнице и стараюсь не переломать ноги. Знала бы, что маршрут сегодня проляжет через эти мрачные подземелья, выбрала бы каблуки пониже. Набойки звонко стучат по маленьким плиткам пола. Мои ярко-розовые туфли кажутся такими же неуместными здесь, как узкая юбка чёрного костюма, как брендовая сумочка или запах дорогих духов. Я здесь вся неуместная, и всё же, выпрямив спину и задрав подбородок повыше, вышагиваю по коридору, как королева.

— За кем пожаловали, Аниса Александровна? — интересуется дежурный, когда я протягиваю в маленькое окошко удостоверение и телефон.

Настал момент, когда я должна выговорить одну из непроизносимых фамилий. Отвечаю коротко, без улыбки:

— Шестаков.

Вывожу данные Тимура в заявке, пока работник изолятора отдаёт нужные распоряжения и грохочет ключами. Вхожу в дверной проём, лязгнувший за спиной металлической решёткой. Стараюсь не скривиться, вдыхая горькую смесь хлорки, сырости и подгоревшей еды.

— Первая слежка, — сообщает сотрудник, с интересом на меня поглядывая.

Слежка — это следственный кабинет, в котором обитатели изолятора встречаются с теми, кто приходит к ним из другого, свободного мира. Здесь есть клетка и скамейки. Есть некое подобие стола. Есть маленькое зарешеченное окошко под потолком и видеокамера на стене — граница между конфиденциальностью и безопасностью.

Обычно я держусь невозмутимо, но сейчас растерянность переполняет меня и готова вылиться через край. У меня ведь больше нет брони и нет щита, как когда-то. Нет за спиной огромных чёрных крыльев, делавших меня неуязвимой для всех жизненных невзгод. Нет дерзости и уверенности в собственных силах. К счастью, знаю об этом только я. Пусть так и остаётся.

Поэтому, когда закованного в наручники Тима вводят в маленький кабинет, я лишь провожаю его бесстрастным взглядом. Сознание всё равно отмечает, как он изменился — стал выше и шире в плечах, светлые волосы — когда-то очаровательно-растрёпанные — превратились в короткий ёжик. Глаза остались теми же — пронзительно синими, а губы изогнуты в прежней лукаво-нахальной ухмылке.

Знаю любовь Тимура к театральности. Он ожидал, что мы начнём с долгих, полных печали взглядов, после перейдём к воспоминаниям, а потом он сообщит суть. Но у меня нет на это ни времени, ни желания. Выполню обещание, данное Суходольскому, и пожелаю Шестакову счастливо оставаться. Поэтому, скрестив руки на груди, сухо интересуюсь:

— Чем обязана?

— М-м-м, как невежливо, Романова. — Улыбка Шестакова становится ещё нахальнее. — Мы ведь с тобой десять лет не виделись, а ты ведёшь себя так, словно совсем мне не рада.

Он вальяжно расселся на скамейке, широко расставив колени, и постукивает пальцами по заменяющей стол деревяшке. Словно не в клетке находится, а за столом руководителя какой-нибудь крупной компании и не в чёрный спортивный костюм одет, а в сшитый на заказ деловой. Тим здесь уместен донельзя, потому и чувствует себя хозяином положения. Он сменил фигуры на доске, теперь у него другие пешки, но сам он так и остался чёрным королём.

— Предпочла бы не видеть тебя ещё столько же, — хмыкаю я, отзеркалив его дерзкую усмешку. — Поэтому озвучивай уже цель своего спектакля, ради которого стоило беспокоить Суходольского, и я пойду.

Подстраиваясь под него, тоже делаю вид, что я такая, какой была десять лет назад. Будто ничего во мне не сломано и не разбито на хрупкие режущие осколки. Будто не зияет в груди сверхмассивная чёрная дыра там, где когда-то билось сердце.

Тимур пожимает плечами:

— Я бы не беспокоил вашего куратора, но ты сменила номер.

— Этот номер ты десять лет назад добавил в чёрный список, — легко парирую я.

— Это не значит, что я его забыл.

— А стоило бы.

Первый раунд остаётся за мной, но сложно не заметить, как Шестаков доволен тем, что я вообще пришла сюда. Для него всё это — снова игра с ходами, вилками, шахом и матом, нападением и цугцвангом. Только я не просто не собираюсь играть по его правилам, а не собираюсь играть вообще. Но Тим ещё далёк от понимания этого факта:

— Тебе известно, почему я здесь нахожусь? — интересуется он.

— Просто так, как и все остальные невиновные обитатели. — Вижу, что ответ ему не понравился и продолжаю: — У меня не было причин интересоваться твоей жизнью, Тимур. И до сих пор не появилось ни единой.

Это заявление заставляет собеседника подняться с деревянной скамейки: грязно-синей. Стены, решётка, стол и пол выкрашены в этот же неприятный цвет. Понимаю вдруг, что вот это отсутствие чистых цветов давит даже сильнее тяжёлого и спёртого воздуха. Уйти бы отсюда, но мы ещё не закончили.

— Зато я знаю о тебе достаточно, — Шестаков упирается пальцами в решётку и приближает лицо ко мне. Видимо, чтобы я могла рассмотреть короткую светлую щетину на подбородке, мелкие морщинки на лбу и заправленную за ухо сигарету. — Про то, как пять лет назад ты сбежала с собственной свадьбы. Про твоего сына Саву от Семенова — опера по тяжким. Про филиал адвокатской коллегии «Фемида». И даже про то, где и с кем ты сейчас живёшь мне известно. Что тебя в Невзорове привлекло? Деньги, небось?

То, как уверенно Тим сыпет деталями моей жизни, мне не нравится. Слишком напоминает угрозу. Но я не подаю виду.

— Свою личную жизнь я могу обсудить с подружками, без сомнительной необходимости приходить для этого в изолятор, Тим.

Приподнимаю перед собой руку, лениво рассматривая собственный маникюр. Шестаков старается не показывать эмоций, но злость всё равно проступает густой смолой в сжатых тонкой линией губах и напрягшейся шее. Сочится из стиснувших решётку пальцев, звучит в демонстративно безразличном голосе:

— И всё же, ты пришла, Ниса. И станешь моим новым защитником.

— Мечтать не вредно, — усмехаюсь я, отвлёкшись от придирчивого разглядывания собственных ногтей. — Не знаю, что ты там себе навыдумывал, Тимур, но в мои планы твоя защита в суде совершенно не входит.

Занимаю выжидательную позицию. Он ведь рассчитывал на что-то, приглашая меня сюда. Надеялся зацепить чем-то беспроигрышно-важным. Приходится ждать, пока Шестаков начнёт выкладывать свои козыри на стол. Делать ходы. Он не разочаровывает:

— Может, сначала узнаешь о том, в чём именно меня обвиняют?

Вместо ответа я удостаиваю его равнодушным покачиванием головы. Мне всё равно в чём. Адвокатов редко волнуют причины, поводы и обстоятельства, по которым кто-то оказался в изоляторе. Каждое дело — просто материал для работы. Как чужие деньги для бухгалтера, чужая машина для автослесаря или чужой труп для патологоанатома. А в данном случае Тимур — даже не мой клиент.

— Поинтересуешься степенью вины? Доказательствами? Резонансностью дела?

Всё это — шум, совершенно ненужный и не влияющий на моё желание защищать Шестакова. Поэтому я снова качаю головой.

— Не поверю, что про финансовую программу «Капитал будущего» тебе ничего не известно, — хмыкает он и скептически щурится. — О ней по всей стране говорили, вообще-то.

— Слышала, — киваю я, потому что об этой грандиозной мошеннической пирамиде не слышал только глухой, а количество доверчивых пострадавших исчисляется десятками, если не сотнями. Добавляю, не стараясь скрыть раздражение: — Но до сих пор не понимаю, как это должно меня заинтересовать. Если это всё, то я пойду, Тимур. У тех, кто свободен, не так много свободного времени, как у тебя.

Встаю с неудобной скамейки и иду на выход, собираясь уйти по-английски. Может, ещё на судебное заседание по Лежнякову успею.

— Это ты-то свободна, Ниса? И сказал я не всё, — произносит Шестаков так тихо, отчётливо и серьёзно, что я останавливаюсь. — Осталось самое главное.

Не оборачиваясь, жду. Чем он завершит свою тактику завлечения[40]? Чем надеется заманить меня в ловушку? Молчу. Даю шанс сделать ход, хотя где-то внутри сжимаюсь, подсознательно чувствуя, что этот ход мне не понравится.

— Если всё, что я только что перечислил, тебя не заинтересовало, то тебя точно заинтересует тот, кто с завтрашнего дня будет поддерживать обвинение по моему делу, Ниса, — глуховато и вкрадчиво произносит Тимур. Он ждёт от меня вопроса, но я прикрываю веки и задерживаю дыхание, успев догадаться, что он произнесёт до того, как в тишине слежки звучит вторая из непроизносимых фамилий: —Князев.