7. Правила

3 июня, вторник

У меня есть правило никогда не делать работу «на отвали». Всегда сохранять концентрацию. Несколько раз вдумчиво перечитывать составленные документы, обращая внимание на каждую букву и запятую. Взвешивать подобранные слова на невидимых весах, избегая двусмысленностей и неточностей.

Брачный договор с Невзоровым — первый документ, к которому я отношусь по-настоящему наплевательски, потому что печатаю и редактирую его спросонья в телефоне, запершись в ванной под предлогом чистки зубов.

Арт, помахивая хвостом, наблюдает за мной с антикварного комода и не только не осуждает, но даже молчаливо одобряет подобное пренебрежение. На самом деле я просто впервые вспомнила про собственное обещание до того, как Яр о нём спросил и решила выполнить, пока не забыла снова. Радуясь, что избежала очередной порции нравоучений и укоризненных взглядов, отправляю договор жениху по электронной почте, вытираю с пижамы пятно зубной пасты и почёсываю кота за ухом. Он в ответ мурлычет и довольно щурит жёлтые глаза. Арт любит внимание и, пока я дома, неотступно бродит за мной везде, куда бы я ни пошла.

Умываю лицо прохладной водой, радуясь тому, что никто меня не торопит. В квартире Невзорова несколько ванных комнат, а эта, хоть и неофициально, считается моей. Она роскошная — со стильной дизайнерской плиткой, итальянской сантехникой, флаконами с дорогой косметикой. Всё это могло бы восхищать, но выглядит холодным и бездушным. Такое же впечатление временами производит и сам Яр. Мне казалось, что я успела привыкнуть к тому, какой стала моя жизнь, но появление Князева ярко продемонстрировало то, что ключевое здесь — казалось.

— Доброе утро, детка, — не отрывая взгляда от телефона, здоровается Невзоров, когда я в сопровождении Арта появляюсь на кухне. — Вчера ты поздно вернулась.

— Угу. — Щёлкаю кнопкой кофемашины, отозвавшейся мерным трещащим гудением.

Вчера я всё же определилась со стратегией работы по делу Тимура. И пусть пока план действий кажется смутным и размытым, как написанная акварелью абстракция, интуитивно чувствую — он правильный.

Помимо предстоящего суда, работы запланировано не слишком много, поэтому я интересуюсь:

— Могу я привезти Савку сегодня?

Сегодня у сына нет тренировок, и мы могли бы провести время вместе. Может, даже сходить в кафе или кино. Или просто накупить вкусностей и поваляться у телевизора. Или…

— Может, лучше завтра? — недовольно тянет Яр. — А сегодня, если ты свободна, можем съездить в центр на открытие нового паназиатского ресторана.

Подобные мероприятия хороши для Невзорова тем, что приносят новые связи и помогают закрепить старые, но чем они хороши для меня? Может проще тогда остаться на работе до вечера?

— Посмотрим. — Я на ходу отпиваю глоток крепкого кофе и бросаю в микроволновку круассан, чтобы разогреть.

Арт, заинтересовавшийся шелестом пакета, встаёт на задние лапы и разглядывает, как сдоба кружится на тарелке. В глазах кота такой восторг, словно угощение греется именно для него. Он обожает слоёное тесто почти так же, как буженину, но точно так же, как и буженину, хлебобулочные изделия ему нельзя. Коту об этом известно, но он, не удержавшись от соблазна, забирается повыше.

— Убери, пожалуйста, дохляка со столешницы, — сквозь зубы ворчит Невзоров.

Он так и не простил кота за вчерашнее. Уверена, Арт не простил тоже. Он фыркает так, словно понял сказанное. Может, по интонации, а может, за столько лет некоторые слова из человеческого словарного запаса отложились в его украшенной белыми усами голове. Поэтому он и вынужден раз за разом доказывать Невзорову, что не дохляк.

Нивелируя очередную ссору до её начала, беру кота на руки и опускаю на пол. Извлечённый из пакета круассан перегрелся и обжигает пальцы, но я устраиваюсь напротив Яра за столом и ем, запивая таким же горячим кофе. Почти не вслушиваюсь в рассказ жениха о какой-то крупной сделке, о новом партнёре, которого обязательно нужно пригласить на свадьбу, о необходимости освободить хотя бы неделю от работы на время свадебного путешествия. Вместо этого молча жую и думаю о своём.

В груди густой и чёрной кофейной жижей разлилась апатия — неожиданная и совершенно несвоевременная. Мне бы сейчас, наоборот, мобилизовать собственные ресурсы, разобраться с делом Тима, спокойно и без происшествий выйти замуж, чтобы навсегда пресечь дурацкие шуточки про сбежавших невест, преследующие меня со времён побега от Семенова. Вместо всего этого не хочется делать вообще ничего, и я впервые ощущаю себя настолько одинокой, а окружающих — настолько чужими.

Тем не менее в суде приходится выбросить из головы меланхолию и взять себя в руки. Что бы там ни творилось в личной жизни — работа есть работа. Поэтому, входя в зал, где назначено судебное заседание, выгляжу собранной и решительной. Шестакова уже ввели в клетку, и я устраиваюсь за столом перед ним. Обернувшись, негромко бросаю:

— Сегодня — никаких ходатайств, Тим.

— Хорошо. — Он делает скользящий, бесшумный шаг, оказавшись у самой решётки, и добавляет: — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Сама на это надеюсь, но не собираюсь делиться с подзащитным собственной неуверенностью. У меня ведь есть ещё одно правило — не браться за дела, в которых у меня имеется личный интерес, потому что подобное автоматически делает адвоката излишне эмоциональным и необъективным. Тем не менее, взявшись защищать Тима, я и это правило нарушила, ведь как бы я ни старалась изображать бесстрастность — она напускная. Потому что мой личный интерес как раз входит в зал следом за одним из потерпевших.

Не смотрю на Князева напрямую, но боковым зрением отмечаю каждое движение. Как проходит мимо, бросив присутствующим холодно-обезличенное «здравствуйте». Как бросает на спинку кресла форменный китель и закатывает рукава рубашки. Как поправляет очки и, готовясь к заседанию, с негромким шелестом раскладывает на столе документы. С его появлением присутствующие затихают, хотя судья ещё не вышла из кабинета. Настолько от Елисея веет перфекционизмом и организованностью. Я тоже замираю, но по другой причине — просто сердце отчего-то сохранило дурацкую привычку пропускать удары и сбиваться с ритма в его присутствии.

После того как в пятницу я снова сбежала, неловко встречаться с Лисом взглядом. После того как вчера Ксенька, Катя и отец меня пристыдили, я остро чувствую вину. После того как Князев так несвоевременно вернулся, я растеряла всю смелость и уверенность в себе. Я больше не та бойкая хулиганка, в которую он влюбился перед окончанием школы. И не неудачница с разбитым сердцем, которой стала после того, как он навсегда уехал отсюда. Не беспринципная и циничная юристка, которой была все эти годы. Вообще теперь не знаю, какая я.

— Здравствуйте, — выходит из своего кабинета Позднякова, устало усаживается в скрипучее кресло и объявляет о продолжении судебного заседания.

Она хмурит брови и постукивает пальцами по столу — начинать день с этого дела ей не нравится, но работа есть работа. Установив личности прибывших участников, судья внимательно смотрит на меня и Шестакова. Ждёт новых ходатайств, заявлений или нового театра, в котором Тим исполняет то припадки эпилепсии, то приступы тахикардии, то инфаркт.

— Хм… — удивляется Позднякова, когда ничего из вышеперечисленного не происходит. — Что же, тогда оглашаем обвинение.

Осмеливаюсь поднять глаза на Князева лишь тогда, когда он принимается говорить — вслух зачитывать всё, что вменяют в вину Шестакову и его подельникам. И поскольку эпизодов преступной деятельности много, читать приходится долго. Всё это время я, пользуясь случаем, разглядываю Лиса, совершенно не задумываясь о беспардонности подобного поведения.

Он ведь за эти десять лет тоже изменился. Сознание отмечает мельчайшие детали: отсутствие милых ямочек на щеках, мимику, жесты, длину волос, очерченность скул. Голос у Князева тоже теперь иной: более резкий, твёрдый и уверенный — натренированный множеством таких же обвинений. С досадой констатирую, что Лис нравится мне любым, независимо от амплуа, должности и места встречи. Сейчас он читает, а я заворожённо смотрю за движением губ, не в силах отвести взгляд. Находясь в некоем подобии транса, почти не замечаю, как за этим занятием пролетают полтора часа.

— Понятно ли вам обвинение, Тимур Владимирович? — интересуется судья, когда Лис замолкает и возвращается на место.

Она спрашивает у Шестакова первым из всех подсудимых, потому что именно он — организатор. Знаю, что в планы Тима вообще нормальное общение с Поздняковой не входило, но он дал обещание. Интересно, выполнит, или нет? Все присутствующие уставились на него в ожидании.

— Понятно, — хмуро и нехотя отзывается он, наконец. В отличие от уверенного и твёрдого голоса Лиса, его голос другой — хрипловатый, опасный, без лишних слов обозначающий недовольство. — Мне непонятно другое: почему всё это вменяют именно мне при отсутствии доказательств? Поэтому вину в полном объёме не признаю́.

— Оценку доказательствам будет давать суд, а не вы, — комментирует Позднякова и, соблюдая порядок, интересуется мнением остальных подсудимых.

Они, копируя манеру Тима, дают тот же ответ, косвенно подтверждая главенствующую роль Шестакова. Тем не менее их судьба меня мало волнует. Я ведь только своего подзащитного на свободу вытащить обещала. И когда Позднякова объявляет перерыв до завтра, Тимур, прощаясь со мной, бросает:

— Зайди сегодня — есть разговор.

И хотя я не планировала посещение изолятора, понимаю, что отвертеться не удастся. Нутром чую — то недовольство, что готово вскоре политься у Шестакова из ушей, лучше принять на себя, чем расхлёбывать результат, если он выместит злость на ком-нибудь другом. Поэтому, прежде чем приставы выведут моего подзащитного из зала, коротко обещаю:

— Зайду.

Он кивает. А потом я сама, изображая крайнюю занятость, сбега́ю из зала, чтобы увильнуть от нового разговора с Лисом. Он смотрит вслед, царапая взглядом, но догонять не стремится.

Как назло, дверцы лифта закрываются прямо перед моим носом. Витиевато выругавшись, я несколько раз раздражённо клацаю по кнопке вызова, чтобы серебристая кабина поскорее вернулась. Достаю из сумочки предпоследнюю жвачку и бросаю розовый кубик в рот, чтобы немного усмирить расшалившиеся нервы. Но когда в коридор выходит Князев, и направляется в мою сторону — они снова натягиваются тонкими гитарными струнами.

Бежать к лестнице — глупо и слишком явно выразит трусость, поэтому я остаюсь на месте. Пытаюсь собраться с мыслями, предугадать новые вопросы, придумать на них ответы. Тем не менее Елисей молчит. Он не говорит ни слова, пока мы стоим в ожидании лифта и пока спускаемся, и когда бок о бок шагаем к выходу. Молчание получается напряжённым и многозначительным, искрит между нами, трещит статическим электричеством. Его дыхание сбивается всего раз, а моё, наверное — сотню. На парковке мы так же безмолвно расходимся в разные стороны: я — к отполированному чёрному "Харриеру", а Князев — к новенькому белому "Прадо".

— Блин-малин, — выдыхаю я, захлопнув за собой дверцу машины.

Из горла вырывается не то стон, не то всхлип. У Елисея ведь тоже есть правило — вычёркивать из круга собственных интересов тех, кто так или иначе ему не угодил. Я хорошо знаю его тактику игнорирования. Это такая уловка, ход, игра, но я ничего не могу с собой поделать. Потому что реагирую на него инстинктами, безусловными рефлексами, автоматически.

И мне бы радоваться, что Князев больше не задаёт вопросов, на которые мне не хочется отвечать. Использовать этот шанс, когда он зарёкся впредь делать шаги в мою сторону. Забыть о нём и жить, как жила, пока его не было. Но совершенно ничего из этого не получится. И этот манипулятивный игнор режет душу на части затупившимся ржавым ножом.

Дожидаюсь, пока белый "Прадо" покинет парковку, восстановится дыхание, а жвачка станет совсем безвкусной, и лишь тогда выезжаю следом, направляясь в сторону отдела полиции. Всё это время образ Елисея никак не выходит из головы, словно бумеранг, который, чем дальше бросишь, тем быстрее вернётся, и тем больней стукнет по лбу.

Лето всё же начало потихоньку пробираться в город, но, проведя бо́льшую часть дня в суде, я пропустила его приход. Солнечные лучи, залившие улицы, успели стать жёлто-оранжевыми, а молодую листву треплет лёгкий ветерок. Прохожие бредут по своим делам. Мерно мигают огнями светофоры. Неторопливо мчатся куда-то машины. Теперь я с усмешкой вспоминаю о детских мечтах уехать отсюда подальше. Здесь хорошо.

Мне нравится то, как спокойно и размеренно течёт жизнь маленького городка. Нравится уют узких улочек и маленьких кафе. Нравится то, что до моря или леса рукой подать. Нравятся люди, которым некуда спешить. Не всем дано жить в бешеном ритме мегаполисов. Мне — точно нет.

И хотя я не спешу, встречи с Тимом всё равно приходится подождать. В изоляторе свои порядки и правила. Коротая время в ожидании, я созваниваюсь со всё ещё обиженной Ксенькой, отвечающей теперь сухо и по делу, обсуждаю с Катей документы, которые нужно составить по новым делам, сообщаю Савке, что сегодня встретиться не получится.

— Ладно, — соглашается он, хотя по тону ясно, что сын расстроился. — Завтра меня папа на пару дней обещал забрать. Тогда может в субботу сходим посмотреть новый мультик про динозавра?

— В субботу свадьба, — вздыхаю я, и отчего-то сама огорчена этим фактом.

Понимаю, что выйти замуж за Невзорова придётся, чтобы наша с Савкой жизнь стала нормальной, как у людей, но одновременно с удовольствием променяла бы пышное бракосочетание на поход с сыном в кино. Я предлагала Яру расписаться без лишних церемоний, но он категорически отказался упускать лишнюю возможность побеседовать с потенциальными партнёрами в неформальной обстановке.

Пообещав Савке, что в кино мы обязательно сходим, я прощаюсь и вхожу в дежурную часть. Выписываю необходимые документы на вывод Тима в слежку. Сдаю удостоверение и телефон, а потом, миновав тёмный и узкий коридор, вхожу в маленький кабинет с грязно-синей клеткой и спёртым, несвежим воздухом. Вдохнув его в лёгкие, неприязненно кривлюсь. Так пахнет несвобода.

— Ты быстро, — комментирует Шестаков, когда защёлкнувший замок решётки сотрудник изолятора выходит и оставляет нас вдвоём.

Любопытствую без долгих прелюдий:

— О чём ты хотел поговорить?

Сложно понять настроение Тима. Сперва даже кажется, что теперь он спокоен, но дрожащая на шее выпуклая вена и раздувающиеся от глубоких вдохов крылья носа выдают раздражение. Объяснение находится легко:

— Ты ведь делаешь это не ради Князева, а Ниса? — Он не вкладывает угрозу в эти слова, но я всё равно её чувствую.

Касаюсь рукой скамейки и, удостоверившись в её чистоте, сажусь. Осторожно уточняю:

— Что именно?

— Всё это, — фыркает собеседник. — Убеждаешь не трепать судье нервы. Просишь не тянуть время ходатайствами и заявлениями. Заставляешь начать судебное следствие. Не сопротивляться. Не огрызаться. Не артачиться.

В отличие от меня, садиться Тим не спешит. Стоит у самой решётки, внимательно следя за реакцией на сказанное. Он задал интересный вопрос, но в отличие от тех, которые задаёт Елисей, ответы на вопросы Шестакова у меня есть, поэтому я скрещиваю на груди руки и спокойно интересуюсь:

— Ты всё это делал и без меня, и к чему это привело? Ты уже год под стражей, Тим. Неужели тебе здесь настолько нравится?

Шестаков усмехается. Вообще-то иногда мне кажется, что именно здесь, за решёткой, он в кои-то веки ощущает себя на своём месте. Здесь он свой и чувствует себя хозяином положения, несмотря на наручники и решётки. Тим усмехается, но веселья в усмешке нет:

— Не нравится. Но ещё больше мне не понравилось, что во время оглашения обвинения ты ни разу не шелохнулась. Это слишком явно выдаёт твои эмоции.

— Не было необходимости. — Легко делаю я ответный ход. — В моей работе важно уметь внимательно слушать, знаешь ли, потому что иногда чужая свобода может зависеть от крошечной детали, цифры или запятой. И именно моя задача — заметить это. Так что это не эмоции. Это — профессионализм.

Тим удовлетворённо хмыкает, потому что о том, что именно ради Князева я ввязалась в его защиту я упоминать не собираюсь. Услышанное ему нравится и дальнейший разговор получается простым: я убеждаю не затягивать допросы свидетелей, а Шестаков — неохотно соглашается.

— Тебе известно, кого засекретили? — Глянув на часы, поднимаюсь с неудобной скамейки и, не удержавшись, отряхиваю юбку. — Кто именно тебя сдал?

— Нет. — Тимур качает головой. — Я и сам над этим не один день голову ломал. Ведь досудебку[44] заключают те, кто, сдав подельников, выгораживает себя. По нашему делу вину никто не признал, значит, и заключить такое соглашение никто не мог. Тем не менее некто дал против меня показания. И я понятия не имею о том, кто это.

Попрощавшись, выхожу из слежки и покидаю изолятор, чтобы в машине продолжить раздумья, с хмурым видом постукивая пальцами по рулю. Чувствую, что упустила что-то важное. Словно в задаче, которую я решаю, отсутствует часть условия, и именно поэтому ответ найти не получается. Возможно так и есть, но как найти эту недостающую часть? Решив позже перечитать показания этого засекреченного Ивана Иванова и поискать в них какой-нибудь намёк, паркуюсь у магазина.

Закупкой продуктов для Невзорова занимается помощница по хозяйству, поэтому в придомовом супермаркете я лишь достаю из морозилки мороженое с Орео и беру со стойки у кассы запечатанную коробку с любимой жвачкой.

— И не надоела она тебе? — хмыкает Кося — сегодня снова её смена.

Вообще-то, я почти избавилась от привычки круглосуточно жевать розовую жвачку, но последние дни выдались слишком нервными. Кто-то, чтобы успокоиться, грызёт ногти, кто-то — курит, я — жую. Прикасаясь картой к мигающему терминалу, коротко отзываюсь:

— Не надоела.

Холодный и резкий тон должны дать Ирке понять, что желания продолжать разговор у меня нет, но собеседница то ли не понимает, то ли умело притворяется непонимающей:

— Ты на встречу выпускников пойдёшь? Десять лет всё-таки прошло.

Пользуясь отсутствием очереди у кассы, Кося решила потрепаться со мной, за неимением других развлечений. Откуда ей знать, что она пятая за эту неделю, кто задаёт мне этот идиотский вопрос, чтобы получить на него один и тот же ответ?

— Не пойду, — отвечаю я ещё резче и выхожу из супермаркета.

Кадиллак Ярослава уже на парковке, значит — он дома. Но вместо того, чтобы подняться, я зачем-то глушу мотор и просто сижу в тишине. Не торопясь, ем мороженое, чтобы не растаяло, а потом, ответив на вызов одного из постоянных клиентов, задержанных за вождение в нетрезвом виде, еду вызволять его из проблем, почти не расстроившись от того, что мой вечер сложился именно так, а не иначе.