14. Секрет

7 июня, суббота

— Вы что знакомы? — переспрашиваю я вместо того, чтобы извиняться или удивляться.

Это было бы гораздо предпочтительней, но я не из тех, кто умеет признавать собственную оплошность. Я из тех, кто, разрушив чью-нибудь жизнь, делает вид, что так и было.

— В нашем городе все друг с другом знакомы. — Не глядя на меня, Костя пожимает широкими плечами. — С Князевым мы вместе числились в Молодой гвардии и, несмотря на пятилетнюю разницу в возрасте, общались. Его же вообще многие знают из-за отца. Между вами что-то было?

Семёнов интересуется очень буднично. Так спрашивают о погоде, настроении или о модном фильме в кино. Наверняка я могла бы не отвечать, но зачем-то отвечаю неожиданно севшим голосом:

— Было. Что-то.

— Я слышал, он женится скоро, ты знаешь? — любопытствует Костя, а потом отвечает сам себе: — Ну конечно, знаешь.

— Знаю. — Киваю, не собираясь вдаваться в подробности и рассказывать Семенову, что о скорой женитьбе Князева как раз предпочла бы не знать.

Дальше мы едем молча. Плакать больше не хочется, и я бездумно смотрю в окно. Там мелькают дома, магазины и уютные маленькие кафе. Там кипит жизнь — горожане гуляют, подставляют бледные носы летнему солнцу и наслаждаются хорошей погодой. Вскоре дома попадаются реже, и машина выезжает на объездную трассу, окружённую редким смешанным лесом.

— Ты торопишься? Может, вместе заедем на происшествие по пути? Здесь рядом, — предлагает Костя, и я снова безразлично киваю, хотя смотреть на скелетированные останки энтузиазма нет.

Семёнов и не заставляет. Остановившись у длинного частного пляжа, огороженного высоким забором, он выбирается из машины и спешит к копошащейся в песке следственно-оперативной группе. Кажется, я даже знаю некоторых из них — эксперта и следователя точно, но вместо того, чтобы идти здороваться, шагаю к кромке воды. Волны шуршат по берегу, то накрывая его сине-зелёным одеялом, то откатываясь назад. Платье всё равно испорчено и больше не пригодится, поэтому я сажусь на влажный, усыпанный водорослями и осколками ракушек песок. Смотрю на воду и слушаю мяуканье чаек в безоблачно-голубом небе. Лето, море и нагревшийся на солнце песок пахнут как Князев, и всё же не так.

Через какое-то время меланхолию сменяет апатия. Она наваливается сверху бетонной плитой, сковывает льдом мышцы и мысли в голове, делает взгляд пустым, а всё вокруг — ненужным и блёклым. Костя не прав. Ничего бы у нас не получилось. Ни с ним, ни с Невзоровым, ни с кем-то ещё. Нельзя заменить Князева другим мужчиной, как нельзя заменить сочный стейк из мраморной говядины сублимированной лапшой с картинкой коровы на упаковке. Но если он и правда женится, то пусть женится.

Я снова пытаюсь представить себе его невесту глупой, страшной, душной и мерзкой, но это не помогает. Потому что это неправда. Такую он бы не выбрал и не полюбил. Если Лис любит её, то, скорее всего, она это заслуживает. Красотой, характером, умом, находчивостью или оптимизмом. Какой бы его невеста ни оказалась, она в чём-то меня превзошла. Как минимум не исчезала без объяснений. Как максимум — просто правильная, нормальная и подходящая ему, в отличие от меня.

Песок скрадывает звук шагов, и о присутствии Семенова я узнаю́ лишь после его вопроса:

— Поехали? Или Колобок решил отрастить рыбий хвост и жабры?

Костя садится рядом, но в отличие от меня — на корточки, видимо, тёмно-синие форменные штаны ему ещё пригодятся.

— Поехали, — эхом отзываюсь я, но придавленная апатией продолжаю бессмысленно пялиться на морскую гладь.

Он молчит. Набирает пригоршню мелкого бело-жёлтого песка и тонкой струйкой высыпает обратно, как в песочных часах. Так проходит минут десять. Где-то там, за спиной, покидает пляж следственно-оперативная группа, увозя с собой изъятые вещественные доказательства, и становится тихо-тихо. Только шелест волн, чайки и ветер.

— Пожалуй, кое о чём ты всё-таки не знаешь, Ниса, — произносит, наконец Костя, и я понимаю, что всё это время он раздумывал над тем, рассказывать мне какой-то секрет или нет.

Выжидательно поворачиваюсь к Семенову, который в этот момент высыпает из кулака оставшиеся песчинки, но новые зачерпывает не торопится. Вместо этого он продолжает:

— Мы встретились с Князевым за день до даты нашей с тобой свадьбы. Тогда мне казалось, что случайно.

— Вы о чём-то говорили? — с неясной надеждой спрашиваю я так, словно это знание может что-то изменить. — Обо мне?

— Обо всём сразу и ни о чём конкретном. В конце нашего разговора он поздравил меня со скорой свадьбой.

— И всё? — Я заворожённо смотрю на Костю.

Его рука всё ещё сжата в кулак, а песчинок в ней больше нет, и создаётся ощущение, что время замирает. И я тоже замираю в ожидании.

— Ещё он сказал «сделай так, чтобы она была с тобой счастлива», — наконец, добавляет Семёнов негромко.

Потом он разжимает кулак и оттряхивает от песка ладони. Поднимается, выпрямляясь в полный рост, подаёт мне руку, но я сижу, не в силах пошевелиться. Воздух застрял в лёгких и не желает больше ни вдыхаться, ни выдыхаться. Блин-малин. Князев прилетал сюда перед моей первой несостоявшейся свадьбой. Он был здесь, говорил с Семеновым, но со мной предпочёл не встречаться. После того, что сказал ему мой отец — не удивительно.

— Почему ты не рассказывал? — тихо спрашиваю я.

— Как-то случая не представилось, — Костя всё ещё протягивает мне руку. — Только сегодня, после твоих слов, я понял, что мы с Елисеем тогда встретились неслучайно. Это вообще многое объясняет.

Хотя скажи он мне, разве это что-то исправило бы? Вряд ли. Шесть лет назад я уже была беременна, а Князева уже ждала в столице карьера его мечты.

— Не объясняет, — я хватаюсь за протянутую руку и тоже поднимаюсь. Стряхиваю с платья прилипшие песчинки. — Наша свадьба не состоялась не из-за этого, Кость. Просто я считаю, что лучше не жениться, чем жениться и развестись.

— Логично. — Он помогает оттряхнуть платье, и мы идём к машине, а через полчаса я выбираюсь с пассажирского сиденья в загородном коттеджном посёлке.

Костя просит передать Савке привет, машет на прощание и уезжает, а я остаюсь, оглядывая добротный двухэтажный дом за высоким каменным забором. На ажуре кованых ворот красуется витиеватая буква «Р». Отставной судья может позволить себе немножечко пафоса, ему это даже идёт.

В последние несколько лет, особенно после маминого отъезда, наши с отцом отношения значительно улучшились. Настолько, что я могу позволить себе появиться у ворот его дома в порванном и испачканном песком свадебном платье, в съехавшей набок фате, с растёкшимся от слёз макияжем и разбитым сердцем, уверенная в том, что меня радушно примут.

Калитку открываю своим ключом и вхожу, стараясь не потревожить сторожевую собаку Лаки, но она, привыкшая лаять на бабочек и ворон, радуется разнообразию и встречает меня с фанфарами. Поэтому через полминуты распахивается входная дверь и из неё выглядывает светлая голова папиной второй жены.

— Здрасьте, Полин Сергевна, — киваю я, поднимаясь по ступенькам крыльца и позволяя ей по достоинству оценить мой внешний вид.

Уверена, она оценила и не осталась равнодушной, но времена, когда Ксюшкина мать больше всех митинговала против меня давно в прошлом. Не заметить, что дочь её мужа выглядит как оборванка, Полина не могла, тем не менее она спокойно произносит:

— Проходи, Аниса. Ксюша сказала, что ты приедешь.

— А где сама Ксюша? — тут же интересуюсь я, потому что машина подруги во дворе отсутствует.

— Уехала куда-то. — Пожимает плечами хозяйка и, предупреждая остальные вопросы, добавляет: — Савка — в детской, мультики смотрит, а кот твой — на кухне только что стащил со стола кусок ветчины.

— Блин-малин, — недовольно констатирую я. — Ему нельзя, у него диета. А папа где?

Полина Сергеевна закатывает глаза, и я понимаю, что папу следует искать где-то на огромной плантации теплиц и грядок за домом.

— Там же, где и всегда, — подтверждает мои догадки собеседница и уходит в дом, зная, что я войду следом без церемоний и приглашений.

Прежде чем идти к отцу, решаю всё же переодеться. Моей комнаты как таковой в доме не имеется, зато есть Ксенькина, где я разживаюсь джинсами и футболкой. Смываю макияж. Ругаю кота за украденную ветчину, хотя в полной мере осознаю всю степень бесполезности этого занятия. Захожу к Савке и отвечаю на десяток рандомных вопросов об окружающем мире.

Есть ли у червяков мозг? На чём держатся глаза? Как паук узнаёт, куда плести паутину и почему он к ней не прилипает? Где голуби прячут своих птенцов? Существовали ли динозавры-кроты? Почему, когда жмуришь глаза, видятся разноцветные узоры? Зачем комар пьёт кровь? Видят ли микробы друг друга?

— Не видят, у них нет глаз, — заявляю я, но без уверенности и пытаюсь поскорее ретироваться.

Вдруг глаза всё-таки есть? Или что-то, их заменяющее? Решаю загуглить при случае, но список подлежащих загугливанию вопросов настолько велик, что подходящий случай упорно отказывается подворачивается. Родительство — то ещё испытание.

К тому времени, как я выбираюсь во двор, в небе уже алеет закат. Окидывая взглядом раскинувшиеся за домом хозяйственные угодья, пытаюсь понять, зачем папе понадобилось столько земли. Выбирая размер участка, он руководствовался исключительно жадностью, не иначе.

Две огромные теплицы и куча грядок, засаженных всем подряд от клубники до картошки. За ними, куда хватает взгляда, простираются кусты малины, смородины, жимолости, а ещё дальше — плодовые деревья. Где-то вдали шумит широкая река, и только там владения отставного судьи Романова заканчиваются. Очевидно, он представляет себя владельцем древнеримской латифундии. Ухаживает за всем этим великолепием обычно целый штат рабочих, но сегодня выходной — вокруг пусто и тихо.

Чтобы отыскать отца на его плантациях, приходится постараться. Проходит минут двадцать, прежде чем я обнаруживаю его сидящим на маленьком деревянном пирсе у реки, в окружении успевших отцвести яблонь.

Не похоже, чтобы он сегодня собирался на свадьбу. На Александре Романове чёрный рабочий комбинезон и выцветшая футболка. Голову украшает шляпа с заломленными на манер ковбойской полями. Он закатал штаны и свесил с пирса испачканные в земле босые ноги. Сложно представить этого мужчину суровым судьёй, но у меня хорошая память.

Ничего не говоря, сажусь рядом. Закатываю Ксенькины джинсы и тоже свешиваю ноги, но до воды они всё равно не достают.

— Ксюша сказала, что тебя можно не поздравлять, — хмуро подмечает он, заметив моё присутствие.

То, что Ксенька ввела его в курс дела — хорошо. Вот только она и сама ничего не знает и прояснять ситуацию придётся именно мне. И я проясняю настолько, насколько это возможно:

— Разве что с тем, что я не вышла замуж за того, за кого не следовало. А ты чего не приехал?

— Был жутко занят.

— Высадкой помидоров? — Я усмехаюсь, понимая, что папа даже не делает вид, будто собирался приехать.

— Почему только помидоров? — заявляет он с некоторой долей обиды. — Ещё картошку пора окучивать. А что, я много пропустил?

Прояснять — так прояснять. К тому же Яр всё равно папе никогда не нравился, поэтому гордость в голосе не глушу:

— Пропустил, конечно. Как твоя дочь вмазала бизнесмену, меценату и просто достойному мужчине Ярославу Невзорову по печении по кое-чему ещё.

Вообще-то, папа должен был удивиться, но вместо этого довольно усмехается:

— Очевидно, было за что. Но я никогда не считал Невзорова достойным мужчиной.

— Мне казалось, что он мог бы стать хорошим отчимом для Савы. Хотелось, чтобы мой сын рос в полной и относительно счастливой семье, а не как я.

Это — камешек в его огород. То, что я простила их с мамой за развод, не значит, что я о нём забыла и не напоминаю при каждом удобном случае. Но с папы где сядешь, там и слезешь:

— Без обид, Ниса, но Сава растёт хуже, чем росла ты. Отцу он не нужен, а ты такая же мать, как Ольга — увлечённая своими проблемами и амбициями.

— Пф-ф-ф-ф.

Он снова выносит приговоры. Теперь уже мне. Неудивительно. Я могла бы поспорить, наверное, но обжаловать папины приговоры — такое же бесполезное занятие, как ругать Арта. Он тоже не собирается спорить и добавляет миролюбиво:

— Просто подумай об этом. И забери кота — он уже успел изорвать кухонный тюль и нагадить в раковину в ванной.

Воспитание котов — такое же испытание, как и воспитание детей. Оба эти испытания я, кажется, провалила.

Попросив папу потерпеть нас с Артом и Савкой до завтрашнего утра, я бреду по тропинке к дому, когда телефон начинает настойчиво трезвонить.

— Да, Ксюш, — отвечаю я, выудив мобильный из кармана. — Ты уже вернулась?

Понимаю, что сейчас она будет вытряхивать из меня подробности сегодняшнего побега и даже мысленно к этому готова, но Ксенька не собирается оправдывать ожиданий:

— Вернулась, — коротко заявляет она. — Ты мне срочно нужна. Почти так же срочно, как я была нужна тебе сегодня утром!

Судя по всему, у неё стряслось что-то серьёзное. Ускоряю шаг и отвечаю рассеянно:

— Я на улице, с папой говорила. А где ты?

— В папином кабинете. Приходи сюда. И побыстрей.

После трёх отрывистых фраз Полуянова завершает звонок, и я ускоряю шаг ещё сильней, стараясь не споткнуться в сгущающихся сумерках. Пытаюсь угадать, что именно могло произойти, но сегодняшний день оказался настолько плотно набит событиями, что мозг отказывается соображать. Я вхожу в дом и торопливо взбегаю вверх по ступенькам, почти бегу по коридору и распахиваю дверь в кабинет.

— Наконец-то, — недовольно комментирует моё появление подруга. — Иди сюда, поможешь.

В чём именно требуется помощь догадаться нетрудно. У папы ещё со времён работы в суде набралась приличная коллекция элитного и редкого алкоголя. Так принято: дарить мужчинам спиртное в знак уважения, даже если эти мужчины почти не пьют. Очевидно, дарители подозревали, что дочь Александра Романова, когда вырастет, станет относиться к алкоголю иначе, а его падчерица с присущей женщинам солидарностью будет это мнение разделять.

— А почему нужна бутылка именно с верхней полки? — интересуюсь я, прикидывая, при помощи чего большую ёмкость из коричневого стекла можно достать, потому что стоит она очень уж высоко. — Мы что-то празднуем?

— Нет! — Ксенька отодвигает стул, потому что он не позволяет забраться на необходимую высоту. — Ты собираешься мне помогать?

Я подхожу к столу и пытаюсь подвинуть его к стене, но мебель из массива оказывается слишком тяжёлой. Такое ощущение, что его в кабинет подъёмным краном устанавливали на века и теперь он сросся с паркетом. Поняв меня без слов, подруга тоже толкает стол, упёршись бедром. Не знаю, что там у Ксеньки случилось, но судя по кипящему в её крови адреналину — настоящий апокалипсис. Она прямо пышет праведным гневом — глаза сверкают, а на щеках румянец. С помощью Полуяновой стол всё же покидает насиженное место и оказывается возле стены.

— А ты собираешься рассказывать, что у нас за повод? — Я взбираюсь на стол с ногами и тянусь вверх, но моего роста тоже оказывается недостаточно.

— Помнишь, я рассказывала тебе про Кирилла? — отвечает она вопросом на вопрос.

Не церемонясь, она сдвигает на край столешницы стопку документов и устанавливает на стол высокий деревянный табурет. Выглядит не слишком устойчиво, а судя по взгляду Ксеньки, лезть на эту сомнительную конструкцию предстоит мне. Полуянова славится неуклюжестью и, взгромоздившись на табурет, может обрушить не только его, но и добрую часть стены, где на красивых застеклённых полках поблёскивает гранями бутылок коллекция папиного алкоголя.

— Помню, — киваю я и осторожно взбираюсь наверх. — И что? Он всё-таки оказался лукизмом?

Пошатываясь, выпрямляюсь и тянусь к верхней полке. Открываю стеклянную дверцу и вытаскиваю огромную бутылку коньяка. Блин-малин! Нехило Ксенька оценила собственные проблемы!

— Не «лукизмом», а «лукистом»! — недовольно шипит Полуянова. — Но ты всё равно не угадала.

— А кем тогда? — С бутылкой в руках я стараюсь удержать равновесие на неудобном табурете. — Шовинистом? Абьюзером?

— Хуже, — выдаёт Ксенька с траурным видом. Она забирает у меня из рук трофей и уходит к секретеру за бокалами.

— А кем тогда?

Почему-то спускаться оказывается гораздо сложнее, чем подниматься. Очевидно, до этого меня манила добыча и вниз тоже смотреть не проходилось. Ножки у табурета оказываются какими-то кривыми и тонкими, поэтому я примериваюсь к тому, чтобы спрыгнуть одновременно и с него, и со стола.

— Крапивиным! — страдальчески выдаёт подруга. — Он оказался Крапивиным!

В этот момент я как раз спрыгиваю с хрупкой конструкции, и табурет с грохотом валится со стола на пол. Блин-малин. Такой шум не то что папа — его, наверное, и соседи услышали. Но я так ошарашена Ксюшиным заявлением, что почти не придаю этому значения:

— Как это? Ты что его по фотографии не узнала? И он же интересным был, ты сама говорила, и по переписке нравился…

— А не его это была фотография! — рычит Ксенька, а пока она разливает коньяк в бокалы, у неё от злости трясутся руки. — Этот гад специально зарегистрировался на сайте, чтобы со мной познакомиться! И что самое ужасное — да, он мне действительно нравился — тот, что на сайте!

Беру один из бокалов и мгновение раздумываю над тостом. Честно говоря, было бы логично выпить за Крапивина — я не ожидала от него такой инициативности, но Ксенька не одобрит. Поэтому коротко произношу:

— Ну, по крайней мере, таких ярлыков ты ещё ни на кого не вешала! — Я с глухим звоном касаюсь края её бокала своим и пью первой.

Коньяк положено пить медленно, не спеша, крутя бокал, оценивая вкус и многолетнюю выдержку, но с учётом всего, произошедшего за сегодня, правил не соблюдаем ни я, ни Ксенька. Оба снифтера мы опустошаем практически залпом и синхронно закашливаемся — горло обжигает огнём, а во рту вместо фруктовых, шоколадных и пряных ноток — горечь. Зато стальной обруч, весь день сдавливающий голову, немного ослаб.

— Он мне сегодня написал, — начинает Полуянова, позволяя со стороны наблюдать за тем, как с каждым словом у неё всё больше начинает заплетаться язык. — Пригласил на свидание. А я решила: раз свадьба сорвалась, а я всё равно уже с макияжем и причёской, чего им зря пропадать?

Киваю, подтверждая резонность и логику. А поняв, что после того, как Ксюшка закончит свой рассказ, придёт моя очередь, наливаю нам ещё по половине бокала.

— И вот представь себе: я прихожу в ресторан, а там — он! Я же даже не сразу поняла. Села за другой столик, а потом Крапивин мне в приложении написал.

— А ты что? — Стоять становится тяжело, поэтому я поднимаю многострадальный табурет и подаю подруге, а сама усаживаюсь прямо на столешницу.

— А что я? Ну, наорала на него, скандал устроила и ушла. Потом в машине разревелась, а заблокировала его везде. Он же мне нравился, понимаешь? По-настоящему нравился! Не Крапивин, а тот, за кого этот придурок себя выдавал!

— Ну, технически это один и тот же человек, — многозначительно хмыкаю я, а видя, как Ксенькина злость от моего заявления вскипает, как вода в переполненном чайнике, добавляю: — А из-за чего вы расстались вообще?

Отпиваю ещё немного коньяка, приготовившись слушать. Крапивин для Ксеньки — некто вроде Князева для меня. У них ещё в школе были странные отношения, о которых Полуянова до сих пор предпочитает не распространяться. Она столько лет делала вид, что между ними вообще никогда ничего не было, но судя по сегодняшнему — очень даже было. Я превращаюсь в концентрированное внимание, а подруга, сделав для решительности пару глотков, собирается поведать страшную тайну, но в этот момент распахивается дверь кабинета и атмосферу уютно-доверительной пьянки разрушает хмурый папин взгляд и громогласное:

— Вашу ж мать!

Ксенька от услышанного испуганно округляет глаза и, кажется, даже трезвеет немного. Она папу опасается несмотря на то, что отношения у них хорошие. Александр Романов заменил ей отца, и Ксюшка испытывает к нему безоговорочное уважение. Уверена, она уже сожалеет о своём порыве и с минуты на минуту примется извиняться. Зато на меня папин устрашающий вид не производит абсолютно никакого впечатления:

— Вообще-то, слово «мать» в нашем случае следует использовать во множественном числе, поскольку они у нас с Ксюшкой разные, — заплетающимся языком заявляю я, многозначительно поднимая указательный палец.

— Аниса! — рявкает он. — И после этого ты будешь мне рассказывать, что Савкино детство лучше твоего?!

Не знаю. До этой секунды я про Савку почти не думала. Молоточек вины больно бьёт куда-то в район груди, но я лишь морщусь и заглушаю фырканьем его неприятный стук. Папа входит в кабинет и обводит его цепким судейским взглядом:

— Это ты так свою вторую несостоявшуюся свадьбу празднуешь, Ниса?

— Вторую несостоявшуюся свадьбу, которую ты пропустил! — дерзко поправляю я — не про Крапивина же ему рассказывать.

Папа качает головой так укоризненно, что даже мне становится неуютно, а Ксенька вообще, судя по всему, мечтает провалиться сквозь пол. Отец переводит взгляд с меня на неё, принюхивается и, заметив бутылку с бокалами на столе, констатирует:

— Кто же вас вырастил таких… — он подбирает максимально подходящее и минимально нецензурное определение, остановившись на: — алкогольвиц?

Ксенька краснеет, а я хмыкаю:

— Интересный вопрос, пап, — хмыкаю я. — С тех пор как у меня родители развелись, я всегда затрудняюсь на него отвечать.

Винтажный коньяк серии ХХО, помимо горечи на языке и пожара в горле, придал смелости, и сейчас мне даже хочется поддеть отца, но он не в том возрасте, чтобы вестись на мои детские провокации:

— Марш по комнатам, — мрачно произносит он, а остановив взгляд на мне, добавляет: — Тебя сын потерял, он один засыпать боится. А белый хвостатый монстр каким-то образом пробрался в холодильник. Когда я говорил, что вы можете остаться до утра, я погорячился.

Очень хочется поспорить. Потому что Савка, вообще-то, умеет засыпать под мультики, а Арт не монстр, хотя в случае с холодильником его это не оправдывает, конечно. Но, уловив мой боевой настрой, Ксенька утаскивает меня из кабинета под папино ворчание о том, что когда он просил нас перестать враждовать, он, вообще-то, не это имел в виду.

— Сейчас Савку уложу и приду, — заговорщически шепчу я, пока Полуянова тащит меня по коридору и кивает.

Ноги заплетаются. Обещаю себе не больше не смешивать усталость, эмоции и крепкий алкоголь, потому что результат получается так себе.

Савка не спит, хотя телевизор на повторе крутит мультфильм о красной гоночной машине с глазами. Блин-малин. Папа оказался прав. В очередной раз.

— А что это там так громко упало? — сонным голосом интересуется сын, заметив моё присутствие.

Бормочу так, чтобы он не услышал:

— Моя самооценка как родителя.

— Что? — Савка высовывает нос из-под одеяла и прислушивается, но повторять я, естественно, не собираюсь.

— Ничего, зайчик. Засыпай.

Опускаю пойманного под дверью гостевой спальни Артаса на одеяло, а сама ухожу, а смежную ванную, чтобы переодеться в одну из Ксенькиных пижам.

Стоит минут пять почесать Савке голову, как сопение становится громче, а дыхание — глубже и ровнее. Я на всякий случай чешу его ещё какое-то время, а потом, оставив сына на попечение кота, беззвучно открываю дверь и выглядываю в коридор.

Голоса папы и Полины Сергеевны приглушённо доносятся с первого этажа. Слов не разобрать, но я по интонации легко могу угадать, что он ворчит на меня и Ксеньку. Это может показаться странным или даже смешным, но Александр Романов до сих пор обладает для нас с обеими Полуяновыми таким нерушимым авторитетом, что способен разогнать нас — взрослых и самостоятельных — по углам, как нашкодивших котят. И как Ксенькина мать с ним живёт вообще?

На цыпочках пробираюсь в соседнюю спальню, где подруга, тоже переодевшаяся в пижаму, сидит на подоконнике, с мрачным видом разглядывая тёмное небо за окном.

— Хочешь, схожу за остатками коньяка? — предлагаю я, устраиваясь рядом. — Уверена, папа не стал убирать начатую бутылку на самый верх, а замок его кабинета я легко могу взломать.

— Не надо. — Она с досадой отмахивается. — Это был минутный порыв. Уже прошло.

— Тогда рассказывай про Крапивина, — легко соглашаюсь я с отказом.

Мне и само́й пить не очень хотелось. Той стадии опьянения, в которой я уже нахожусь, вполне достаточно для того, чтобы напряжение сегодняшнего дня немного отпустило. Оно вернётся завтра в компании с похмельем, но сейчас мне лениво и безмятежно хорошо. Облокотившись спиной на прохладный оконный откос, я слушаю.

— Ты же сама когда-то советовала мне к нему присмотреться, помнишь? — спрашивает Ксюша и продолжает, после короткого «угу»: — Я присмотрелась. И сначала мне даже казалось, что Кирилл — неплохой вариант. Он ведь действительно может быть классным, когда хочет. Мы встречались какое-то время, до выпускного. А на выпускном я его бросила.

— Почему?

— Да потому что тогда он казался мне скучным и пресным. Он всё время звонил и писал, спрашивал, чего мне хочется, всегда старался сделать по-моему, и меня это бесило. Крапивина в моей жизни было слишком много, понимаешь? Настолько много, что мне захотелось сбежать.

Хмыкаю понимающе. Все следующие Ксенькины кавалеры от Крапивина отличались кардинально. Уж они-то были веселее некуда — давали ей качаться на эмоциональных качелях ежедневно и без перерыва. И вот за такими бегала сама Ксенька. Истерила от ревности, злилась на игнор, устраивала скандалы после измен — скучать было некогда.

— И что, вы ни разу не говорили за десять лет? — интересуюсь у Полуяновой я.

— Мы на выпускном такого друг другу наговорили, что в новых встречах и беседах отпала необходимость. — Она сползает с подоконника и устало падает на кровать.

Со стороны всегда проще разобраться в чужих отношениях. Родной отец Ксеньки был таким же, как большинство её ухажёров. Она уже была достаточно взрослой, чтобы помнить. Их семья развалилась после очередной измены и рукоприкладства. Подруга вспоминает его не иначе как матом, но почему-то с завидным упорством пытается строить собственные отношения с ему подобными экземплярами. А с такими, как Кирилл ей скучно и пресно.

— Но ведь он сделал первый шаг, — резонно подмечаю я. — Очевидно же, что ты ему всё ещё нравишься. И он тебе нравится, пока ты не признала в нём Крапивина. Может, сто́ит дать ему шанс?

— После того как сегодня я снова наговорила ему гадостей за его враньё?

— Не враньё, а экстравагантный подкат, — хихикаю я с подоконника.

— Ты что, заделалась в его адвокаты? — Ксенька злится, но тут же зевает и неуклюже переводит тему: — Ты из-за Князева от Невзорова сбежала?

Я тоже зеваю, успев за время зевка обдумать ответ:

— Нет, конечно. Просто Яр — тот ещё козёл, вот и всё.

— Ну-ну, — сонно отзывается Ксенька, покачивая свешенной с кровати босой ногой. — Невзоров ведь не изменился. Просто после возвращения Лиса тебе нужен был предлог, а Ярослав тебе его дал.

— Зачем мне предлог, если Князев скоро женится на другой?

Ответом на этот вопрос становится мерное сопение с кровати. И, хотя поддержка подруги мне бы сейчас тоже не помешала, я укрываю Ксеньку пледом и ухожу. Савка тоже спит, а кот при моём появлении лениво приоткрывает один глаз, но тут же закрывает, признав хозяйку. В доме тишина. За окном приглушённо лает соседская собака.

Ксенька права. Если бы не Князев, я не сбежала бы со свадьбы с Невзоровым. Привычно проглотила бы обиду, а на то, что Яр — тот ещё козёл, закрыла глаза. Это Лис своим возвращением, своей правильностью и честностью, сдвинул меня с привычной орбиты.

Пальцы сами набирают его номер. Я ведь стёрла его, но всё это время помнила.

— Зачем ты вернулся? — шёпотом спрашиваю я у доносящихся из трубки длинных гудков. — Зачем?

Столько всего готова сказать ему сейчас. Признаваться в чувствах. Обвинять. Умолять. Но вызов остаётся без ответа. Сейчас я не уверена, но утром наверняка решу, что это к лучшему.

Мне тоже не помешает поступить правильно, хоть раз. Забыть о Князеве. Не лезть в его жизнь. Позволить Елисею жениться и попробовать быть счастливым. У меня без него не получилось, ноу него всё получается лучше.