7. Будущее

1 октября, вторник

Поднимаю брови, силясь понять причины этого приступа внезапного великодушия. Так и не придумав логичных объяснений его поведению, заказываю чизкейк с Орео и молочный коктейль с ним же. Здесь играет негромкий лаунж, приятно пахнет свежесваренным кофе и выпечкой. Атмосфера располагает к доверительной беседе, но я напряжена до предела:

— И какие же объяснения ты мне задолжал?

После папиных слов в груди затеплилась какая-то неясная надежда. Сама не знаю, на что. На то, что мы сумеем помириться? Что он вернется? Что моя жизнь с его помощью изменится к лучшему?

В ожидании заказа занимаем самый дальний столик у окна. Когда-то мы часто ходили в это кафе втроем: я, он и мама, и мне казалось, что так будет всегда. Что родители всегда будут улыбаться друг другу, всегда будут поддерживать друг друга и заботиться. Тогда я еще не знала, что «всегда» — это тоже миф. На самом деле всё временно и всё заканчивается, причём хорошее, обычно, гораздо быстрее плохого.

— Извини, Ниса, — произносит отец и это настолько неожиданно, что я сначала недоверчиво замираю, потом склоняю голову к плечу — ищу в сказанном подвох:

— Тебе не кажется, что извинения за развод опоздали года на три? — Откидываюсь на спинку кресла и сверлю собеседника настороженным взглядом, но он снова усмехается:

— Не за развод. Мы с твоей матерью достаточно взрослые люди, чтобы принимать подобные решения, не спрашивая у тебя ни разрешения, ни советов. Но, пожалуй, каждый из нас слишком увлекся собственной личной жизнью. В результате твоё воспитание оказалось пущенным на самотёк.

Ну вот, и он туда же. Сговорились они с мамой что ли? Далось им моё воспитание? Лучше бы и дальше занимались каждый своей жизнью, честное слово!

Официант приносит мне чизкейк и коктейль, а папе — крепкий американо без сахара. Отклеиваю от глазури пирожного черно-белый кругляш печенья и задумчиво верчу в руках.

— У тебя теперь новая дочь, — ворчу, я и отвожу в сторону взгляд. — Вот её и воспитывай. Она не разочарует, а за новый айфон, так тем более.

Знаю, что это звучит по-детски. Вся эта ревность и зависть. Но они есть во мне, грызут изнутри, так куда их выплеснуть, если не на него? Отец удивленно вскидывает брови.

— Тебе тоже нужен айфон последней модели, чтобы начать хорошо учиться?

Не понимает он, что как раз айфон-то его дочери и не нужен. Я не зарегистрирована в популярных соцсетях, кроме игрового Дискорда[8], не снимаю глупые видео и рилсы, считая это пустой тратой времени. У меня нет стайки подружек, чтобы я переживала за качество сделанных с ними селфи. Блин-малин, да я теперь даже ни в одном классном чате не состою, так что новый телефон стоит на последнем месте в списке моих приоритетов.

— Мне ничего от тебя не нужно. — Делаю вид, что в данный момент меня интересует только печенье, чёрные половинки которого я отделяю друг от друга, чтобы выесть из середины белоснежную кремовую начинку. — Ни айфон, ни воспитание, ни помощь.

— Ольга сказала, что тебя устраивает после школы отправиться в профильное училище.

Отец выплевывает эту новость в надежде, что я её опровергну и тут же отпивает глоток кофе. Не удивлюсь, если он еще и рот прополощет после сказанного, но собеседник просто скрывает собственное раздражение. Меня, в свою очередь злит то, что мама для него теперь «Ольга». Не «Оленька», не «Олюшка», как когда-то, а Ольга. Как княгиня Ольга, которая из мести сожгла древлян.

— Представь себе, — дерзко сообщаю я и, прекрасно зная, как разозлят его мои слова, добавляю: — Стану маникюршей. Или массажисткой. Или поваром. Я, знаешь ли, еще не решила.

Умышленно громко хлюпая трубочкой, отпиваю коктейль из стакана. Смотрю при этом отцу в глаза — карие. Это наше единственное отличие, потому что у меня мамины — голубые. Мои, когда злюсь, становятся синими, а его — почти черными. Но сейчас папа не злится. Он подозрительно спокоен.

— Не станешь, Ниса, — отец отпивает еще один глоток кофе. — Вспомни, с чего мы начали наш разговор. Это я решил, что ты теперь будешь учиться в «А» классе. Как думаешь, почему?

Блин-малин. Боюсь даже представить. Но, силясь ответить на вопрос, выдвигаю предположения:

— Потому что обе Полуяновы выели тебе мозг по поводу той жвачки в Ксенькиных волосах? Потому что буква «А» тебе больше нравится? Потому что ты внезапно вспомнил, что у тебя есть дочь?

— Я не забывал. — Сделав очередной глоток, он ставит кружку на стол с неожиданно громким стуком. — И твоё будущее всегда было мне небезразлично.

Будущее. Одного слова оказывается достаточно, чтобы я поняла ход папиных мыслей. Мне стоило догадаться раньше. Ведь класс «А» — профильный, с уклоном на историю, обществознание, русский, литературу и… право. Большинство ашек — будущие юристы. Мы ведь даже дразнили их всё время словами в рифму, самым безобидным из которых было «трактористы».

Из груди внезапно вырывается истерический смешок, почти такой же, как у Лиса, когда он осознал, что я не собираюсь покидать его класс до самого выпускного.

— Я не пойду по твоим стопам, пап, — уверенно выговариваю я и крошу ложкой чизкейк так, словно это его идея. — Никогда и ни за что!

Отец допивает свой кофе и отодвигает от себя пустую кружку:

— От тебя этого пока никто и не требует, Ниса. Но ты закончишь школу в «А» классе, и закончишь ее нормально. И вести себя тоже будешь нормально.

— Ха-ха-ха, — произношу я, отчетливо выговаривая каждый слог, хотя на лице ни тени улыбки. — Моё хорошее поведение ты сегодня слишком опрометчиво пообещал. Решил заняться воспитанием дочери? Прекрасно! Готовься ходить в кабинет Чиполлино чаще, чем на работу!

Угроза не голословна. Его заявления о моем, связанном с юриспруденцией, будущем служат источником вдохновения для сотни… нет, для целой тысячи хитроумных и коварных планов. Да ради такого я не только дымовую шашку, я настоящий гранатомёт раздобуду!

— Я больше не собираюсь к директору, Ниса, — заявляет отец с непоколебимой уверенностью. И воспитание тебе действительно не помешает. А если ты решишься на еще одну такую выходку, как вчера — в тот же день переедешь жить к нам с Полиной. Как раз с Ксюшей общий язык найдешь.

Жить с ним и обеими Полуяновыми⁈ Кусок пирожного, который я только что положила в рот, в ту же секунду встает поперек горла.

— Да тебе мама не позволит! — выпаливаю я, откашлявшись, но на самом деле уверенности в этом у меня нет.

— С Ольгой мы это уже обсудили, и она согласна с тем, что подобный поворот событий пойдет тебе во благо. Ей, во-первых, некогда тобой заниматься, а во-вторых, результат, к которому привело ее мягкое воспитание, не устраивает нас обоих.

— Вряд ли Полуянова тоже будет рада такому соседству, — хмыкаю я, несмотря на то что внутри меня уже топит отчаяние.

Полуянова ведь ничего не решает. Решает папа. Всегда. И так, как он сказал, так и будет. Я слишком хорошо его знаю.

— Она тоже смирится, когда у нее не останется выбора, так что в её сговорчивости можешь не сомневаться.

Хочется так много ему сказать сейчас, но цензурного — почти ничего. Он ведь весь наш разговор заранее продумал, возможно даже задолго до сегодняшнего дня. Обидно осознавать собственную предсказуемость в его глазах. А беспомощность, которой его угроза сковала меня по рукам и ногам — еще обидней. Глубоко вдыхаю пахнущий корицей и кофе воздух. Мысленно считаю до десяти. Перед спаррингами это помогает, но сейчас что-то не очень.

Выдыхаю коротко:

— Я сбегу.

— Ты несовершеннолетняя, — тут же парирует он. — И куда бы ты ни сбежала — придется вернуться. У тебя тоже нет выбора, Ниса.

Ещё бы. Зная о его должности, наряд полиции притащит меня обратно по первому щелчку и пока в июле мне не исполнится восемнадцать, протест принесет неприятности только мне. Он прав. Блин-малин. Отец как всегда прав. Мне хватает ума понять: что бы я не предприняла, лишь усугублю положение. Ощущение такое, будто против меня ополчился весь мир. Вскакиваю с кресла, не доев многострадальное пирожное. Встаю, резко отодвигаю стул, задев столик на шаткой ножке. Позади со звоном разбивается о кафельный пол чашка из-под папиного кофе, что стояла на самом краю, но я не оборачиваюсь и бегу прочь.

Во рту сладкий привкус печенья Орео, но он впервые горчит. Сердце выстукивает неровный ритм. Я несусь по тротуарам, не разбирая дороги. Зачем вообще согласилась на этот разговор? Мы ведь три года толком не общались, следовало продлить молчание еще на три. Он ведь уже был записан мной в предатели, так что изменилось? Все мои надежды оказались глупыми и детскими.

Ноги сами несут по привычному маршруту. Преодолеваю несколько улиц, перебегаю дорогу на красный, мчусь позволяя ботинкам отшвыривать в стороны разноцветные листья, а сумке больно бить по спине. Плевать на то, что спешащие по своим делам прохожие сочтут меня сумасшедшей. Мне вообще сейчас на всё плевать.

Мысли мечутся в голове, силясь найти какой-нибудь выход, но из тех ловушек, что расставляет папа, выхода нет. Он такой же изворотливый, продуманный и расчётливый, как я, только в разы опытней. Мне с ним не тягаться. Бессмысленно пытаться обойти его манипуляции — он давно предусмотрел мои действия на десять шагов вперед. Эта логика безжалостно отвергает каждое «а если я…», которые одно за другим предлагает не желающее сдаваться сознание. Что бы я ни придумала, что бы ни совершила — лишь усугублю положение. Есть исходы, к которым я не готова — это оказаться в отделе полиции, коррекционной школе или в одной квартире с Полуяновыми.

Ощущаю себя загнанным зверьком, окруженным со всех сторон охотниками. Будто из каждого пожелтевшего куста на меня выжидательно направлено дуло очередного ружья. Поэтому бегу так быстро, что минут через десять начинает колоть в боку, а дыхание, за которым я не следила, поддавшись эмоциям, превращается в хриплое и прерывистое.

Позволяю себе замедлиться, лишь приблизившись к полуразрушенной трехэтажке. На бегу проскальзываю в дыру в заборе, которым огорожено серое здание. Половина дома осела на землю бесформенной кучей камня, шифера и проржавевшей арматуры. Вторая половина — стоит, как ни в чем не бывало, приветственно глядит на меня провалами давно разбитых окон.

Главный вход обрушен, поэтому пробираюсь через запасной. Именно через него нас эвакуировали в тот день, когда музыкальная школа работала в последний раз. Прошло лет десять, и память о случившемся покрылась белой туманной дымкой. Из-под нее проглядывают лишь наиболее яркие обрывки: оглушительный грохот; белые банты на лаковых туфельках, в которых я бегу по лестнице; чей-то крик и слёзы; сирены скорой помощи; испуганное лицо преподавателя по вокалу.

Зачем я раз за разом прихожу туда, где когда-то чуть не погибла? Может, жажду острых ощущений. Может, чувствую себя защищенной в месте, в которое побоится лезть кто-то еще. Может ищу одиночества и тишины. Понятия не имею, на самом деле.

Поднимаюсь по лестнице, на которой вперемешку с разбитыми стеклами, что хрустят под подошвой, разбросаны пожелтевшие и выцветшие листы с нотами фортепианных пьес. Всё здесь осталось таким же, как было в тот день. Я не задаюсь вопросами, почему не вывезли оставшиеся музыкальные инструменты, книги, мебель. За столько лет всё успело занести пылью, но эстетика сейчас мало меня волнует. Успокоив дыхание, нащупываю в кармане жвачку и кладу в рот. Вязкая слюна становится сладкой до приторности, а смирение приходит раньше, чем могло бы с учетом обстоятельств.

— Нет выбора, — повторяю я фразу отца, поднявшись на крышу.

Эти слова становятся почти осязаемыми. Словно кто-то написал их много раз и теперь они вьются в воздухе вокруг меня, на случай если я еще не поняла. Но я поняла, поэтому просто смотрю на суетящийся внизу город, задумчиво жую жвачку, выдувая из неё розовые пузыри.

Чиркаю зажигалкой, глядя, как маленький красный огонёк то загорается, то исчезает. Это успокаивает. Придется привыкать быть паинькой. Абстрагироваться от желания плюнуть в сторону каждого из новых одноклассников. Доучиться в одиннадцатом «А» до выпускного. Дождаться совершеннолетия, до которого больше полугода.

В том, что они будут долгими, у меня нет никаких сомнений. Но, превращая жвачку в очередную розовую кляксу на серой стене, я понимаю, что достаточно сильная, чтобы с этим справиться.