8. Синяки

2 октября, среда

— Я не стану сидеть с ней за одной партой! — возмущается Крапивин, и даже не думает замолкать, когда я вхожу в класс.

На лице Кирилла уже нет красных пятен, но выглядит он бледным, а под глазами залегли темные круги. Мне его нисколечко не жаль. Слон должен был быть мудрым. Теоретически. От Крапивина мудростью даже не пахнет.

— Ну так и не сиди, — отвечаю я до того, как ему ответит замерший напротив него Князев. — Можешь сесть в коридоре, или в туалете, или вообще не приходить — у тебя масса вариантов.

Это заставляет присутствующих обернуться, но я невозмутимо прохожу мимо и бросаю сумку на привычное место за первой партой. Достаю учебник русского языка и тетрадь.

— Это у тебя масса вариантов, Ниса-крыса, — подаёт голос Ксенька. — Потому что сидеть с тобой за одной партой теперь не станет никто.

Устроив на парте пенал, я оборачиваюсь к ней:

— Почему это должно меня волновать?

Вообще-то волнует. Где-то глубоко-глубоко внутри, под апатией и мрачным хладнокровием, есть обида и глупое детское желание быть для всех хорошей. Но оно такое маленькое, что заглушить его не составляет никакого труда.

— Потому, что независимо от слов твоего отца, тебя здесь хотят видеть не больше, чем раньше, — кривится Кирилл.

— Мне, представь себе, твоя физиономия тоже не особенно нравится. Но я просто не смотрю на неё, чтобы меня не стошнило ненароком. Можешь не благодарить за лайфхак, — снисходительно разрешаю Крапивину я.

На самом деле невозмутимость дается мне нелегко. Понимаю ведь, что в отличие от меня самой, ашки ничем не связаны и драка до сих пор не началась лишь благодаря тому, что после случая с шашкой они до сих пор меня опасаются. Но как долго это продлится и что будет, когда они поймут, что их жертва, благодаря угрозам отца теперь беззащитна, как выброшенный на улицу котёнок?

— Можешь сесть на моё место, — мрачно сообщает Кириллу Князев и, собрав собственные вещи и рюкзак, пересаживается на место Крапивина.

Всё это время он молча следил за нами, а теперь принял какое-то решение. В отличие от большинства присутствующих, Елисей лично слышал вчерашний разговор в директорском кабинете и слова о том, что выходок больше не будет. Наши отцы чем-то похожи. Держу пари, Лис понял. Он не боится меня. Просто, как обычно, не хочет проблем, а может, просто винит себя за мою выходку, стоившую большей половине «А» класса отравления.

Не хочу смотреть на него, боясь разглядеть во взгляде жалость. Что угодно, только не это. Жалости к себе я не терплю. Она делает людей слабыми, а сейчас мне, наоборот, нужно быть сильной как никогда.

— Доброе утро, класс, — здоровается Валерьянка, и подмечает после короткой паузы: — О, у вас рокировка!

Нельзя сказать, что классная думает насчет этой смены фигур на шахматной доске, но судя по шепоту позади, тем, что Князев и Крапивин поменялись местами, не слишком довольна Полуянова. Это шах, ведь король оказался под боем, добровольно приблизившись к той, кто позавчера отправила пол класса на внеочередной больничный. К счастью, мне нет дела до чужого мнения.

— До того, как мы начнем урок, у меня есть короткое объявление: послезавтра в школе день самоуправления и выпускные классы традиционно принимают в нем участие. Я пущу по рядам список уроков. Записываемся — младшеклассников хватит всем.

«Вэшки» никогда не участвовали в подобных мероприятиях. Считалось, что хулиганы не сумеют научить младшеклассников ничему хорошему. Поэтому школьный день самоуправления много лет обходил меня стороной, но теперь, кажется отвертеться не удастся.

Действительно, пока Валерия Дмитриевна продолжает вести урок, листок с записью добирается до нашей парты, но до меня так и не доходит. Князев своей рукой записывает мою фамилию рядом со своей, напротив литературы у пятого «А», пятого «Б», шестого «А» и шестого «В».

— О таком принято спрашивать, — шепотом ворчу я, когда Лис передает листок сидящей позади нас Полуяновой.

Он усмехается, но не удостаивает меня ответом. Вместо этого аккуратными угловатыми буквами переписывает в тетрадь строчки из учебника и выполняет задание. Ботаник, что с него взять.

Даже странно, как он умудрился стать королем ашек с его пацифизмом, веснушками, рыжими волосами и хмурым взглядом из-за стекол очков. Каждый из пунктов (даже если не брать в расчет имя, гораздо больше подходящее сказочным королевичам, чем реальным людям) — идеальные поводы для насмешек и колкостей. И окажись Елисей в «В» классе, его дразнили бы целый день без перерыва. Но у ботаников он, такой спокойный и излишне миролюбивый отчего-то имеет авторитет.

— Не отвлекайся, — заметив, что я задумалась, Лис толкает меня локтем — не так больно, как Крапивин, а легко, только для того чтобы вернуть к действительности. — Уже сто сорок третье упражнение, а ты до сих пор на сто сороковом.

Хорошо еще, что он мысли читать не умеет. Хотя, может, он сам не знает, что именно сделало его лидером класса. Я считала, что им может быть только самый сильный, задиристый и громкий, но здесь, очевидно, иные порядки.

Остаток урока проходит спокойно. Когда вокруг нет постоянного шума и галдежа, как в «В» классе, я хорошо понимаю всё, о чем рассказывает Валерьянка и до звонка мне впервые удается выполнить нужные упражнения. Я даже успеваю подумать о том, что в словах родителей есть доля правды и учиться среди ботаников комфортнее, чем среди хулиганов.

Но следующий урок — физкультура и едва оказавшись в раздевалке понимаю, как сильно была неправа.

— Думаешь, легко отделалась, Ниса-крыса? — с ядовитой усмешкой заявляет Ксенька, окружив себя на всякий случай парочкой своих рыб-прилипал. — Мама сказала, что тебя всё равно исключат, рано или поздно.

К этому моменту я успела сменить юбку и футболку на широкие спортивные штаны и черный кроп-топ. Делаю к Полуяновой резкий шаг. От внезапного сокращения дистанции она отшатывается назад, к стене, а ее подружки, ахнув дергаются в стороны. Не могу сдержать усмешку, но она получается зловещей. Шепчу, склонившись к Ксенькиному уху:

— А мама не сказала тебе, что после моей следующей выходки я перееду к вам?

Вопрос на самом деле риторический и ответа не требует. Но, судя по тому, как удивленно округляются глаза Полуяновой и приподнимаются светлые брови, сказанное для неё — новость.

— Что-о-о-о? — ошарашенно тянет она.

Отрезаю с ухмылкой:

— Что слышала. Будем жить с тобой в одной комнате. Здорово, правда? И поверь, мне хочется этого еще меньше, чем тебе. — Склоняюсь к ней снова и произношу тихо-тихо: — Не провоцируй.

И, оставив Ксеньку думать над услышанным, выхожу из раздевалки первой. Урок еще не начался, и я останавливаюсь у окна. Смотрю на пасмурную улицу. В зале парни с грохотом бьют баскетбольными мячами по потрескавшейся краске пола и прыгают под кольцом. Обычно мы с Тимом в ожидании урока отрабатывали приемы или устраивали шуточные спарринги.

Тим. В волнениях последних двух дней у меня совершенно не было времени подумать о том, что теперь нашему общению с Шестаковым придет конец. Он ясно выразился, что вскоре станет считать меня одной из ботаников. И всё же, до сих пор надеюсь, что он сказал это не всерьез. Тимур умеет блефовать так хорошо, что наверняка солгал, чтобы убедить меня быстрее вернуться.

— Строимся! — выкрикивает физрук Нирван Порваныч (вообще-то Иван Михалыч) и одноклассники послушно выстраиваются в неровную линию.

Нирван Порваныч прохаживается вдоль неё постукивая пальцами по полосатому волейбольному мячу. Не найдя себе места среди одноклассников, я встаю в самый конец, замыкая начатый Князевым строй. Рост у меня средний, но стоять в середине не хочется. Будь моя воля, вообще встала бы где-нибудь в другом конце зала.

— Пляшите, одиннадцатый «А», — физрук обводит класс хмурым взглядом. — У меня отчёты, а у вас — волейбол. Команде победивших — пятерки.

Он бросает мяч Елисею и пробормотав «ты за старшего», исчезает в подсобке. Как только за ним закрывается дверь, начинается гвалт. Сегодня учеников в классе — шестнадцать, но поскольку шестнадцатая — я, то желающих брать меня в команду ожидаемо, нет.

— Пусть на скамейке сидит, а кто-нибудь лишний просто будет судьей, — предлагает Саша Цветаева, пожимая плечами.

Она еще один конь ашек и, предложенный ею выход кажется не таким уж плохим. В конце концов, я окажусь наравне с теми, кому не посчастливится оказаться в команде проигравших и просто не получу легкую пятерку. По физкультуре у меня и без нее оценки неплохие — те, кто занимается карате у сэмпая, физкультурные нормативы как семечки щелкают. Но Лис качает головой:

— Играют все. Романова, идешь в мою команду.

Что же, все, так все. На нашей стороне поля оказывается Катя Ватутина, ради игры собравшая цветные пряди в аккуратный пучок; любительница кей-попа — Юля Власова, футболист Боря Лукин и еще несколько человек. Политкорректный Князев умышленно подбирает команду из наиболее лояльных ко мне людей, чтобы избежать лишних ссор и склок. У отца-депутата научился, не иначе.

Остальные, во главе с Полуяновой, Крапивиным и рукопашником-Шумиловым остаются за волейбольной сеткой. Усмехаются, негромко переговариваясь о чем-то. Причина этих переговоров становится понятной, едва начинается игра.

Суть школьного волейбола в том, что все только и ждут, пока мяч подадут именно им. Это возможность показать себя, красиво отбить и заработать очко для своей команды. Если так, то я могу считать, что мне повезло: противники подают мяч исключительно мне. Хотя, правильно было бы сказать «по мне». Кажется, внезапная возможность поквитаться со мной, волнует их намного больше возможности выиграть.

Первый удар прилетает от Крапивина — неожиданный и болезненный. Запущенный со всей силы туго накачанный мяч попадает в бок. От него кожу начинает щипать, даже под кроп-топом. Кирилл усмехается и разводит руками, дескать, это у меня такие руки дырявые.

В следующий раз мяч прилетает от Шумилова. Я честно пытаюсь отбить, но снаряд ударяет по запястью с такой силой, что я не удивлюсь, если заработала вывих или растяжение. Потом едва успеваю уворачиваться. Некоторые мячи всё же получается принять, но кожу на руках саднит после таких подач.

Вижу, как хмурится Князев. Это ведь не только по мне удары. Каждый из них бьет и по его авторитету тоже. Тимур бы, не откладывая в долгий ящик, подошел и вмазал каждому, кто посмел усомниться в его власти. Но Елисей, осознавая, что ботаники в своем праве, не вмешивается. Тем не менее, с силой отбитый им мяч попадает и по Шумилову, и по Крапивину, а к концу урока наша команда выигрывает со счетом пятнадцать — тринадцать.

Следующие за физкультурой уроки я провожу в раздумьях о том, специально Лис отомстил моим обидчикам, или случайно? Лицо у него непроницаемое и никаких эмоций не выдаёт. Но после права, закончившегося последним, новый сосед поворачивается ко мне:

— Останься после уроков, нужно обсудить план ко дню самоуправления.

Может он защитил меня для того, чтобы получить ответную любезность? Но это он зря.

— Мне нужно? — переспрашиваю я с демонстративным удивлением, а потом добавляю с усмешкой: — Это ведь ты меня записал, не спросив, так что ты и готовься.

Князев скрещивает руки на груди:

— А был смысл спрашивать? Никто кроме меня в любом случае не взял бы тебя в пару.

В этом он прав, но я не собираюсь сдаваться так просто:

— Но я могла выбрать другой предмет!

— Твоя любимая информатика всё равно была уже занята, — Лис склоняет голову к плечу, но, поняв, что меня не переубедить, пытается зайти с другой стороны: — Неужели тебе охота краснеть перед пятиклашками?

— Неохота, конечно, — признаюсь я, и позволяю губам расплыться в довольной улыбке. — Но я и не буду. Ты ведь подготовишься, правда?

После этого, не дав ему ответить, я хватаю сумку и торопливо покидаю класс. У меня сегодня игровой рейд в Логово Ониксии, а потом тренировка. Какой тут день самоуправления?

Бок и запястья до сих пор помнят удары мяча. Дома, сняв одежду, я кручусь перед зеркалом, рассматривая успевшие налиться синяки. Хмурюсь. Боли я не боюсь, но если подобное придется терпеть до конца года, я могу не выдержать — разозлившись, вмажу кому-нибудь в ответ. И, как следствие, перееду к отцу и обеим Полуяновым. Папа ведь не станет разбираться, провоцировал меня кто-нибудь или нет. Он привык: есть преступление — есть приговор.

Долгожданный рейд срывается. После того, как наша десятка в прошлый раз продула рейд, команду покинул обидевшийся хил[9]. Выясняется, что второй целитель один не справляется, поэтому об игре не может быть и речи.

— Что усами шевелишь? — интересуюсь я у Арта, уже настроившегося на то, что для игры хозяйка привычно принесет за стол тарелку с бутербродами. — Если ты не собираешься быть моим новым хилом, то рейд отменяется.

Кот, разумеется, собирается быть исключительно котом, и применять на себя иные роли отказывается, даже за буженину.

Поэтому на тренировку я отправляюсь в ужасном настроении. Оно становится еще хуже, потому что выясняется, что Тим в зале отсутствует.

— Романова, не знаешь, что с Шестаковым? — интересуется сэмпай. — Он в школе был?

Когда-то мы с Тимуром были не разлей вода, а сейчас я понятия не имею, где он и что с ним. Он снова заблокировал мой номер. Пытаюсь вспомнить, сталкивались ли мы в школе, но если бы сталкивались, я бы точно запомнила. Поэтому честно отвечаю:

— Не знаю, не видела.

— Ясно, — тренер хмурится. Кивает на моё запястье: — А синяк откуда?

Это он ещё на боку огромную отметину не видел, потому что ее очень кстати скрывает куртка. Но говорю, снова не солгав:

— В волейбол играла, мяч приняла неудачно.

— У тебя точно всё нормально, Романова?

— Всё в порядке, Андрей Владимирович. — Выдавливаю улыбку, понимая, что вот сейчас, на третий раз, всё же солгала.

Но сэмпай делает вид, что поверил, и начинает тренировку. Спаррингов сегодня нет, но макивары[10] я бью с такой силой, словно они виноваты во всех моих неприятностях.