9. Союз

3 октября, четверг

Я превращаюсь в невидимку. Ашки присмирели. Может, поняли, что раз уж Лис меня не трогает, то и им не стоит. А может Полуянова в полной мере осознала перспективу поселиться со мной в одной комнате. В любом случае, факт остается фактом: поскольку и король, и королева, меня игнорируют, остальные следуют их примеру.

Поэтому уроки проходят спокойно, и даже немного скучно. На праве я вслушиваюсь в нуднейшую лекцию о понятиях преступления и наказания. На алгебре вместе с остальными пытаюсь исправить двойку по прошлой самостоятельной. На информатике подключаю к компьютеру Крапивина удаленный доступ и любуюсь тем, как он удивленно чешет голову и ругает непослушный курсор. На истории слушаю о странах Антанты и рисую черной гелевой ручкой на уголке тетради. То, что изначально кажется просто клубком тонких линий, с каждой новой черточкой складывается в общий сюжет, обретает смысл.

— Это что? — шепотом интересуется Лис, заметив картинку.

Кажется, о странах Антанты ему уже всё известно, потому что слушает он невнимательно. Отвечаю, стараясь не привлекать к себе внимание историка:

— Фростморн. — Услышав это слово Князев поднимает похожие на медную проволоку брови, и мне приходится объяснить подробнее. — Зачарованный меч из Варкрафта[11]. Он поглощает души своих жертв и наделяет владельца огромной силой.

Собеседник усмехается. В истории России он может дать фору учителю, но об истории Азерота[12] не знает вообще ничего. Ловлю себя на глупом желании рассказать, но в этот момент наш разговор привлекает внимание историка:

— Романова, Князев, вы сели вместе, чтобы разговаривать? — хмурится он, сверля обоих взглядом. — Что такого интересного вы решили обсудить прямо во время урока?

Блин-малин. Сейчас он опять будет задавать дурацкие вопросы по теме урока, в которой я не разбираюсь. Терпеть не могу это ощущение и уже чувствую, как шея сама собой втягивается в плечи. Но ситуацию внезапно спасает Лис, невозмутимо заявив:

— Дискутировали о том, в какой степени политика стран Антанты способствовала эскалации конфликта, Олег Васильевич.

Историк недоверчиво склоняет голову к плечу:

— Да неужели? И в какой же?

Я напрягаюсь, потому что даже для того, чтобы понять фразу Князева, приходится приложить усилия. Хочется закатить глаза от всех этих заумных словечек, которые Лис использует с демонстративной небрежностью. К счастью, на поставленный Трофимом вопрос Князев отвечает сам:

— Любой союз предполагает взаимные обязательства и при возникновении локального кризиса повышает вероятность вступления союзников в конфликт. — Он жестикулирует руками, обозначая враждующие страны. — Это способствовало старту гонки вооружений и милитаризации, особенно между Францией и Германией. А когда все стороны уже настроены на конфликт, он в любом случае произойдёт, верно? Достаточно маленькой искры, чтобы полыхнуло пламя. Этой искрой и стало убийство эрцгерцога.

Оппонент хмыкает, признавая правоту отвечающего. Князев рассуждает уверенно и смело, но справедливость сомнений историка в том, что я способна поддержать беседу на заданную тему вполне обоснована:

— А вы что думаете, Романова? Дискуссия предполагает полемику. Вы в чём-то несогласны с Елисеем?

— Согласна, — киваю я. Понимаю: то, как мы оба выкрутимся из этой ситуации, теперь напрямую зависит именно от меня. — Но есть ещё кое-что. Любой союз предполагает недоверие. Какими бы нерушимыми не казались договоренности, от сомнений никуда не деться. Подозрительность всегда приводит к кризисам, а те, в свою очередь, к конфликту.

— Интересный взгляд на проблему, Аниса, — неожиданно хвалит меня историк, впервые за все годы учёбы. — Ведь именно недоверие стало причиной Боснийского кризиса. Ладно, продолжим урок.

Лис тоже смотрит странным взглядом, а я гордо задираю нос. О Боснийском кризисе я не имею ни малейшего понятия. Просто взяла за основу триумвират Альянса, Орды и Пандарии, распавшийся из-за недоверия и мнительности участников. Союзы одинаковы в любых мирах, включая выдуманные, и объединяет их одно: все они временны, и даже самым крепким из них суждено распасться.

— Останься на пару минут, — повторяет вчерашнюю просьбу Князев, когда последний урок заканчивается. — День самоуправления уже завтра. Нужно обсудить темы занятий.

Неужто Лис решил, что после того, как мы вместе ответили историку, между нами что-то изменилось? Что наш разговор на уроке что-то значит? Что Лис сумел втереться ко мне в доверие? Что между нами теперь тоже союз, или даже дружба?

— Нет уж, — мотнув головой, я торопливо собираю вещи в сумку. — Это твоя идея, вот сам к занятиям и готовься. Оценки за это никто не ставит, так что причин для стараний я не вижу.

Князев недовольно щурится. Произносит задумчиво:

— Тебе важно противостоять именно мне или всему миру в целом?

Замираю. Этот вопрос достаточно личный, заставляющий копнуть в поисках ответа слишком глубоко и узнать о себе нечто такое, чего знать не хочется. Хорошо, что всегда можно прикрыться легкомысленностью:

— Я никому не противостою. Просто делаю то, что хочу, а то, чего не хочу — не делаю.

И ухожу, чтобы ненароком не поймать взгляд Князева. Тем не менее, чувствую, как он прожигает мне спину до тех самых пор, пока не покину кабинет. Надеваю куртку на ходу, пока мурашки всё еще щекочут где-то между лопаток.

Мне не нравится Князев. Тем, что он относится ко мне не так, как теоретически должен относиться. Попади к вэшкам королева ашек, Тимур бы её живьем сожрал, и косточек не оставил.

Лис поступает прямо противоположным образом. Его поведение слишком похоже на помощь и защиту, в которых я не нуждаюсь и не собираюсь их принимать. И всё же, эта его непредсказуемость цепляет меня, словно крючок игрового автомата с игрушками, то и дело заставляя мысли крутиться вокруг образа рыжего ботаника.

Не хочу думать ни о Елисее, ни о его помощи, ни о вопросе, который он мне задал. Всё вышеперечисленное автоматически вызывает во мне внутреннее неприятие и ощущение неясного дискомфорта. Выходя из школы, достаю из сумки наушники, собираясь заглушить лишние мысли песнями Эванесенс. У неё хорошие композиции, подходящие — эмоциональные и с надрывом. Прохожу мимо труб теплоизоляции за школой, выбирая нужную мелодию, но едва поднимаю взгляд, сталкиваюсь с Шестаковым.

Тим стоит один. Курит, и смотрит на меня хмуро и оценивающе. И если с Князевым говорить не хочется, то к Тимуру я неосознанно тянусь, словно мы разные полюсы магнитов. Поэтому, опустив наушники на шею, подхожу к Шестакову сама.

— Привет, — говорит он и выдыхает в мою сторону горький серый дым.

Морщусь. Я пробовала курить — Тим и его друзья когда-то угощали, но мне не понравилось: ни запах, ни привкус, ни ощущения — не моё. Интересуюсь, остановившись рядом:

— Почему на треньке не был? — Ловлю его взгляд и тут же добавляю, чтобы не выдать лишней заинтересованности: — Сэмпай спрашивал.

— Не захотел, — выговаривает Шестаков по слогам. — Завтра приду. Наверное.

Будь всё как раньше, я бы уселась на трубы рядом с ним, дождалась, пока Тим, одну за другой, выкурит несколько сигарет. Мы вместе болтали бы свешенными вниз ногами и встречали выходящих из школы знакомых. Потом так же вдвоём шли бы домой, не спеша, расслабленно и спокойно. Вместо этого я чувствую, как напряжена каждая мышца в теле, словно перед спаррингом. Понимаю: сейчас решающий момент, чтобы переубедить Шестакова. Чтобы понять кто мы друг другу теперь.

— Я не вернусь, Тим, — сглатываю слюну, потому что после этой фразы, сказанной вслух, в горле неожиданно пересыхает. Как-будто только теперь, когда я её озвучила, сказанное стало реальностью. — Я пыталась, но стало только хуже. Директор вызвал отца, и он приехал…

— Почему? — интересуется собеседник, практически безучастно — так, словно до моих проблем ему и правда нет дела. — Вы же с ним не общались три года.

— К сожалению, он теперь решил снова быть причастным к воспитанию дочери. — Я недовольно закатываю глаза, чтобы передать несогласие с этим фактом. — Мой перевод в «А» класс — его идея, а с ним воевать бесполезно.

Шестаков поджимает губы и тушит бычок об оцинкованную сталь трубы.

— Со всеми можно воевать, — дерзко и уверенно заявляет он. — Было бы желание. Вопрос в том, как далеко ты готова зайти.

Со стороны легко судить, но я понимаю, что мои с отцом силы неравны, и реши я бороться, в итоге окажусь в одной квартире с Полуяновыми. Возможно, будь я такой же жесткой, решительной и принципиальной, как Тим — дошла бы до конца и устроила бы Ксеньке с ее матерью «веселую жизнь», но какая станция будет следующей? Отдел полиции? Исправительная колония для несовершеннолетних? К такому я не готова и уверена, что лучше остановиться сейчас.

— Тим, я не хочу с ним воевать, понимаешь? Пока мне не исполнилось восемнадцать, у меня связаны руки. Я просто закончу школу, а потом уеду отсюда подальше, чтобы приезжать только на семейные праздники… — отвожу глаза в сторону, чтобы не видеть разочарование в его взгляде.

— Сдаешься, значит, — со вздохом констатирует Шестаков. — Хорошо, я понял.

И что бы он ни понял, это точно не хорошо, потому что фраза звучит настолько угрожающе и зловеще, что у меня перехватывает дыхание. Но его всё ещё можно переубедить. По крайней мере, мне так кажется:

— Тим, ну ничего ведь не изменилось. Я — это я, независимо от того, в каком классе учусь. Что мешает нам остаться друзьями, как раньше?

Я рассматриваю его. Вижу, как недовольно дергается краешек губ, как вздымаются крылья носа, как сверкает в синих глазах решительность.

— Нет, — Шестаков качает головой, а потом ловит мое лицо за подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. Говорит тихо, но отчетливо, и каждое слово отпечатывается в сознании, словно он его ржавым гвоздём выцарапывает: — Всё изменилось, Ниса.

— Тим… — Опускаю глаза и касаюсь его руки.

Он пахнет табаком и мятой. И так близко, что я могу разглядеть каждую, из его светлых ресниц и своё отражение в тёмных зрачках. Не понимаю, зачем он так безжалостно перечёркивает нас из-за своих принципов. Неужели авторитет, положение, уважение и чужое мнение ему настолько важны? Через секунду Шестаков выдергивает руку так, словно я заразная.

— Значит, теперь я тебе понадобился? И любви, и романтики сразу захотелось? — выплевывает он желчно. — Теперь, когда ты стала одной из них.

— Я осталась прежней, Тим, — повторяю я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Он истолковал моё касание по-своему, и я чувствую себя униженной. Не оттолкни я его тогда, всё было бы иначе. Но разве сумею сейчас что-то доказать? Надежды мало, но я предпринимаю последнюю попытку: — И ты всегда был мне нужен. Ты мой друг, Тим. Лучший. И единственный.

Но Шестаков медленно качает головой, подтверждая, что наш союз разрушен.

— Уходи. — Он поджимает губы и становится настолько не похож на себя прежнего, что вызывает желание схватить его за плечи и трясти до тех пор, пока не вернётся, не станет тем Тимом, которого я знала — с озорной улыбкой и искорками смеха в глазах, с румянцем на щеках и шутками по поводу и без.

Но я его не тормошу его. Признаю его право быть вот таким — чужим и холодным. Может, он отойдет, мы ведь и раньше не раз ссорились, хотя вот так серьезно — ни разу.

Ухожу, послушно пятясь назад, а потом, разворачиваюсь и быстро шагаю прочь. Снова надеваю наушники, но всю дорогу до дома не могу найти подходящей песни. Настроение настолько паршивое, что ни уроки делать, и есть, не хочется. Рейд снова отменен из-за отсутствия хила, и, выполнив от скуки пару игровых квестов, я выключаю компьютер.

Арт развалился на кровати и спит, смешно сопя и подергивая задней лапой. Его не волнуют на межклассовые конфликты, ни союзы с кем бы то ни было, ни который день срывающиеся рейд, а круг интересов ограничен едой, сном и игрой с наполовину обглоданной мышью из искусственного меха.

— Мне бы твою беззаботность, — ворчу я, но кота не трогаю, чтобы не разбудить.