10. Сказки

4 октября, пятница

За завтраком мама в приподнятом настроении. Она одновременно жарит яичницу, варит кофе, наливает мне какао и печатает кому-то сообщения в телефоне.

— Саша сказал, что вы поговорили, — ни с того ни с сего, не то спрашивает, не то сообщает она.

То, что для неё отец всё ещё Саша, раздражает. Ну, хоть не Сашенька, и то ладно. Так странно — несмотря ни на что, мама умудряется любить того, кто её предал и променял на другую. Взрослые иногда могут вести себя глупо, до смешного. Напридумывают себе любовь, поверят в неё, а потом сами страдают.

— Можно и так сказать, — хмуро отзываюсь я и прикрываю рукой широкий зевок. — Он сообщил, что мой перевод — его затея.

— Это так. Но я полностью с ним согласна. — Мама нечасто бывает столь категорична. — Нам обоим небезразлично твоё будущее, Ниса.

Сыплю в приготовленный ею какао маршмэллоу и флегматично размешиваю. Ложка звонко стучит по краям кружки с изображением Сильваны[13]. Моё будущее действительно могло бы быть иным, расти я в полной и счастливой семье. Если бы папа, как раньше, катался со мной на коньках зимой, шутил о нашей с ним схожести и забирал с тренировок в плохую погоду. Маме об этих мыслях не говорю — расставание и без того причинило ей много боли. Знаю, что реши папа вернуться, она бы всё простила, и это злит еще больше. Интересуюсь, подвигая ближе тарелку с яичницей:

— И что, ты правда согласилась бы на мой переезд к Полуяновым?

Маме ведь от этого было бы хуже всех: у Ксенькиной матери оказался бы не только её бывший муж, но и дочь, пусть и не по своей воле. Да, работа здорово отвлекает. Она вытащила маму из того кошмара, в который мы обе окунулись после развода. Но ей всё еще плохо. Она не говорит, но об этом не нужно говорить. Я чувствую и так, без слов.

— Да, — кивает она и опускает взгляд в тарелку. — И всё же, это крайняя мера и надеюсь, что до этого не дойдет.

Я тоже надеюсь, но жизнь такая штука, что ни в чем нельзя быть уверенным наверняка. Какое-то время мы обе молчим. Мама хмурится, увлеченно переписываясь с кем-то по телефону, а я просто хмурюсь. Мне мерещится, что даже глазунья хмурится из тарелки. Поэтому, чтобы не терпеть ещё и её укоризненный взгляд, расправляюсь с яичницей поскорее, макая в густой желток наколотый на вилку кусочек хрустящего тоста.

— Неужели в новом классе так плохо? — спрашивает мама, отвлекшись от переписки. — Мне кажется, атмосфера там гораздо дружелюбней и комфортней, чем в твоём прошлом.

Я бы поняла, если бы в эти слова она вкладывала сарказм, но родительница искренне так считает. Старательно отгоняю от себя мысль, что среди ашек мне не так плохо, как могло бы быть. Благодаря одному человеку, что отнесся ко мне хорошо. Незаслуженно хорошо. Блин-малин.

— Тебе кажется. — Вспомнив про Елисея и то, что сегодня нам с ним вести уроки у младшеклассников, мрачнею ещё сильней. — Но не переживай, я доучусь там. Исключительно для того, чтобы не попасть под крайние меры папиного воспитания.

Не мне критиковать его. Я ведь такая же: упрямая, как баран, настойчивая как Арт, выпрашивающий буженину, и привыкшая добиваться своего во что бы то ни стало, как он же.

— Просто я волнуюсь за тебя, Ниса, — признается мама со вздохом. — Я вся в работе. Иногда мне кажется, что с отцом тебе действительно было бы лучше.

— Тебе кажется, — с нажимом повторяю я ещё раз и, торопливо вымазав с тарелки остатки желтка, ставлю её в посудомойку. — Всё будет хорошо, мам.

С отцом и правда было бы лучше. Но лишь в том случае, если бы он, как и прежде, жил вместе с нами. Но такого варианта нет. А тот вариант, что предлагает он — ужасен. И для меня, и для мамы. И, чего греха таить, для обеих Полуяновых тоже.

После завтрака я впрыгиваю в черные джинсы, надеваю лонгслив и, накинув сверху любимую косуху, отправляюсь в школу. Уроки, которые сегодня предстоит вести, должны, судя по расписанию, проходить в двадцать третьем кабинете на втором этаже.

По пути к нему меня грубо толкает Витя Тимофеев, из вэшек. Удар получается настолько неожиданным и сильным, что я отшатываюсь, но обидчик, не глядя на меня, удаляется в противоположном направлении. Он пешка и пару недель назад готов был выполнять мои приказы по первому щелчку пальцев. Что же, теперь он подчиняется только Тиму и, очевидно, исполняет его волю.

Вторым меня толкает Коля Попов. У Шестакова послушные пешки, не подкопаешься. Но в этот раз я готова к подобному повороту и, вместо того чтобы отшатнуться, хватаю обидчика за шиворот:

— В чём дело, Николя? — угрожающе шиплю я ему в лицо. — Ты разучился смотреть перед собой?

Вижу, как бегают из стороны в сторону его глаза, ища защиты и помощи, но вокруг, как назло, одни младшеклассники.

— Не разучился, Нис, — выдаёт он, наконец и разводит руками. — Но, думаю, ты и сама всё понимаешь.

Киваю с готовностью:

— Понимаю, Николя. И ты тоже пойми. — Мой кулак резко впечатывается в его мягкий живот, заставляя согнуться пополам от боли. Ему бы на тренировки ходить не помешало, где на спаррингах такие удары быстро учат не расслабляться. — И другим передай, что я очень понимающая…

— Романова? — Рядом оказывается Елисей.

Он смотрит на изображающего степлер Попова, потом на меня, и без труда выстраивает логическую цепочку предшествующих этой сцене событий, но я поспешно отвечаю:

— Идём, скоро звонок. — Не желая объясняться с ним за происходящее, перевожу тему разговора: — У какого класса первый урок?

— У пятого «А». — Лис мрачнеет, но я и без того знаю, что увиденное ему не нравится.

Странный он. Излишне миролюбивый. Если всё время избегать проблем, они всё равно когда-нибудь догонят и обрушатся все разом. Но Князев каким-то непостижимым образом умудряется сохранять баланс. Или просто умело делает вид. Вот и сейчас он предпочитает не комментировать ситуацию, а обсудить предстоящие занятия несмотря на мой категорический отказ готовиться заранее:

— У них тема урока — «Сказка о мертвой царевне». — Он быстро шагает по коридору, у меня не остается выбора, кроме как догонять и слушать. — А у шестиклашек обсуждение волшебства и морали в этой же сказке.

— Это Пушкин? — интересуюсь я, наконец, подстроившись под его широкие шаги.

Лис усмехается:

— А ты не безнадежна.

Проводить уроки даётся ему легко. Пятиклашки слушают рассуждения рыжего с открытыми ртами. Он сам как из сказки, еще и с редким именем одного из героев. Я отворачиваюсь, чтобы спрятать улыбку, когда дети задают ему дурацкие вопросы вроде тех, знаком ли он с семью богатырями и может ли разговаривать с ветром и месяцем. Окажись я на месте Лиса, наверное, разозлилась бы, но Князев умудряется отвечать им добродушными шутками и возвращаться к теме урока:

— Есть ли любовь в произведении? — задает он вопрос, после которого вверх уверенно взлетают несколько рук.

Это ведь тоже ашки и тоже ботаники, только мелкие. Любопытно наблюдать за младшеклассниками со стороны: между нами всего пять лет разницы, но сейчас они ощущаются целой пропастью. Малыши кажутся такими наивными и простодушными. Они искренне тянут руки и торопятся ответить. Большинство из них явно симпатизируют временному учителю, особенно девочки. Для них Лис — олицетворение благородного и смелого королевича из сказки.

— Елисей влюбляется в царевну с первого взгляда и любит даже после того, как она умерла, — смущенно отвечает девочка с первой парты, а потом ответы сыплются с разных сторон один за другим:

— Любовь помогает героям пережить все трудности!

— Любовь Елисея возвращает царевну к жизни!

Князев кивает, и продолжает мысль:

— И счастливый финал сказки символизирует триумф истинной любви над злом и завистью, — бросив на меня взгляд он усмехается: — Что это вы, Аниса Александровна, глаза закатываете, у вас иное мнение на этот счет?

Скрещиваю руки на груди. Так положено, чтобы на уроках мы называли друг друга исключительно на «вы», обращаясь друг к другу по имени-отчеству, как настоящие учителя. Для нас это тоже игра, но в отличие от Князева я не успела к ней привыкнуть и не знаю всех правил. Тем не менее, отвечаю:

— Я думаю, что не стоит верить в такие сказки, Елисей Викторович. — Обвожу хмурым взглядом класс, видя, как меркнут адресованные Князеву улыбки, и продолжаю, обращаясь к ученикам: — Любовь — это просто блестящий маркетинговый ход, чтобы продать людям идею «счастливой жизни». Сказки и песни, книги и фильмы, внушают вам, что любовь — это волшебство, способное решить все проблемы. Даже оживить мертвых, как в «Сказке о мертвой царевне». Но это всё ложь. На самом деле никакой любви не существует, а мертвые не оживают от поцелуев. Об этом даже в вашем возрасте следовало бы знать.

Ощущаю, как легко мои слова сменили атмосферу в классе с приятной и теплой на гнетущую. Даже солнце, только что светившее в окна, скрылось за тучами, словно кто-то щелкнул выключателем. Елисей оборачивается ко мне, склоняет голову к плечу, щурится недоверчиво:

— Ты правда так считаешь?

Киваю, выдерживая его пристальный взгляд. Конечно, я так считаю. И удивлюсь, если он сам думает иначе. Тем не менее, он не стремится ни спорить, ни переубеждать.

Дальше урок проходит спокойно, но тот жизнерадостный тон, который Князев сумел задать изначально, вернуть уже не получается. Словно я своей фразой умудрилась испортить настроение всем присутствующим в классе. И мне бы ощущать мрачное удовлетворение от этого факта, но отчего-то я чувствую себя паршиво.

На двух следующих занятиях Князев больше не заикается о любви. Он предлагает придумать для сказки альтернативный финал и решить, что было бы, если бы мачеха царевны была не злой. Помогает вычленить из сюжета моральные уроки и определить их актуальность в современном мире. Шестиклашкам же от Лиса достается каверзный вопрос о том, почему у царевны не было имени.

— Может, Пушкин не смог его придумать? — предполагает мальчик, сидящий у окна в третьем ряду.

— Не думаю, что у Александра Сергеевича было плохо с фантазией, — усмехается Князев. — Есть еще варианты?

Варианты есть, но вряд ли Лис именно это имел ввиду:

— Чтобы, когда она умерла, её не было жалко?

— Чтобы Елисею было сложнее её найти?

Мне и самой интересен ответ. Нехотя признаю, что учитель из моего соседа по парте получился бы отменный: Князев умеет поддерживать дисциплину, умеет заинтересовать, умеет каким-то непостижимым образом завоевать авторитет без применения силы. Это впечатляет.

— Во-первых, образ царевны от отсутствия имени становится универсальным, — наконец отвечает он, так и не дождавшись правильного варианта от учеников. — Во-вторых, это помогает сконцентрировать внимание читателя на сюжете, а не на индивидуальных качествах героини. Это такой художественный прием, позволяющий каждому читателю представить царевну такой, какой он пожелает, и мысленно дать ей то имя, которое ему нравится…

— Аниса Александровна, например, — громко шепчет кто-то с задних парт и хихикает, а я фыркаю, понимая, что нахожусь в шаге от того, чтобы испортить настроение и этому классу тоже.

Если уж на то пошло, то появись я в русских сказках, точно была бы антагонистом: злой мачехой, Змеем Горынычем или Кощеем Бессмертным. А благородные королевичи вроде Елисея бесят меня до зубовного скрежета.

С шестым «В» оказывается поладить сложней. Половину урока Князев вынужден суровыми взглядами пресекать шепотки, а потом, когда один из учеников не выдерживает и задаёт вопрос, наступает очередь Лиса закатить глаза:

— А это правда, что вы подожгли в туалете второго этажа дымовую шашку?

Вопрос адресован мне и задан с таким благоговением, что я не могу скрыть довольную улыбку.

— Правда, — отзываюсь я не без гордости. — Только этаж не второй, а третий.

— Ва-а-а-а-ау! — восхищенно тянут несколько человек и засыпают меня вопросами: — А она настоящая? Военная? А где такую взять?

Я собираюсь ответить, но Князев касается моего локтя, заставляя замолчать и перевести на него удивленный взгляд:

— Аниса Александровна обязательно ответит на все ваши вопросы, но только после того, как вы ответите на мои, правда, Аниса Александровна?

При этом он смотрит на меня неотрывно и выжидательно. Зеленые, как трава, глаза, поблескивают за стеклами очков. Ещё этот аромат лета, исходящий от него, окутывает меня, сбивая с толку…

— Правда, — зачем-то киваю я, хотя только что планировала вступить в конфликт.