20. Планы

14 июня, суббота

— Конверт с твоими документами в прихожей, — цежу я отвернувшись.

Злюсь одновременно на Князева, что явился так не вовремя, на Савку, что впустил того, кого должен был отнести к категории незнакомцев, на себя, за ненужные и неправильные чувства, на разбитый стакан и на кровь — она совершенно не собирается останавливаться, насквозь пропитав полотенце.

От вида окровавленной ткани темнеет в глазах и начинает подташнивать. Но Елисей, кажется, совершенно не впечатлился.

— Романова, где аптечка? — спокойно повторяет он. — Я не планировал начинать сегодняшнее утро, любуясь на то, как ты умираешь от геморрагического шока.

Я тоже такого не планировала и несмотря на головокружение прекрасно понимаю, насколько по-детски себя веду. Приходится ответить, что аптечка в ванной, и позволить Князеву залить раненую ладонь хлоргексидином.

— Ай! — кривлюсь я. — Щиплет!

Кровь на руке шипит и пузырится белой пеной, а порез неприятно колет.

— Надо подуть, — со знанием дела комментирует Савка, выглядывающий из-за Князевского плеча.

Как ни странно, сын не испугался и не растерялся. Я и сама постепенно расслабляюсь, потому что спокойная уверенность Князева очень обнадёживает. А когда Лис, воспользовавшись Савкиным советом, ещё и дует на ладонь, к которой прижимает гемостатическую губку, неприятное ощущение внезапно сменяется приятным, но столь же несвоевременным и неправильным по отношению к человеку, собравшемуся жениться через две недели. Бегущие по спине мурашки, добравшись до щёк, превращаются в румянец.

— Сейчас остановится. — Пальцы Елисея всё ещё касаются ладони, но когда я пытаюсь поймать взгляд, Князев отворачивается. Оглядывает кухню, где мы когда-то вместе готовились к проекту по праву, обсуждали будущее, целовались. Он помнит, я точно знаю. Но вместо того, чтобы предаться приятной ностальгии, Лис интересуется: — Голова не кружится?

Кружится. Но это связано не с раной, а с его присутствием, поэтому я решительно и резко отвечаю:

— Нет. И не жди благодарности. Если бы ты не пришёл, я бы не порезалась.

— Не жду, — усмехается он, и то, что происходящее его веселит, раздражает ещё сильней, заставляя ворчливо добавить:

— И без твоего героизма я тоже не умерла бы!

Он так и не выпускает руку, а я — не решаюсь её выдёргивать, хотя гемостатическая губка уже остановила кровь и прижимать её к ране можно самостоятельно. При Савке, успевшем навострить уши, много не скажешь. Но Князев всё же произносит:

— Я же твой хил, забыла?

Вообще-то, с тех пор как он перестал им быть, прошло десять лет, но поправлять я не собираюсь. Потому что от интонации и улыбки, в которой неуверенно дрогнули уголки его губ, веет таким теплом, что злость тает упавшим на асфальт мороженым. И я таю вместе с ней.

В кухне повисает такая уютная тишина, которую даже Савка и Арт не решаются нарушать. Сын впервые видит меня такой растерянной и уязвимой, поэтому просто наблюдает со стороны, как за жуком или голубями. Всё это: кухня, залитая летним солнцем, запах оладий, какао и хлоргексидина, смешавшийся с неизменно сопровождающим Князева ароматом моря и тёплого песка, внезапно делает происходящее каким-то нереально-волшебным. Я поставила бы этот момент на паузу, если бы могла.

— Позавтракаешь? — спрашиваю я, стараясь, чтобы надежда не сквозила в голосе слишком явно.

— Не могу. — Лис с искренним сожалением качает головой и отпускает мою ладонь. — Тороплюсь. Я и правда просто зашёл за документами.

Так я и думала. С того момента, как дата свадьбы зависла над нами Дамокловым мечом, наши с Князевым отношения перетекли в плоскость сугубо-деловых. Я и сама понимаю правильность этого, но расплакаться всё равно хочется. Потому что так не должно было быть. Но винить, кроме само́й себя, некого.

— Выпей хотя бы кофе, — теперь я не спрашиваю — прошу, чтобы Лис понял, что если уйдёт прямо сейчас — разобьёт мне сердце. — Десять минут, не больше.

— У меня встреча в час в крайпрокуратуре. Я и так задержался дольше, чем планировал.

Встреча. В крайпрокуратуре. В субботу. Когда в пятницу он назначил дату свадьбы, а в понедельник обещал Розе Степановне принести недостающие для подачи заявления документы. Ага, как же. Я знаю, что находится от нашего города на том же расстоянии, что и крайпрокуратура, у сотрудников которой сегодня выходной. Лис слишком хорошо умеет лгать, но я не собираюсь делать вид, что поверила.

— Ты поедешь в аэропорт, — теперь я снова не спрашиваю, а уверенно утверждаю.

Атмосфера благодушия мгновенно исчезает и сменяется раздражением. Сегодня моё настроение вообще вертится, как флюгер во время шквального ветра. Конечно же, Князев торопится встречать невесту, но малодушно не желает в этом признаваться. Или не желает ранить, а я, вопреки его стараниям, упорно стремлюсь пораниться самостоятельно?

— Нет, — отвечает Лис, посерьёзнев, но я не верю ни на грамм.

Щурюсь. Забыв о прижатой к ладони кровоостанавливающей губке, сжимаю в кулаки руки.

— Я не еду в аэропорт, Романова. Я еду в крайпрокуратуру, — повторяет Князев, но доверия к нему от этого не прибавляется.

— Да едь ты куда хочешь, — бросаю я и отворачиваюсь, пытаясь найти себе какое-нибудь занятие, но, как назло, посуда уже вымыта и со стола убрано.

Жаль, что из собственной квартиры нельзя никуда сбежать и вернуться тогда, когда Князев отсюда уйдёт. Уйдёт, чтобы и дальше торопиться в аэропорт. За невестой. Не найдя никаких срочных дел, принимаюсь засыпать кошачий корм в автокормушку. Хорошо, что я поранила левую руку, а не правую, и выполнять обычные бытовые задачи могу, хоть и без особого удобства. Сейчас Князев поймёт, что я жутко занята, заберёт в прихожей свои документы и, наконец, уедет. А я останусь, запрусь в спальне и буду плакать в одиночестве. Час назад у меня не было планов на выходной, а теперь есть. Спасибо, Князев.

Только Елисей отчего-то не уходит, а вместо этого коротко выдыхает и произносит:

— Поехали.

Захлопнув кошачью кормушку, резко оборачиваюсь. Жаль, что я не видела лица Лиса в тот момент, когда принимал это во всех отношениях опрометчивое и спорное решение.

— Куда? — рассеянно бормочу я. — В аэропорт?

— Нет, просто со мной. — Он решительно скрещивает руки на груди, заставив натянуться ткань светлой рубашки-поло, и голос звучит уверенней. — Удостоверишься в том, что я не солгал.

Блин-малин. Предложение настолько заманчивое, и поехать настолько хочется, что в груди зарождается томительно-сладкое нетерпение. Мне ведь всё равно куда, если с ним. Но когда перевожу взгляд на сына, удивлённо застывшего за спиной Елисея, понимаю — от предложения придётся отказаться. Даже если папа и простит меня за «деспота», или Ксенька согласится пожертвовать своим выходным, я всё равно не успею никуда завезти Савку.

— Ты тоже, Савелий Константинович, — усмехается Князев, заметив мой взгляд. — Только если сборы займут не дольше десяти минут, договорились?

— Договорились, — с неожиданной готовностью отвечает Савка вместо меня, но тут же активирует режим тысячи вопросов: — А на чём мы поедем? Чем будем заниматься? А праншет с собой взять можно?

Я отправляю сына собираться, потому что Лис и правда торопится, а если он всё же не солгал и спешит не в аэропорт — не хочется его подвести. Поэтому наши сборы занимают не десять минут, а семь. За это время Савка успевает сменить хэллоуинскую пижаму на голубые шорты и футболку, а я — облачиться в лёгкое чёрное платье, расчесать волосы и нанести на лицо тонкий слой крема. Макияж делать некогда, да и не нужно, наверное. Князев знал меня разной: заплаканной, пьяной, больной. Он помнит меня в синяках и ссадинах после эпической битвы на новогодней дискотеке. Он даже без одежды меня видел, давно, правда, но всё же. Вряд ли тушь, пудра или тени, способны добавить привлекательности в его глазах.

Лис эти семь минут общается с Артом, но слов я, увлечённая торопливыми сборами, не слышу. Может, выговаривает коту за то, что тот своим несвоевременным ухудшением самочувствия испортил жизнь нам обоим. Может, посмеивается над тем, как прежде важного и лоснящегося зверя потрепала жизнь. Может, жалуется Артасу на его хозяйку. Отчего-то я уверена, что эти двое друг друга не обидят. Во-первых, интонации у Лиса вполне миролюбивые, во-вторых, к Князеву Арт всегда относился благосклонно и точно не стал бы гадить в туфли, как Невзорову. Мой кот разбирается в людях гораздо лучше, чем я.

— Переставь ко мне детское кресло из "Харриера", — командует Лис, когда я появляюсь в прихожей и принимаюсь наскоро застёгивать сандалии.

Савка выбегает следом. Сын, в отличие от меня, успел даже собрать с собой маленький рюкзак с планшетом и несколькими игрушками. Он натягивает кепку, берёт с комода очки, и мы выходим.

— Я езжу без кресла, — доверительно сообщает Князеву Савелий, спускаясь следом за ним по ступенькам. — Оно есть у мамы в багажнике. А у папы — нет.

Я спускаюсь последней, и лица Лиса мне не видно. Он не спешит отчитывать меня за пренебрежение безопасностью, но у Савки интересуется:

— Почему?

— У папы заднее сиденье вещдоками завалено, а у мамы — бумажками, — бесхитростно просвещает нового знакомого сын, отчего-то решивший, что Елисею можно безоговорочно доверять.

Я закатываю глаза:

— Давай, ты ещё расскажи про мою безалаберность. — На выходе из подъезда обгоняю их обоих и направляюсь к "Харриеру", чтобы достать кресло, которое и правда чаще пылится в багажнике, чем используется по назначению.

Настроение снова беззаботно хорошее, хоть я и отдаю себе отчёт, что, скорее всего, это приглашение ничего не значит. И что свадьба Князева всё равно состоится. Просто перспектива провести в его компании целый выходной радует настолько, что я с трудом сдерживаюсь, чтобы не подпрыгивать во время ходьбы.

— Не стану, — отзывается Лис за моей спиной. — Но тебя саму не удивляет, что ребёнок в его возрасте знает, что такое вещдоки?

— Я тоже знала. — Подаю ему кресло и закрываю багажник. — Что такое вещдоки и приговоры. А одним из первых моих слов было — бюрократия. Потому что мой отец — судья. А у Савки отец — оперативник, а мать — адвокат, отсюда и лексикон.

Князев хмурится, и я понимаю, что в попытке оправдать собственную безалаберность сказала лишнее. Лису ведь и так прекрасно известно о том, кто отец Савки, а я лишний раз ему об этом напомнила. Не стоило. К сожалению, сказанные слова нельзя удалить парой нажатых клавиш, как напечатанные, и потому упоминание о Семенове повисает невидимой, но непреодолимой преградой. Словно сам Костя вдруг появился здесь и встал между нами, загородив от меня Князева широкой спиной.

Блин-малин. А ведь всё так хорошо начиналось! Желая исправить неловкость, дожидаюсь, пока Савка усядется в кресло, а Князев поможет ему пристегнуть ремень и захлопнет дверцу машины.

— Извини, — произношу я до того, как Лис сядет в машину.

— Брось, Романова. Ты не должна извиняться. С тех пор как мы расстались, я тоже не считал нужным блюсти целибат, — бросает он холодно, прежде чем сесть за руль, и после этих слов я сама ощущаю себя не в своей тарелке.

Потому что фантазия слишком живо рисует рядом с ним незнакомых девушек. Красивых, ярких и интересных. Весёлых и романтичных. Других. Тех, кто всё это время имел к Князеву свободный доступ. Я ведь и раньше понимала, что такой, как Лис никогда не останется один. Но одно дело понимать, другое — получить этому подтверждение.

После этого в салоне "Прадо" висит почти осязаемая тишина. Её — густую и плотную — можно скатывать в комки и бросать друг в друга. Блин-малин. Надо же было одним необдуманным предложением всё испортить! Теперь Князев смотрит исключительно на дорогу так, словно меня рядом нет. Нахмурены брови. Резче обычного очерчены скулы. Напряжены пальцы, сжимающие руль. Наверное, он уже успел сто раз пожалеть о своём спонтанном порыве взять нас с собой, а ведь мы ещё даже из города не выехали.

Отворачиваюсь к окну, глядя на пролетающие за ним улицы, деревья, магазины. Погода тёплая, но в машине дует приятной прохладой кондиционер. Я откидываюсь на спинку кресла и выдыхаю. Как бы там ни было, из машины нам троим сейчас никуда не деться. И даже если Князев и пожалел о моём присутствии рядом, он не озвучил этого вслух и из салона не выгнал. Но пока я раздумываю над тем, как сгладить витающее в машине напряжение, в игру вступает Савка, простодушно подметив:

— Здесь пахнет как от мамы.

Хорошо, что он не начал эту фразу со слова «почему». Будь она вопросом, ни я, ни Князев не нашлись бы, наверное, что ответить. Но ответ сыну и не требуется, потому что он продолжает:

— А что мы будем делать, когда приедем?

— Сможете погулять по центру, сходить в кино или планетарий, — предлагает Елисей, отвлекаясь от мрачных раздумий, в которые был погружен только что. — Я буду занят часа два-три, может, больше. Достаточно времени для того, чтобы придумать план развлечений.

— Круто! — От радости Савка подпрыгивает на сиденье.

Князев озвучил всё то, что я давно обещала сыну, но так и не выполнила. Потому что дни, когда мы проводили время только вдвоём, в последние годы выпадали настолько редко, что я затрудняюсь вспомнить последний. Даже у меня от озвученных Лисом планов поднялось настроение. Но когда я уже собираюсь сказать, что мы действительно найдём чем заняться, воодушевившийся Савка перебивает:

— Ерисей, у тебя волосы красивые, как кирпич, такие редко у кого бывают.

Этим нехитрым и оригинальным комплиментом сын благодарит Князева за то, что взял его с собой и превратил сегодняшний выходной в увлекательное приключение. Лис неуверенно усмехается в ответ, не зная, что на такое ответить. Но для ответов у Савелия есть новые вопросы. Он поправляет очки и задаёт первый:

— А почему не бывает зелёных волос? Или синих?

Ну вот, начинается. Блин-малин. Кажется, Князев всё-таки высадит нас и обратно придётся ехать на такси. Он-то, в отличие от меня, к Савкиной любознательности не привык. Я уже готова раздражённо бросить обычное «не знаю», но, оказывается, знает Лис:

— Потому что их цвет зависит от соотношения пигментов меланина и эумеланина. Зелёного и синего цвета из них получиться не может.

Блин-малин. Это он без загугливания знал? Я поражена. Савка, судя по всему, тоже, но не настолько, чтобы совсем растерять дар речи. Логично было бы спросить, что такое пигменты, но сын выдаёт:

— А почему у Арта ночью светятся глаза?

— У котов зрение так устроено. На внутренней поверхности глаза блестящий слой, как зеркало, которое отражает падающий свет.

Я прячу усмешку, снова отвернувшись к окну. За столько лет тот факт, что Елисей знает всё обо всём, успел осесть куда-то на дно памяти и затеряться. Я ведь любила его не за это. Но Савелия знания Елисея восхищают настолько, что вопросы сыплются из него пулемётной очередью, а то, что новый знакомый знает на них ответы, вызывает настоящий восторг.

Князев терпеливо рассказывает о том, почему современная наука не сможет возродить динозавров, почему паук при плетении паутины не завязывает узлы, почему ночные бабочки летят на свет, а черепахи живут дольше людей. За этими разговорами дорога пролетает незаметно.

Я не вмешиваюсь, просто слушаю и смотрю в окно. Мне настолько нравится, как звучат их голоса, что я не жалею о том, что Савка своими вопросами занял время, которое могла занять разговором с Князевым я сама. Чувствую, что ему нужнее, что сын долго искал того, кто сможет всё это ему рассказать. Жертвую. Снова жертвую, но понимаю — так правильно.

За всю дорогу мы с Елисеем едва ли обмениваемся парой предложений, а когда он паркует машину у здания краевой прокуратуры, мы с Савкой покидаем салон и выходим на оживлённую улицу. Князев коротко прощается и торопливо уходит — он всё же опоздал, хоть и ненадолго, а я мысленно подмечаю, что документы, которые передал ему папа, так и остались лежать на заднем сиденье. Это значит, что для сегодняшней встречи они не нужны и забрать их Лис мог и позже. Но он почему-то предпочёл заехать ко мне именно сегодняшним утром. Потому что позже не смог бы из-за невесты? Или потому что идея с совместной поездкой не столь спонтанная, как казалось? Я начинаю жалеть, что не заглянула в конверт раньше и не узнала, что именно отец передал Лису. Но теперь уже и не узна́ю — документы остались на заднем сиденье машины.