19. Стакан

14 июня, суббота

Утро субботы — первое в новой-старой квартире — получается скомканным. В пять часов громко трезвонит будильник у соседей, отчего просыпаюсь не только я, но и Савка. Сонно щуря глаза от серого рассвета, он выходит из детской, пробирается ко мне под одеяло, и через минуту засыпает, свернувшись в клубок, как Арт, которого он только что потеснил.

Второй раз меня, кота и сына будит телефонный звонок. Нормальные люди привыкли отключать звук на ночь, но, во-первых, я и без постоянных напоминаний Князева никогда не обольщалась насчёт собственной нормальности, а во-вторых, адвокаты всё равно не могут позволить себе подобной роскоши. Ведь стоит только перевести телефон в бесшумный режим — и к постоянным клиентам тотчас же нагрянет ОМОН, полиция, рейдерские захватчики, инопланетяне и боюсь даже представить кто ещё. Поэтому я стараюсь следовать примете и не отключать звонок телефона на ночь — от греха подальше.

Цифры на светящемся экране рассматриваю, щурясь точно так же, как Савка пару часов назад. Номер незнакомый. Отметаю робкую надежду на то, что это Лис, отправленный вчера в чёрный список, вздумал поговорить. Не стал бы он так заморачиваться. К тому же есть ещё один человек, чьего звонка я ждала гораздо раньше.

Хотя слово «ждала» плохо подходит к ситуации. Настолько, насколько можно ждать чего-то неотвратимо-неприятного. Так школьники нехотя «ждут» начала учебного года после каникул. Так автолюбители, успевшие сменить шины на летние, «ждут» переданного синоптиками весеннего снегопада. Так «ждёт» счёт в ресторане незадачливый кавалер, чья спутница только что заказала лобстера под соусом из чёрной икры и решила запить его стаканом виски Остров Изабеллы[50].

— Разбудил? — интересуется Тимур, когда я поднимаю трубку.

Раскаяние в тоне Шестакова отсутствует полностью, поэтому я не спешу его радовать:

— Нет. Удивлена, что ты не позвонил раньше.

Я ведь на самом деле подозревала, что Шестаков выйдет на связь, едва окажется в изоляторе, где несмотря на все ухищрения правоохранителей, заключённые вовсю пользуются телефонами.

— А ты успела соскучиться? — Он усмехается, но поскольку вопрос риторический и ответ ему известен, Тим продолжает: — Слышал, ты так и не вышла замуж. Чем тебе Невзоров не угодил? Или дело вовсе не в нём, а в том, что Князев вернулся?

— Скорее, «дело не твоё», — поправляю я, скрывая раздражение. — Ты серьёзно позвонил мне для того, чтобы посплетничать о личной жизни?

Поднимаюсь с постели. Лениво потягиваюсь. Савка сонно трёт глаза, а устроившийся в ногах кровати Арт широко зевает, выставляя на обозрение мелкие, но всё ещё острые зубы.

— Нет, Ниса, я позвонил не для этого. — Голос Тимура лишается ленивой насмешки. — Просто следующая неделя — решающая.

— Помню. — Потянувшись, я накидываю на плечи лёгкий атласный халат. — И о данном тебе обещании тоже не забыла. Поэтому хотела попросить кое о чём.

Жду, что он начнёт язвить или возмущаться, но Шестаков молчит, поэтому я ухожу на кухню и продолжаю:

— Не выводи, пожалуйста, из себя участников процесса. Судьи всегда оценивают ситуацию не только исходя из закона, но и руководствуясь внутренними убеждениями. И если Позднякова будет считать тебя злом во плоти, я не сумею ничего изменить, как бы ни старалась, понимаешь?

Об этом не принято говорить, но многие сомневаются, что под судейскими мантиями находятся обычные люди со своими проблемами, мыслями и чувствами. Поэтому их решения могут зависеть от настроения, личного мнения или состояния здоровья.

— Да всё я понимаю, — отмахивается Тимур. — Я больше не буду устраивать цирк в СИЗО и в суде. Буду паинькой. И вообще, я, наверное, позвонил тебе вовсе не для того, чтобы напомнить о твоём обещании вытащить меня из изолятора.

— А для чего?

Наливаю в стакан воду, бросаю ломтик лимона. Пью неторопливыми маленькими глотками, слушая ответ собеседника:

— Для того чтобы тебя поблагодарить. У меня ведь за десять лет не осталось никого по-настоящему верного и преданного. И пусть ты пришла нехотя и с вызовом, но пришла и взялась меня защищать. Я это ценю.

Подобные реплики настолько ему несвойственны, что я даже замираю на мгновение со стаканом в руке. Бездумно смотрю на дольку лимона, болтающуюся в нём, как попавший в шторм парусник. Тимур не требует от меня ответа и продолжает:

— Про моих родителей ты знаешь, а бабушки не стало четыре года назад. Казалось, что во всём мире я остался совсем один. Как в кино про апокалипсис, где только герой, шагающий по заброшенным городам, одиночество и тишина. Мне ведь даже передачки носят посторонние люди за деньги, знаешь?

От этих его признаний в груди разрастается горькое и неприятное чувство вины. Я ведь взялась защищать Шестакова вовсе не из-за него самого и совсем не из-за нашего прошлого.

— Вообще-то, я тебя тоже за деньги защищаю, — напоминаю я, ёрзая на стуле, внезапно показавшемся жутко неудобным.

— И всё же, ты не посторонняя, Ниса. — Тимур негромко усмехается. — За эту неделю я думал о многом и многое вспоминал. Взрослая жизнь оказалась совсем не такой, как представлялось. Теперь кажется, что всё самое тёплое, правильное и приятное осталось где-то в детстве. И всё это — связано с тобой.

Ощущение неловкости усиливается. Я ведь не то что за эту неделю, я и за последние десять лет о Тимуре почти не вспоминала. Он тоже был частью моего счастливого детства, но там и остался. Поэтому я молчу, не зная, что сказать в ответ, а потом повторяю своё обещание:

— Я постараюсь тебя вытащить.

— Вытащишь или нет, просто хочу, чтобы ты знала, что я тебе благодарен. — Произносит он так, словно возможность покинуть изолятор ему практически безразлична. — Но если я всё же окажусь на свободе, пообещай сходить со мной на свидание.

После его неожиданного признания отказывать неудобно, но я с напряжённой усмешкой перевожу тему:

— Давай сначала с первым обещанием разберёмся, ладно?

— Разберёмся, — легко соглашается Тимур. — Я даже тебе помогу немного.

Это заявление заставляет насторожиться. Зная Шестакова, своей помощью, он может легко усугубить собственное положение так, что потом ни один, даже самый гениальный адвокат не сумеет помочь.

— Как?

— Не скажу, — заявляет он. — Это будет сюрприз.

— Тим! Давай обойдёмся без сюрпризов! — Я отпиваю из стакана и с громким стуком поставив его на стол, возмущённо продолжаю: — Мы же договаривались согласовывать действия!

Собеседника моё негодование только веселит.

— Не волнуйся, всё будет безопасно и в рамках закона. — Он смеётся, и, поняв, что сейчас я примусь пытать его и переубеждать, торопливо добавляет: — Не стану больше отнимать твоё время в выходной. Увидимся в среду.

— Подожди! — Я вскакиваю со стула, словно это не даст Тиму отключиться.

Нужно ведь спросить у него про засекреченного свидетеля. С учётом подсказки, случайно полученной от Князева, у меня появилось несколько идей. Но в трубке уже звучат короткие гудки. Перезванивать в изолятор не принято — это легко выдаст наличие у собеседника телефона, а за такое Шестаков точно спасибо не скажет.

Ощущение от разговора с ним настолько двоякое, что я снова опускаюсь на стул и какое-то время продолжаю пить, пока в стакане не остаётся лишь мокрая лимонная долька — такая же выжатая и апатичная, как я сейчас.

Тим ведь раньше никогда таким не был. Извиняться, благодарить и просить — не в его правилах. Тогда что это сейчас было? Куда делось его надменное высокомерие? Или он так изменился за десять лет?

Стоило Шестакову напомнить о прошлом, как оно снова яркими картинками вспыхивает перед глазами. Только на этот раз — воспоминания связаны с Тимуром. Разные. От доверительных разговоров, совместных шалостей и тайн, до синяков и перелома. Победив в реванше в последний учебный день, я легко оставила Тима в прошлом и, увлёкшись собственными переживаниями, не скучала, просто старалась держаться подальше. Но неужели скучал он? Или это просто очередной ход?

Решив, что думать об этом лучше на сытую голову, решаю позавтракать. В конце концов, правило «если не знаешь, что делать — поешь» ещё никогда и никого не подводило. Йогурт, соль, сахар, яйца, соду и муку я смешиваю в глубокой тарелке и понимаю: у меня в голове всё перемешано точно так же — работа, Тим, несостоявшаяся свадьба, Невзоров, обидное слово на капоте, Князев, его невеста, Ксенька с Крапивиным, папа со своими обидами и запоздалым воспитанием, Семёнов и кот. Что получится из этих противоречивых ингредиентов — не знаю. Но из тех, что в тарелке получаются оладьи. Пышные, золотистые и горячие, исходящие белым паром. Выкладываю их остывать на блюдо и, достав из холодильника банку черничного джема, иду звать Савку.

— Завтракать будешь? — интересуюсь я, заглянув в детскую.

— Угу.

Сын собирает что-то из конструктора. Он ещё не умывался и не переодел любимую пижаму с тыквами, пауками и чёрными котами в хэллоуинских шляпах. Без объяснений поняв, что я занята, он увлечённо перебирает разноцветные блоки, превращая их в кривоватую, но высокую башню.

У меня максимально удобный ребёнок. Будь Савка таким как дети Шумиловых, играющие так, что соседи не раз вызывали наряды полиции, я бы чокнулась. Но даже с ним — таким спокойным и иногда не по годам рассудительным — я иногда понятия не имею, что делать.

Семёнов тоже не имеет — таскает сына на футбол и в тир, но тот смотрит на все развлечения, кажущиеся отцу весёлыми, с откровенно скучающим видом.

— Только зубы почисти сначала, — говорю я, прежде чем вернуться на кухню, потому что понятия не имею, что ещё сказать.

Савка — человек другого поколения и другого, абсолютно не понятного мне, склада ума. Говорят, ничего в жизни не происходит случайно, но мне до сих пор кажется, что ребёнок должен был достаться кому-то другому — более ответственному и подходящему для материнства. Я ведь даже во время беременности не ходила блаженно улыбаясь, не испытывала желания запить Фантой копчёную селёдку, не поглаживала любовно округлившийся живот. Просто родила и сбежала на работу, как только появилась возможность. Папа прав — я такая себе мать. У меня с котом взаимопонимания больше, чем с собственным сыном.

На кухне снова выполз из-за шкафчика огромный паук. За ночь он сплёл огромную сеть паутины от дверцы до края оконных штор. Но едва я собираюсь смахнуть веником это безобразие, из-за спины раздаётся мрачно-недовольное:

— Ма-а-ам! Ну я же просил не обижать Гошу!

— Я его и не обижаю! — Приходится спрятать покрытый тонкими нитями улик веник, но паук действительно цел и невредим — он заползает повыше на шкафчик, чтобы взирать оттуда укоризненно своими восемью глазами. — Просто объяснила ему, что паутину лучше плести в другом месте.

Арт смотрит со столешницы. Из-за торчащего обломка клыка выражение его морды очень явно напоминает ухмылку. Не удивлюсь, если он и правда злорадствует. Савка недоверчиво сопит, но за стол всё же садится.

— Он же маленький и не понимает ничего! — всё же не удерживается от нотаций сын.

Сейчас, когда он такой серьёзный — очень похож на своего дедушку. Уверена, успей я прихлопнуть Гошу веником, уже получила бы приговор за убийство.

— Это ты маленький и не понимаешь, что пауку в квартире не место, — ворчу я и неприязненно ёжусь — теперь весь день буду дёргаться от ощущения, что этот многолапый монстр бегает по спине или плечу.

Наливаю Савке какао и ставлю на стол. Сажусь напротив. Кот занимает место на третьем стуле, и мы приступаем к завтраку. Стула три, потому что когда-то в этой квартире жила счастливая семья из трёх человек: меня, мамы и отца. Я всё ещё помню, каково было сидеть здесь рядом с ними, всем вместе. Тогда это было обычно и буднично, а сейчас — как потерянное сокровище, которое уже не вернуть. Люди не умеют ценить счастье в моменте и осознаю́т его лишь в прошедшем времени, тогда, когда счастье было. Было и прошло.

Я пытаюсь найти удовольствие в сейчас, пока время не утекло, но из-за каши, царящей, в голове — не получается. Ещё и Савка, прожевав оладьи, вносит в эту путаницу свою посильную лепту:

— Мам, а если муравей окажется далеко от муравейника, что он будет делать? Придёт в чужой муравейник? Будет строить свой? Искать тот, который потерял?

Блин-малин. Такое ведь даже не загуглишь. Поэтому приходится честно признаться:

— Не знаю, Сав. Наверное, у каждого муравья по-разному.

Чтобы избежать новых вопросов, убираю со стола грязную посуду и складываю в раковину. Нужно будет обзавестись посудомоечной машиной, да и вообще новой, более современной кухней. Но что-то внутри противится необходимости кардинальных перемен. Словно если я сменю мебель, обои, технику — сотру воспоминания о счастливом детстве. Но, может, именно они держат меня на месте, не позволяя двигаться дальше и создать свою семью — счастливую и правильную?

От размышлений отвлекает звонок в дверь. Я не жду гостей, но легко догадываюсь о том, кто бы это мог быть.

— Сав, открой, пожалуйста, — прошу я, потому что руки мокрые и по локоть в пене для мытья посуды. — Это Ксюта — она обещала зайти посмотреть, как мы здесь обосновались.

Катины отпрыски уже затеяли бы перебранку, но Савка, во-первых, послушный, а во-вторых, проходит сейчас тот этап, когда ответом на любую попытку помочь становится «я сам». До дверного замка сын уже дорос, поэтому проявлять самостоятельность отправляется с радостью.

Взявшись насухо вытирать только что вымытый стакан, я смотрю на то, как следом за сыном в прихожую устремился Арт. За неделю и кот и Савка смирились с существованием друг друга. Теперь ребёнок не тискает кота так, словно хочет что-то из него выжать, а кот не боится его так, как раньше.

Какое-то время сын, судя по звуку, возится с замком, но всё же справляется. Я ожидаю услышать Ксюшкин щебет, и вздрагиваю, услышав совсем другой голос. Мужской и знакомый настолько, что сперва кажется галлюцинацией.

— Привет. — Князев, вполне реальный, входит в квартиру, а удивлённый Савка делает пару мелких шажков назад.

Настороженно замираю. Вижу их в отражении зеркала кухонного фасада, а они, к счастью, не видят меня. Вместо этого Савка и Елисей рассматривают друг друга, одновременно с подозрительностью и любопытством.

Сердце подскакивает к горлу. Князев выглядит прекрасно в светлой рубашке-поло и брюках в тон. Волосы аккуратно уложены, вместо привычных очков — солнечные, сдвинутые на лоб. Неужели он пришёл, чтобы поговорить? Нет, точно нет. Лис явился за документами, зачем же ещё? А не позвонил предварительно, потому что я сама вчера добавила его в чёрный список. Блин-малин.

— Савелий Константинович Романов, — важно представляется сын.

Из его головы, видимо, выветрились все мои наставления о том, что с незнакомцами разговаривать опасно. Так он теперь представляется всем. Они в садике учат свои имена, места работы родителей, адреса и прочее. Так положено. И, учитывая, что Савке не помешала бы новая встреча с логопедом, у него обычно получается «Сарелий Костатирович», но для гостя он умудрился выговорить собственное имя правильно.

— Елисей. Викторович. Князев. — Слышу по голосу, что Лис немного опешил от этой встречи, но всё же поддерживает заданный ребёнком тон и по-мужски жмёт руку.

Им вообще не стоило встречаться. Это лишнее. Правильно было бы само́й встретить Князева, всучить ему документы и выпроводить восвояси, но я стою, не в силах сдвинуться с места и тру стакан так, словно хочу протереть в нём дыру.

— Я тебя знаю! Ты — королевич! — обрадованно выдаёт Савелий, заставив меня мысленно чертыхнуться и заречься впредь говорить что бы то ни было при ребёнке.

Князев удивлённо вскидывает брови, но усмехается. Савка же, приняв усмешку за поощрение, не собирается останавливаться на достигнутом:

— Ерисей? — неподдельно удивляется он, заменив в имени «л» на «р». — Как в сказке, про царевну, которая уснула после того, как съела яблоко?

Князев кивает. Очевидно за двадцать восемь лет ему говорили это миллион раз, и он уже привык. Лис был бы миллионером, если бы получал тысячу каждый раз, когда слышит нечто подобное. Но Сава бесхитростно добавляет:

— Я люблю яблоки. А сказку мне мама читала. Только не дочитала и расплакалась, представляешь? И потом ещё плакала долго в спальне. Не знаешь почему?

Сжимаю стакан так, что белеют пальцы, и не дышу. Кажется, даже сердце перестаёт стучать. Судя по отражению в фасаде, улыбка Князева гаснет, но лицо остаётся абсолютно бесстрастным, как и тон, когда он отстранённо произносит:

— Понятия не имею.

— Жа-а-а-лко, — разочарованно тянет Савелий. — А ты не знаешь, проснулась она потом, или нет?

«Не плакать, — мысленно приказываю я себе. — Только не плакать».

Я всё сделала правильно. Счастье, построенное на жертвах — слишком хрупкое, способное развалиться от первого ветерка, как соломенный домик поросёнка из сказки. Тогда почему сейчас так больно?

Потому что многострадальный стакан лопнул в руках, а я заметила это лишь когда острый край осколка воткнулся в ладонь. На светлом ламинате под ногами уже темнеет несколько крупных капель крови. Они падают на пол со стуком, который в установившейся тишине кажется оглушительным.

Чертыхнувшись, я заставляю себя снова дышать. Открыть шкафчик. Выкинуть осколки в мусорное ведро. Повернуть кран. Подставить руку под шумящую струю ледяной воды, сразу же сделавшуюся алой. Закрыть кран. Прижать к ране кухонное полотенце. Сердце всё ещё стучит как сумасшедшее и больно бьёт в рёбра.

— Ниса, — увлечённая операцией по самоспасению, я узнаю́ о появлении Князева на кухне лишь когда он обращается ко мне напрямую. Потом тоже чертыхается и, за пару секунд оценив ситуацию, добавляет: — Аптечка где?

— Ого, — изумлённо комментирует вошедший следом за ним Савка.

Арт, появившийся на кухне последним, от комментариев воздерживается — морща нос, нюхает окровавленный ламинат.