18. Любопытство

13 июня, пятница

Задумчиво ковыряю ложкой чизкейк, а Ксеньку, разглагольствующую о достоинствах и недостатках Крапивина, почти не слушаю. И всё же, одна из произнесённых подругой фраз неожиданно привлекает моё внимание:

— Вот не верю я в его рассказы о том, что всё это время он пытался меня забыть!

А вот я очень даже верю. Сама точно так же пробовала забыть Князева, чуть было не вышла замуж за двух других мужчин, родила от одного из них ребёнка, а сейчас понимаю: Лис все эти годы оставался незаменимым и продолжал занимать в сердце то место, на которое без моего разрешения пробрался ещё в одиннадцатом классе.

— Почему? — интересуюсь я и кладу кусочек пирожного в рот. — Ты ведь и правда очень нравилась ему раньше. Нравилась настолько, что он ни на шаг от тебя не отходил, вот и взбесил в конце концов этой заботой.

— Не знаю. Просто я теперь, наверное, во всех отношениях чувствую подвох. — Она вздыхает и, допив свой кофе, поднимается с кресла. — Когда Кир не рядом, мне хочется бежать к нему, а когда рядом — от него. Как это называется?

— Это называется «любовь», Ксень, — прожевав чизкейк, я меланхолично пожимаю плечами. — Просто она разная бывает. У вас с Крапивиным любовь — это игра в догонялки.

Тарахтит кофемашина, наливая в кружку ещё одну порцию американо, и Ксюшка возвращается за стол:

— А у тебя с Князевым? — интересуется она, ставя свою кружку рядом с моей.

— У нас тоже игра: ходы, рокировки, взятия, шах и мат. Я хочу вернуть его.

Здорово всё-таки, когда есть с кем поделиться собственными переживаниями. Десять лет, скрывая причины нашего разрыва, я была этого лишена, а сейчас признаю́сь Ксеньке в том, что у меня на душе и становится немного легче.

— Как успехи? — Она отпивает глоток кофе и внимательно смотрит на меня поверх кружки.

— Не знаю. На процессах я часто ловлю его взгляд, иногда — улыбку. В среду явилась к нему на личный приём и затащила в шкаф…

Ксенька одновременно давится хохотом и кофе. Откашливается, прежде чем переспросить:

— В шкаф? Зачем?

— Это был экспромт, — отмахиваюсь я, немного смутившись и признаю́сь: — И хотя Князев не отталкивает меня и я вижу, что точно ему небезразлична, он не делает ни единого шага в мою сторону.

— Ох Ниса, — Ксенька с сожалением качает головой. — Я же говорила тебе, что Лис не тот, кто привык менять планы. Он не откажется от свадьбы, что бы к тебе ни чувствовал.

— Пока даты регистрации нет и невеста ещё не в городе — буду пытаться. — Заявляю я решительно, но поймав сочувствующий взгляд подруги, со вздохом произношу: — Если она прилетит и дату назначат — перестану его доставать, обещаю.

Вчера я подумывала о том, чтобы расспросить о невесте Князева у Кати — узнать имя, найти профиль в соцсетях — потому что врага нужно знать в лицо. Это ведь важно: блондинка она или брюнетка, сколько ей лет, кем работает, разделяет ли его интересы? Потом представила, как найду в соцсетях их совместные фото с Елисеем. Смогу ли я пережить их поцелуи, улыбки, видеозаписи совместного отдыха, романтических ужинов, предложения или чего-то ещё? Вдруг окажется, что с ней Лиса связывает больше, чем со мной? Как потом с этим мириться? Пожалуй, есть вещи, о которых лучше не знать, чтобы спокойнее спать по ночам.

Я никак не могу избавиться от наводящих тревогу мыслей, что времени осталось слишком мало. И что бы я ни делала — этого недостаточно. На процесс я собираюсь с такой тщательностью, словно на самом деле иду на свидание, хотя это недалеко от истины. Сердце трепещет в груди, мысли путаются, а в душе поселилась хрупкая уязвимость и нерешительность, словно я снова влюблённая школьница, а не самостоятельная и уверенная в себе женщина.

К суду подъезжаю заранее. Провожу по губам кисточкой розового бальзама, придирчиво разглядывая собственное отражение в зеркало заднего вида. На несколько мгновений прикрываю веки и считаю до десяти, чтобы вернуть себе самообладание. Оно не собирается возвращаться, зато, открыв глаза, я сразу же замечаю припарковавшийся чуть поодаль белый "Прадо" и выхожу из машины как раз вовремя, чтобы за несколько метров до входа в здание поравняться с Князевым.

— Решила не закрашивать надпись на машине? — беззлобно поддевает он вместо приветствия.

Сегодня у него прекрасное настроение. От этой улыбки, очень напоминающей прежнюю, я тоже почему-то улыбаюсь. И вместо того, чтобы жаловаться на плотную запись к автомаляру, отвечаю:

— А зачем? Это же лучшая реклама для адвоката. В моей профессии нельзя быть пай-девочкой, а тем, кто написан на капоте, иногда даже нужно.

Открывая передо мной дверь, Князев усмехается:

— Наверное. Но не припомню, чтобы ты когда-нибудь была пай-девочкой.

— Я и не была, — легко соглашаюсь я, позволяя приставам проверить содержимое сумки. Ворчу, открывая замки внутренних карманов: — Нет у меня с собой ничего запрещённого.

Князеву, чтобы пройти, оказывается достаточно лишь показать удостоверение:

— Раньше ты носила с собой зажигалки и дымовые шашки, — напоминает он, когда мы подходим к лифтам.

— И именно тогда тебе нравилась, — тихо произношу я, пользуясь тем, что кроме нас в коридоре никого нет. Мы входим в лифт, и, подгоняемая невидимыми часами, отсчитывающими время до его пока ещё не назначенной свадьбы, я неожиданно раскрываю карты: —Сколько дымовых шашек нужно, чтобы всё вернуть?

Ловлю взгляд зелёных глаз. Смотрю серьёзно и пристально. Вижу своё отражение в стёклах очков. Замираю. Не дышу. Заворожённо наблюдаю за тем, как Князев до боли привычным жестом ерошит густые рыжие волосы, но они всё равно ложатся красиво и ровно.

— Ниса… — начинает он, подыскивая правильные слова, и легко касается ладонью моего локтя, но в этот момент открываются двери лифта и в кабину входит загруженный документами помощник одного из судей.

И хотя за башней из нескольких томов вошедшего почти не видно, продолжить разговор в присутствии постороннего Лис не решается. Его пальцы скользят по рукаву блузки и опускаются. То, что он хотел сказать — личное и важное. В груди до сих пор что-то трепещет в ожидании этих слов, какими бы они ни были. Но когда мы выходим из лифта, оказывается, что в коридоре уже дожидаются судебного заседания Шаповалов и потерпевшие по делу, а секретарь приглашает участников в зал. Блин-малин.

Всё судебное заседание я сижу как на иголках, пытаясь угадать, что именно Князев хотел сказать. Дать надежду или окончательно разочаровать? Неосознанно держусь за локоть там, где он меня коснулся, размышляя о причинах этого касания. Что значил этот жест? Пытаюсь считать эмоции по мимике Лиса, но, как назло, солнце освещает его со спины, выделяя золотом волосы, но оставляя лицо в тени.

Когда Князев озвучивает мнение по ходатайству одного из потерпевших, голос у него невозмутимый. Дыхание — спокойное и ровное. Поза сдержанная. Кажется, ему ничто не мешает сконцентрировать внимание на процессе. Это осознание вызывает внутри глухую досаду. Будь рядом Ксенька, не привыкшая щадить чужие чувства, она напомнила бы мне, что я сама когда-то бросила Лиса, поэтому и досадовать теперь нечего. И я ведь действительно формально сама приняла решение о том, чтобы с ним расстаться, хотя за эти десять лет не сосчитаю, сколько раз об этом жалела.

— Суд объявляет перерыв для вынесения определения по ходатайству, — объявляет судья, и я поднимаюсь с места одновременно с ней, потому что возлагаю на этот перерыв огромные надежды продолжить разговор с Елисеем.

Но сам он, с серьёзным видом шагая в коридор, уже отвечает на чей-то звонок. На чей, интересно? Шумилов? Невеста? Коллеги? Жалобщики? Я ведь и до этой вспышки любопытства сидела как на иголках. Оставив на столе документы — всё равно скоро возвращаться — я выскальзываю за дверь следом за Лисом, хоть он меня с собой и не звал.

Застываю в прохладе пустого коридора. Гадаю, куда Князев мог пойти: налево или направо — и там, и там судейские кабинеты. Прислушавшись, как охотничья собака, выслеживающая дичь, я легко угадываю верное направление по приглушённому голосу и иду на звук. На углу коридора зачем-то перехожу на цыпочки, чтобы не выдать себя стуком набоек туфель.

— …Нет, через Госуслуги и МФЦ тоже не получится, — категорично заявляет Лис невидимому собеседнику и внимательно слушает, что тот скажет ему в ответ.

Я прислоняюсь спиной к холодной стене, пытаясь разобрать искажённый телефонной связью голос, кажущийся смутно знакомым. Это точно не Шумилов и не жалобщики — голос явно женский. А кто?

— Нет проблем. Всё, как вы скажете. — Во время разговора Князев расхаживает по коридорному аппендиксу. — С госпошлиной тоже. А если в копиях?

Подслушивать нехорошо, но любопытство всё ещё щекочет между лопаток. Судя по сладкоречивому тону, Лису от собеседницы что-то позарез нужно. Он говорит мягко, негромко, даже немного заискивающе. Он умеет уговаривать. Я бы уже растаяла, но, кажется, на том конце провода у Князева не женщина, а кремень. Кем бы она ни была, судя по уважительному «вы», она точно не невеста, а значит, я зря пытаюсь вжаться в стену так, словно собралась проникнуть сквозь бетон как привидение.

— Я завезу их вам, скажем, в понедельник? — продолжает увещевать незнакомку Князев. — Нет. Нет, конечно. Ну вы же меня знаете, разве я могу принести вам проблемы?

Постепенно я расслабляюсь, отлипаю от стены и так же, на цыпочках, отхожу в сторону зала заседаний. Кажется, этот разговор совершенно меня не касается и будет лучше дождаться Лиса у дверей. Успеем поговорить — хорошо, нет — поговорим после того, как суд закончится. Я делаю несколько шагов, прежде чем подошвы туфель приклеиваются к полу, дыхание застревает в горле, а мышцы сковывает льдом от его следующей фразы:

— Роза Степановна, ну назначьте хотя бы дату и время, а я всё сделаю, обещаю.

Блин-малин. Сочетание имени и отчества слишком редкое, чтобы быть совпадением. Личность собеседницы перестаёт быть для меня секретом, как и цель этого звонка. Я прикрываю веки и пытаюсь заставить себя сделать следующий вдох, но не получается. «Тик-так. Тик-так. Тик-так», — громко тикают в голове невидимые часы, отсчитывая секунды. Слишком быстро. Слишком рано. Я ведь уже ничего не успею изменить.

— Двадцатое июня? — переспрашивает Елисей. — Нет. Не успеем подготовиться. А вообще, будет лучше, если это будет суббота — у меня пока завал на новой должности. Да, двадцать восьмое июня в одиннадцать тридцать — отлично.

«Двадцать восьмое июня в одиннадцать тридцать» — повторяю я про себя. Тиканье часов замолкло. Вокруг установилась звенящая, замогильная тишина. Сердце только что ухнуло куда-то в район коленей и категорически отказывается биться. Неприятный холодок пробежал по позвоночнику. Так, наверное, чувствует себя человек, которому неожиданно и непрошенно объявили дату его смерти.

— Спасибо, Роза Степановна, я ваш должник, — сообщает Князев, и по голосу слышу — улыбается. — В понедельник завезу документы. Тогда вам всё и расскажу.

Я слышу его с трудом, несмотря на тишину. Словно я под водой — тону, опускаясь на самое дно, а он — на поверхности. Даже голова кружится. Кислород всё-таки пробирается в лёгкие. Я с трудом делаю дрожащий, прерывистый вдох. Заставляю туфли отлипнуть от серой плитки пола и делать шаги прочь. Как кукла на шарнирах. Один. Другой. Третий.

— Ниса, — окликает Князев, очевидно, успевший закончить разговор, но я ускоряюсь и дёргаю на себя дверь, почти вбегая в зал, где как раз подошёл к концу перерыв.

А когда мы оба возвращаемся на места, устремляю взгляд в лежащие на столе документы, словно ничего интереснее в жизни не видела. Я не сумела ничего изменить, и не факт, что вообще могла. Ксенька была права: раз Князев запланировал жениться, значит, женится, даже если двадцать восьмого июня случится зомби-апокалипсис. В том, что осколки разбитых надежд больно ранят, она тоже оказалась права.

Воздушным замкам не нужны ни согласования с кадастровыми реестрами, ни инженерные планы, ни подъёмные краны и грузовики стройматериалов. Достаточно лишь дать волю яркой и заманчивой мечте, поверить, что всё получится, и всё — замок возведён. Красивый, розовый, сверкающий в солнечных лучах, но такой хрупкий. Он рушится за секунду. Достаточно лишь слова. Или взгляда. Или назначенной даты чужой свадьбы.

Теперь, оценив упорство Лиса в убеждении начальницы городского ЗАГСа, его довольный тон и обещание быть в долгу, я понимаю, что вернуть его изначально было не в моих силах. Какой бы ни была эта девушка — он правда её любит, а все остальные ему неинтересны. И этот его жест в лифте — он был виноватый. Князев просто хотел сформулировать деликатный ответ, чтобы не слишком сильно расстроить меня своим отказом, только и всего.

По делу я выступаю на автомате, стараясь придать безжизненному голосу какие-нибудь эмоции и случайно не поймать взгляд Елисея. Он смотрит на меня — кожей чувствую, по мурашкам. Догадался, что подслушала? Или придумал правильные слова, чтобы объяснить, что мне ничего не светит? Разве есть разница? Нет разницы. Он ведь когда-то разбивал мне сердце. У него всё получается слишком хорошо.

Нам удаётся снова поговорить у лифтов, но разговор получается коротким.

— Скажи, Князев, — резко перебиваю я, едва Елисей открывает рот, чтобы что-то сказать. — Тогда, в субботу, когда ты думал, что я вышла замуж, и напился с Шумиловым…скажи, это помогло?

Теперь о том, что я подслушала разговор, Лис знает наверняка. И всё же, вопрос застал его врасплох. Прежде чем ответить, он закусывает край нижней губы. Коротко выдыхает. Тон его тихий, успокаивающий и снова — виноватый, но теперь я знаю причину:

— Ниса, ты должна понимать…

— Помогло или нет? — спрашиваю я с нажимом. Решительно одёргиваю ладонь, чтобы он не сумел меня коснуться.

Не хочу я его правильных слов и объяснений. Не желаю сочувствия. Ненавижу жалость. Какая разница, что он скажет, если результат всё равно не изменится — Елисей женится через две недели. Женится не так, как планировала я — чтобы быть как все, а по любви, даже если я ему и не безразлична.

Любовь как пожар — буря эмоций, сносящая всё на своём пути, оставляющая после себя пустоту и обломки. Князеву тоже об этом известно:

— Не помогло, — отвечает он тихо.

— Так я и думала.

Качаю головой, стараясь скрыть горькую усмешку. Я дала обещание прекратить попытки вернуть прошлое, как только будет назначена дата свадьбы, и она назначена. Всё, пат[49]. Я ухожу, не дожидаясь лифта, и бегу по ступенькам с такой скоростью, что рискую переломать ноги.

Не умею правильно проигрывать. Но десять лет в карате научили меня контролировать эмоции. Отодвигать чувства на второй план. Сейчас требуется всё моё умение, чтобы с гордо поднятой головой выйти из суда, важно прошествовать по парковке к "Харриеру" с четырьмя розовыми буквами на капоте, завести мотор и уехать.

Я и забыла, как хорошо умею ненавидеть. Князева ненавидеть не получается, а его невесту — легко. Вот бы её сейчас сюда… вот я бы ей… Фантазия в красках рисует кровавую драку с коварной соперницей, в которой я обязательно побеждаю и забираю Князева, как честно заработанный трофей. Вот только он не трофей, и мне давно об этом известно.

Кондиционер, выкрученный на максимум, дует в лицо и сушит слёзы — не даёт им оставить мокрые дорожки на щеках. Я погромче включаю музыку и бездумно подпеваю Айвизи. Не плачу. Настраиваюсь на работу. Звонит Катя, но я оставляю вызов без ответа, решив перезвонить позже, потому что говорить с кем бы то ни было не хочется. Но когда на подъезде к офису звонит папа — беру трубку, потому что после трёх пропущенных подряд с него станется вызвать наряд полиции, чтобы проверить, что со мной всё в порядке.

— Ты передала Князеву конверт? — без приветствий интересуется он, и я понимаю, что он всё ещё дуется на меня за «деспота».

— Нет, пап. Некогда было. — Не собираюсь признаваться, что про конверт для Лиса совершенно забыла. Слишком увлеклась воздушными замками. — У нас с ним во вторник процесс по Шестакову, там и отдам.

Добавляю мысленно: «если не забуду до понедельника», но папа, кажется, может слышать мысли, или просто хорошо меня знает.

— Запиши в ежедневник, — советует он, но тут же интересуется: — Как Савелий?

— Прекрасно. Представь себе, я умею быть матерью, не подсовывая сына ни тебе, ни Семенову, — заявляю я, обидевшись на папину чрезмерную проницательность.

Собеседник хмыкает, не собираясь показывать, задели его мои слова или нет:

— Ещё даже недели не прошло. А впереди, между прочим, выходные.

Но планов на выходные у меня нет. Апатия давит на плечи и ничего не хочется. Ещё и папин скепсис до конца разговора сочится ядовитой кислотой из телефонного динамика. И всё же — он немного отвлекает, и положив трубку, я с трудом, но всё же заставляю себя собраться.

Нужно как-то продержаться до конца рабочего дня, а завтра — обжиться в старой квартире. Возможно, пополнить гардероб. Останется время — сходим с Савкой в кафе или кино. Придумаю что-нибудь и буду жить дальше, всем назло, я это умею. Какой-никакой, а план.

Остановив машину, добавляю номер Князева в чёрный список на всякий случай. На тот самый всякий случай, если он всё же решит выразить сострадание. Раз алкоголь не помогает, так и быть — даже напиваться не буду. Дам себе время, чтобы смириться. Переживу как-нибудь его свадьбу. Справлюсь. Справлялась же без него как-то десять лет.

Блин-малин. Тогда почему так больно?