17. Игра

11 июня, среда

В понедельник, в процессе по Шаповалову мне удалось заставить Лиса пару раз улыбнуться и трижды — нахмуриться. Потом пришлось умышленно задержаться после заседания, чтобы оказаться с ним в лифте на расстоянии гораздо более близком, чем предусмотрено приличиями. Но когда меня беспокоили подобные мелочи?

— Что за новые игры, Романова? — спросил он тихо.

На самом деле Князев уже уловил начало новой битвы между нами, и правила игры принял быстро.

— Как обычно. Мы в такое уже играли: я вывожу тебя из равновесия, а ты изображаешь невозмутимость. У тебя хорошо получается.

Положив в рот кубик жвачки, я внимательно следила за его реакцией, боясь увидеть во взгляде или мимике что-то, свидетельствующее о желании меня оттолкнуть. Не увидела.

— У тебя тоже хорошо получается, — усмехнулся он и на мгновение прикрыл веки, словно смиряясь с чем-то.

Хотя скорее с кем-то.

За те несколько секунд, что кабина лифта двигалась вниз, мы больше не сказали друг другу ни слова. Но я успела полной грудью вдохнуть аромат лета. Лёгкий и приятный. Не перебитый парфюмом. Мгновенно сбивший дыхание и ускоривший сердцебиение до тахикардии. Понадобилось время, чтобы прийти в себя, и парковку суда я покинула лишь через полчаса, хотя Князев тоже уехал не сразу.

Но на этом игра остановилась, и ни один из нас не предпринял больше никаких ходов. Лис — потому что, вероятно, ждал их от меня, а я — потому что поняла: тайные переглядки во время судебных процессов, телефонные звонки и короткие встречи в лифте — совсем не то, что поможет кардинально изменить ситуацию.

Мне нужен не ход, а настоящий королевский гамбит, способный привести к победе. Именно поэтому апелляционную жалобу по одному из дел вместо меня сейчас готовит Катя, а я постукиваю пальцами по оплётке руля и внимательно смотрю на крыльцо городской прокуратуры.

Машина Князева уже на парковке, а значит, сам он — на работе. Остаётся лишь выгадать момент между традиционным утренним совещанием, одинаковым во всех госструктурах, и началом времени личного приёма.

То, что именно сегодня Князев должен выслушивать проблемы граждан — изюминка моего плана. В нём может оказаться масса подводных камней, но разбираться с ними придётся по мере возникновения, а действовать, как всегда — экспромтом.

У двери с новенькой табличкой «заместитель прокурора Князев Е.В.» я оказываюсь вовремя, но сама дверь, как назло, оказывается запертой. Совещание точно закончилось — остальные работники уже разбрелись по кабинетам под аккомпанемент шума оргтехники, телефонных звонков и нестройного хора приглушённых голосов. Я задумчиво оглядываю длинный коридор. Мысленно выругавшись, осознаю, что мой гениальнейший во всех отношениях план умудрился треснуть по швам до того, как я успела приступить к его реализации.

Мало ли, может, он срочно уехал куда-нибудь на служебной машине? В суд? На какую-нибудь срочную прокурорскую проверку? Да мало ли куда они ещё ездят? Я ведь практически не знакома с его работой за пределами судебных заседаний и понятия не имею, куда Князев мог запропаститься с самого утра. Найдётся — выскажу претензии за то, что в рабочее время отсутствует на месте.

Но когда открывается дверь одного из кабинетов в противоположном конце коридора и выходит Лис, я отчего-то забываю о перечне обвинений, которые успела придумать во время затянувшегося ожидания. Князев хмурится и на ходу, не поднимая глаз, листает какие-то документы. Указательным пальцем возвращает на переносицу сползающие на нос очки. Он выглядит усталым и жутко занятым, и, наблюдая со стороны, я начинаю сомневаться в том, что Елисей получил от жизни то, о чём когда-то мечтал.

С детства грезить карьерой в прокуратуре, подготовить отличный правовой проект, быть лучшим и в школе, и в вузе, — одно. Оказаться в госструктуре с километровым списком должностных обязанностей — другое. Это только со стороны кажется, что сотрудники прокуратуры — облечённые властью и полномочиями зазнайки. На самом деле их столы доверху завалены стопками материалов и жалоб, а сами они завалены работой и страдают от нехватки времени, кадров и понимания со стороны вышестоящего руководства. Это я ещё во время работы в следствии уяснила.

Поэтому когда Князев, наконец, отвлекается от своих бумаг и устремляет на меня удивлённый взгляд, я успеваю растерять весь боевой запал. И единственное, о чём мне хочется спросить у Лиса — это в порядке ли он и спал ли вообще сегодня, но нельзя. Неуместные сочувствие и жалость испортят нам всю игру, поэтому я не только молчу, но даже изображаю соответствующую случаю кривоватую улыбку.

— Ниса? — произносит Князев вместо приветствия.

Он пытается угадать цель моего появления у кабинета, но я уверена — не угадает, поэтому с довольным видом выдаю:

— Ты что мне не рад?

— Рад, — отвечает он скорее на автомате, чем искренне. — Ты привезла документы?

Блин-малин. У меня же был такой прекрасный повод для встречи с Князевым, а я совершенно о нём забыла. Хочется досадливо стукнуть саму себя по лбу, но вместо этого я невозмутимо заявляю:

— Нет.

— Нет? — удивляется Князев ещё больше, потому что другие причины в его голову, очевидно не приходят. — Романова, говори быстрее, у меня сейчас начнётся личный приём.

Он открывает дверь ключом из большой позвякивающей связки и входит в кабинет. Не дожидаясь приглашения, поскольку его может и не поступить, вхожу следом, чтобы торжественно объявить:

— Вот на него-то я и пришла!

Кабинет у него просторный и чистый, несмотря на пирамиду из ящиков с каким-то многотомным делом и заваленный документами рабочий стол. Когда-то у Лиса даже канцелярия на парте лежала так, словно её под линейку выравнивали, сейчас — каждый лист в аккуратной стопке с прикреплённым к ней стикером с пояснениями.

— Это не смешно, — Елисей кладёт бумаги и ключи на стол, пока я продолжаю с любопытством оглядываться вокруг. — На личный приём принято записываться, причём заранее.

— И что, совсем не найдёшь для меня времени? — невинно интересуюсь я, прогуливаясь мимо выстроенных в ряд шкафов из тёмного дерева. Добавляю заговорщически: —По старой дружбе.

— Не припомню, чтобы между нами когда-то была дружба. — Он стягивает форменный китель и, распахнув платяной шкаф, аккуратно вешает его на вешалку.

Вообще-то, дружба между нами тоже была. Всё ведь и началось с того, что мне позарез нужен был хоть кто-то, способный поддержать и помочь, а Лис тогда очень гармонично занял эту вакансию. Так гармонично, что я даже не сразу осознала момент, когда его присутствие стало для меня практически незаменимым. Князев просто ворвался в мою жизнь и занял там своё место так, словно оно всегда было для него предназначено. Всё остальное тоже было, но потом: трепет, нежность, любовь. Но именно дружба — неожиданная и несвоевременная — стала первой.

Остановившись у окна, за которым открывается вид на парковку, обнаруживаю на подоконнике тот самый лист с таблицей записавшихся на личный приём посетителей. Пробегаюсь взглядом по четырём фамилиям и качаю головой.

— Вот, значит, чьи нарушенные права ты собрался сегодня отстаивать? — хмыкнув, я достаю из кармана ручку и в пятой строке аккуратным почерком вывожу: «Романова Аниса Александровна». — Видишь, теперь и я тоже в их числе.

Князев со вздохом качает головой и ерошит пальцами волосы. Знаю, о чём он думает: проще выслушать или выкинуть Романову вон из кабинета? И пока он не выбрал в этой дилемме более предпочтительный и беспроигрышный второй вариант, я тоже качаю головой, выражая сочувствие:

— М-да, не повезло тебе. — Наш город слишком маленький, чтобы не знать главных жалобщиков в лицо, но Лис-то десять лет прожил в Москве, поэтому я отважно беру на себя просветительскую миссию. Зачитываю вслух: — Никитенко Валентина Петровна — будет ругаться на коммунальные службы, несвоевременный вывоз мусора и недостаточно тёплые батареи.

— Батареи? — переспрашивает хозяин кабинета, от моего заявления так и застывший у раскрытой дверцы платяного шкафа. — Сейчас же лето?

Я усмехаюсь и многозначительно поднимаю указательный палец:

— Лето — самое время готовиться к отопительному сезону! Следующий — Степан Петрович Гуревич, расскажет тебе про бездействие полиции, отказывающейся принимать меры к соседям, ворующим его петухов.

Брови цвета медной проволоки взлетают вверх. Очевидно, в столице жалобы были другими, более глобальными. Поэтому Князев с сомнением интересуется:

— А почему именно петухов? И полиция почему бездействует?

Задавая вопрос за вопросом, он очень напоминает Савку. Развожу руками:

— Просто куры нравятся ему меньше. А полиция не то чтобы бездействует, — продолжаю просвещение я. — Просто Степан Петрович держит этих петухов на балконе пятиэтажки на Ленинградской. Когда петухов нет — жалуется Гуревич, а когда он снова их заведёт, к тебе придут его соседи, чтобы жаловаться уже на него самого.

Их можно понять. Когда петухи кукарекают по утрам, их слышно не только на Ленинградской, но и на соседней улице Гагарина, а уж запах куриного помёта летом разносится ещё дальше.

Брови Лиса поднимаются выше. Кажется, он решил, что я вру, или просто иначе представлял себе первый личный приём в родном городе.

— И кто же третий? — с опаской интересуется Князев.

Тогда я перехожу на зловещий полушёпот:

— Третья — Степаненко Серафима Степановна. У неё даже прозвище есть — «Эсэс». Она будет ругаться на городского главу за то, что вместо парка, где она привыкла гулять с собаками, построили детскую площадку. Её даже я опасаюсь — мы пару раз сталкивались в суде, куда Эсэс тоже уже со своими жалобами добралась.

Князев старается не выдать эмоций, но я вижу, что выбить его из колеи мне уже удалось. Мысленно Лис уже поставил на этом утре жирный крест и, наверное, раздумывает над тем, этично ли будет спросить у коллег о наличии валерьянки. Даже жаль его немного становится, поэтому я добавляю:

— Зато четвёртого я не знаю. Вполне возможно, ему действительно требуется твоя помощь и он может оказаться адекватным.

— Может, — кивает Князев и добавляет трагически: —Но пятая — ты.

Тогда я осознаю, что именно моя кандидатура кажется ему самой страшной в озвученном списке, перещеголяв жуткую старушку Эсэс и сумасшедшего Гуревича с его петухами. От этого даже обидно как-то становится, но выразить негодование вслух, я не успеваю — из коридора уже раздаётся неприятный голос первой из сегодняшних посетителей. По пути ей встретился кто-то из помощников, и Валентина Петровна начала тренировать голосовые связки на нём.

— Это Никитенко, — сообщаю Князеву я, а в зелёных глазах, после моей просветительской лекции проскальзывает тень отчаяния.

Я довольно хмыкаю. Лис сейчас так напоминает себя прежнего. Такой правильный и бесхитростный, что сердце в груди делает неожиданный кувырок и сжимается от нежности — непрошеной и абсолютно не соответствующей ситуации.

— Князев-Князев. — С театральным вздохом я делаю несколько шагов, оказавшись прямо напротив него. — Всему тебя учить нужно.

Шаги Никитенко, сопровождающей своё приближение воплями о недовольстве работой коммунальных служб и бездействии властей, уже слышны за дверью. Поэтому, не утруждаясь долгими объяснениями, я шагаю в приоткрытый платяной шкаф и, ухватив Лиса одновременно за галстук и обтянутую рубашкой талию, затягиваю за собой.

Хорошие у них в прокуратуре шкафы — вместительные. Я вмещаюсь в полный рост, а Князеву приходится пригнуться. Он мог бы сопротивляться моему неожиданному манёвру, но, кажется, настолько ошарашен, что просто остолбенел в недоумении, поэтому я быстро прикрываю дверцу шкафа за секунду до того, как не прекращающая ругаться Валентина Петровна врывается в кабинет.

— Ниса! — одними губами возмущается хозяин шкафа и кабинета.

Оригинальным способам избегать неприятных и ненужных встреч в столичных институтах не учат. Князев сейчас настолько растерян, что меня начинает разбирать неудержимый смех от его реакции и противоречивости сложившейся ситуации. Даже захоти он сейчас выбраться из шкафа — нельзя, потому что подобное явление заместителя прокурора на личный приём либо разнесёт в пух и прах весь его авторитет, либо доведёт пожилую визитёршу до сердечного приступа. В кабинет она не входит, но, оставив дверь открытой, ругается в коридоре на отсутствующего на рабочем месте Князева.

— Какого чёрта? — шипит на меня Лис, но от этого мне становится ещё смешней.

Смех распирает грудь изнутри и вот-вот вырвется наружу. Надеюсь, хотя бы шкаф не трясётся вместе со мной от сдерживаемого хохота. Мы оба сейчас одновременно и серьёзные взрослые, и озорные бесшабашные дети.

— Я, вообще-то, тебя спасаю, Князев, — тихо шепчу я, прерываясь на короткое хихиканье. — В следствии я так иногда делала, когда не хотелось видеть некоторых особо надоедливых потерпевших, считавших, что кроме их дел в моём производстве больше ничего нет.

В щёлочку неплотно закрывшейся из-за рукава кителя дверцы из окна падает луч света. Глаз Князева мне не видно, но хорошо видны губы и то, как их уголки подрагивают в неуверенной улыбке. Моя рука всё ещё лежит у него на поясе, и постепенно напряжённые мышцы расслабляются под тонкой тканью рубашки — Лис отпускает ситуацию, смиряясь со всей её глупостью и противоречивостью.

— Плохо получается представить тебя следователем, — еле слышно признаётся он. — Ты же всегда считала, что правила существуют, чтобы их нарушать. Как тебя вообще в полицию занесло?

Никитенко продолжает зверствовать в коридоре, а к её голосу вскоре присоединяется мужской, в котором легко опознать Гуревича. Судя по оживлённому спору — Валентина Петровна тоже живёт на Ленинградской или на Гагарина, потому что претензий к петухам у неё скопилось не меньше, чем к нерадивым коммунальщикам. Поэтому, хотя и покидать шкаф мы с Князевым не спешим, разговаривать можно почти не таясь.

— Честно говоря, мне было всё равно куда идти после института, — признаю́сь я. — Но в следствии я получила необходимый для работы в адвокатуре опыт.

О том, что должность следователя я получила не без помощи Кости Семенова, уже будучи в декрете, рассказывать не хочется, как и о том, что на работу вышла намного раньше нужного срока, спасаясь от тяжёлой депрессии. Я тогда так и не поняла, послеродовая она была или просто оттого, что в жизни всё наперекосяк. Но, кажется, Князеву и так об этом известно, потому что улыбка исчезает с его губ так же быстро, как и появилась.

Вместе с ней исчезает атмосфера веселья и желание смеяться. Я вдруг чётко осознаю то, насколько мы сейчас близко друг к другу. Склонись Елисей чуть ниже, мог бы поцеловать меня. Если бы он этого хотел, но пока этого хочу только я, зато так сильно, что этого желания с лихвой хватило бы на обоих.

— Тоже всё время думаешь о том, как всё могло сложиться, если бы вместо того, чтобы сменить номер и вернуть билеты, ты улетела со мной? — Это не столько вопрос, сколько утверждение, а то, что оно начинается с «тоже» — красноречивей любых признаний.

В коридоре, за дверями кабинета, к ругающимся Никитенко и Гуревичу с удовольствием присоединяется Эсэс, но о чём она спорит с ними, я понять не могу. Всё внимание сфокусировано на Князеве — на его губах, его аромате, его дыхании. В шкафу внезапно становится слишком жарко и тесно. Сердце ускоряет ритм.

— Думаю, — шёпотом признаю́сь я в ответ.

Я не стану целовать Князева первой. Но мои пальцы в полумраке скользят по его лицу, касаются скул, щёк, носа, проходятся по губам и выпуклому краешку тонкого шрама, выглядывающего из-под воротника рубашки. Кожа стала грубей, а щетина на подбородке — жёстче. Эта близость кружит голову и пьянит. Как же сильно я скучала. Даже не верится, что сейчас он рядом, хоть больше мне и не принадлежит. Лис застыл каменным изваянием. Он не говорит ни слова, и, кажется, даже не дышит. Я тоже не дышу, потому что хотя Князев и не касается меня в ответ, он меня не отталкивает. И время останавливается, словно у кого-то есть пульт, способный ставить весь мир на паузу.

Сердце отбойным молотом колотит по грудной клетке. Стучит в гулкой тишине. Бом. Бом. Бом. Как бой огромных часов. Хочется спуститься ниже, коснуться его плеч, груди, но страх того, что правильность в Лисе возьмёт верх и он оттолкнёт меня, пересиливает.

Мы пропускаем момент, когда голоса в коридоре стихают. Может, эта троица разобралась без Князева. Может, им достаточно было выговориться друг другу. Может, они даже подрались, и их успел забрать наряд полиции. Мне всё равно.

— Кажется, необходимость в моём спасении отпала, — шёпотом комментирует Елисей, и время снова начинает течь с прежней скоростью.

Мне требуется почти минута, чтобы прийти в себя, выровнять дыхание и принять прежний беспечно-весёлый вид. Коридор действительно оказывается пуст. Лис возвращается за стол, а я, отчего-то не решившись без приглашения занимать стул напротив него, брожу по кабинету.

Пытаюсь вернуть себе самообладание и собрать воедино разбегающиеся мысли, но получается плохо. Я вообще теперь ощущаю себя непривычно разбитой и усталой. Экспромт — это хорошо, но пора признать, что сегодня всё пошло совсем не по плану.

— Зачем ты записалась ко мне на личный приём? — интересуется Князев.

Оказавшись за столом, он переключается на работу гораздо быстрее, чем я. Лис принимает серьёзный и деловой вид. В строгом взгляде больше нет веселья, и расскажи я, что этот мужчина только что прятался со мной в платяном в шкафу — никто не поверит. Приходится тоже стать серьёзной.

— Ты читал дело Шестакова? — Подхожу к его столу ближе и, скрестив руки на груди, прислоняюсь к широкой столешнице. — Его обвинение держится только на засекреченном свидетеле.

— Читал, — отзывается Лис лаконично. — Главное, что его обвинение держится. И его осудят. С тобой или без тебя.

Он откатывается в кресле чуть дальше и точно так же скрещивает руки, заставив натянуться ткань рубашки. Мы смотрим друг другу в глаза так пристально, словно тот, кто первым отведёт взгляд — проиграет.

— Это ведь не досудебщик, — рассуждаю я вслух. — Если бы Тима сдал кто-то из своих, он бы без труда понял, кто это.

— Ждёшь подсказки? — Он коротко усмехается. — Её не будет.

По его спокойной уверенности я легко делаю вывод:

— Значит, ты знаешь кто это. — Не спрашиваю, а утверждаю, и, поняв ещё кое-что, добавляю с сомнением: —А, возможно, и я знаю.

— Это неправильный путь, Ниса, — произносит Князев нахмурившись. — Я допускаю, что ты можешь догадаться о личности засекреченного свидетеля, но прежде чем рассекречивать и сообщать о нём Шестакову, вспомни, насколько жестоким Тимур может быть. Представь, что он сделает с тем, кто его разоблачил. И подумай, готова ли взять на себя такую ответственность.

Продолжая внимательно смотреть на Князева, я вычленяю из этого монолога главное:

— Значит, я права. Мы оба его знаем, да?

Это значительно сужает список кандидатур. Шестерёнки в голове начинают крутиться быстрее, отсеивая тех, кто никак не связан с Шестаковым, и кто может быть связан. Уверена, отгадка где-то совсем близко. Лис не хотел давать мне подсказку, но дал.

— Почему ты решила его защищать? — спрашивает он, и каждое слово звучит отчётливо, как выстрел в тишине кабинета.

Вижу, что ответ ему по-настоящему важен. Но этот ответ должен быть правильным и честным. Сказать, что это дань нашей дружбе с Тимуром и всему, через что мы с ним когда-то прошли? Об адвокатской интуиции, настойчиво потребовавшей влезть в это дело, несмотря на всю его противоречивость? О том, что заключая соглашение на защиту с одним человеком, мне хотелось быть хоть немного ближе совсем к другому?

Я так и не успеваю выбрать. В дверь стучит следующий посетитель. Тот самый, четвёртый — весьма адекватный с виду мужчина.

— Здравствуйте, — произносит он, но заметив меня, робко интересуется: — Вы заняты?

— Нет. — Я первой отвожу от Князева взгляд и произношу вместо него: — Я уже ухожу.

В конце концов я и так явилась на этот разговор без предварительной записи и пробралась вне очереди. Шагая по коридору, отдаю себе полный отчёт в том, что сегодня проиграла — вместо того, чтобы вывести из равновесия Лиса, позволила ему вывести из равновесия себя. И даже ценная информация о засекреченном свидетеле не стоило того, что сейчас мне хочется поскорей добраться до парковки, сесть в машину и разреветься.