22. Корабли

15 июня, воскресенье

Меня будит щелчок дверного замка — негромкий, но очень напоминающий звук передергиваемого пистолетного затвора — во время работы в следствии мне пришлось научиться стрелять. Хватает секунды для того, чтобы понять, что он означает — Князев ушел, без прощаний и объяснений. Он и так из-за вчерашнего обыска задержался дольше необходимого и сейчас покинул квартиру тихо, никого не потревожив.

Но Савка и кот, оказывается, не спят. Сын сонно моргает, разглядывая потолочную плитку, а кот потягивается — знает, что мое пробуждение увеличивает шанс на внеурочное получение кошачьего корма.

Провожу ладонью по дивану и мерещится, что он всё ещё хранит тепло Лиса. Приятный аромат лета и моря хранит точно. Молчу, погруженная в воспоминания о вчерашнем дне и сегодняшней ночи, пока Савка, зевнув, не спрашивает:

— Мам, а кто тебе Ерисей?

Хороший вопрос. После его внезапного и молчаливого ухода кажется, что правильным ответом будет «никто». Князев ведь вчера ясно дал понять, что не собирается менять планы. Но мы слишком много пережили вместе, несмотря на десятилетнюю разлуку, поэтому я подбираю другое слово, хоть и не вполне подходящее:

— Друг.

Савка садится на постели. Задумчиво ерошит светлые волосы. Точно так же как это делает Князев. Нахватался за вчера. Блин-малин.

— Он тебя обнимал во сне, и ты его обнимала, — деловито сообщает сын, который, кажется, проснулся раньше, чем я думала.

Князеву повезло, что он сбежал, а мне теперь по его вине отвечай на вопросы. Я помню эти объятия. Ночью казалось, что между нами ничего не изменилось, но это была иллюзия. Врать Савке не хочется:

— Может и обнимала. По-дружески. Мы не виделись долго.

— По-дружески? — с непривычным скепсисом уточняет собеседник. — А было похоже на любовь.

Сдалась ему эта любовь. Мне казалось, что вчера мы закрыли эту тему, но нет. То, что сын внезапно стал задавать такие вопросы, вызывает раздражение:

— Тебе-то откуда знать? Что это еще за допрос?

— Папа говорит, что можно узнать всё, что угодно, если задавать правильные вопросы, — объясняет Савка и моё недовольство усиливается:

— Он опять таскал тебя на работу? Ещё и колол кого-то в твоем присутствии?

Сын легко понимает, что ляпнул лишнее. То, о чём Семенов точно просил его не упоминать. Приходится смерить ребенка строгим взглядом — я такой иногда в судах практикую. Он переводит взгляд на Арта, словно кот может помочь мудрым советом, тушуется:

— Папа с тем дядей разговаривал просто…А потом дядя сам расплакался и всё рассказал.

Если бы Семенов по случайному стечению обстоятельств не был отцом Савелия, я давно извела бы отдел полиции жалобами на него. Амбиции и таланты, заставляющие подозреваемых говорить то, что требуется, позволили ему стать начальником отдела по тяжким, но добывая из людей нужную информацию он не всегда считается с законностью, говоря, что в борьбе за справедливость любые методы и средства хороши.

— Что рассказал? — Хмурюсь я, сделав мысленную пометку позвонить Косте и устроить разнос.

Поняв, что помощи от кота не дождешься, Савка отводит взгляд к окну, небо за которым такое пасмурно-серое, что утро напоминает поздний вечер. Не найдя подсказки и там, сын вздыхает и признаётся:

— Что ножом ударил тётю…Сказал, что это тоже любовь.

Я не уловила момент, когда Савка стал таким излишне понятливым, особенно в отношении того, что ему понимать не следует. Действительно, для некоторых любовь — это поножовщина. Но этот вариант — чересчур экстремальный и о подобных гранях чувств детям следует узнавать гораздо позже, поэтому проворчав, что при встрече исключительно из большой любви придушу Семенова, я отправляю Савку умываться и чистить зубы.

Есть надежда, что Князев, уходя, оставил записку, но нет — в комнате не обнаруживается ничего подобного. Новые сообщения в телефоне тоже отсутствуют. Я ведь сама добавила Лиса в черный список и теперь понимаю, что там ему самое место. Не о чем нам больше разговаривать, раз он со дня на день ждёт прилета невесты.

Чтобы отвлечься, отправляюсь готовить завтрак — как робот, действующий по заранее заданной программе: наливаю в сковороду масло, сыплю соль, разбиваю друг о друга яйца и включаю плиту.

Оглядываю стены и потолок в поисках новой паутины и паука, ставшего за эту неделю неизменным зрителем наших завтраков, обедов и ужинов. Поняв, кого я ищу, Савка, выйдя из ванной, комментирует:

— Он Гошу в окно выпустил.

И не нужно даже уточнять, о ком речь. Князев — пацифист до мозга костей, в отличие от Семенова и в отличие от всех мужчин, которых я знаю. Именно благодаря ему я когда-то поняла, что настоящая сила вовсе не в агрессии и жестокости. И всё же, от его вмешательства в нашу жизнь я немного растеряна:

— Как выпустил?

Неужели Савка, при своей любви к паукам, позволил Лису вот так просто избавиться от того, кого записал в домашние питомцы? Но сын с готовностью объясняет:

— Ну вот так, взял и отнес на подоконник. А Гоша убежал. Ерисей сказал, что там ему будет лучше.

Я перевожу взгляд на окна, по стеклам которых уже забарабанили первые дождевые капли. Погода сегодня соответствует моему настроению. Как же хорошо Князев понимает, кому и где лучше. Почему тогда до сих пор не понял, что мне лучше рядом с ним, а ему — рядом со мной?

— Ерисей мне понравился, — доверительно произносит Савка, а я закусываю губу, чтобы не выдать эмоций.

Не хочу это комментировать. Заставляю себя вернуться к начавшей шкворчать яичнице. Выключаю плиту. Кладу кусочки хлеба на панель электрогриля. Сыплю в кружку растворимый кофе, потому что кофемашиной для дома так и не разжилась. Интересуюсь у сына невзначай, ставя перед ним тарелку с яичницей:

— О чем вы еще говорили?

Вдруг обо мне? Вдруг в этих крупицах информации я найду повод для новой надежды? Но Савелий заявляет:

— Это мужские секреты.

Выглядит он при этом так важно, словно ему хранение государственной тайны доверили. Ему — не так давно выдавшему мне то, о чём категорически просил не рассказывать Семёнов. Хмыкнув, пытаюсь задать вопрос иначе, захожу с разных сторон, но сын не собирается удовлетворять любопытство. Возможно после моего обещания придушить Костю он сделал какие-то выводы и теперь молчит как партизан.

Наличие у Савки к Князева секретов расстраивает и злит. То, что Лис умудрился влезть моему ребенку в душу и понравиться — тоже. Арт устроился за столом с таким видом, будто тоже что-то знает, но выпытывать у него — ещё бесполезней. Закатываю глаза:

— Ну и храните ваши мужские секреты.

Савка лукаво улыбается, но когда раздаётся звонок в дверь, его улыбка гаснет и мы удивленно переглядываемся. Лис ведь вчера в это же время пришел, так может это он вернулся? Забыл что-то? Передумал? Привязался к Савке так же, как Савка привязался к нему? То, как сын бежит к двери без всяких просьб, говорит само за себя. Я застываю с наколотым на вилку кусочком поджаренного хлеба и жду. Надеюсь.

Но в этот раз из прихожей слышится Ксюшкин голос.

— Ой, какой там дождь начинается! Скоро ливанёт! — Она разувается, скидывает на вешалку жакет и, потрепав Савку по волосам, идёт в кухню. — Хотела вчера к вам заехать, но совсем закрутилась. Как вы?

— Неплохо, — пожимаю плечами я, пока сын не поведал гостье о наших вчерашних приключениях. И всё же, часть правды выдаю: — Вечером у Савы температура поднялась, но сейчас он в норме.

Он действительно с утра чувствует себя неплохо, загадочно улыбается и с аппетитом уплетает завтрак. И если сейчас никаких симптомов не наблюдается — тащить сына к врачу смысла нет. Эмоции это были, кондиционер, тепловой удар или передозировка мороженного — какая теперь разница, если всё прошло? Возможно, папа прав, и я такая себе мать, а возможно таскать ребенка по поликлиникам, значит подвергать его еще большему риску подцепить какую-нибудь заразу.

От Ксюшки приятно пахнет дождем и выпечкой — Арт уже засунул морду в пакет, который она принесла и с шуршанием устроил ревизию.

— Кыш, — с усмешкой она извлекает из пакета сначала кота, а потом большую, перевязанную лентой коробку. — На тебя я круассанов не покупала. Ниса, кофе нальешь?

— Только растворимый, — предупреждаю я, а подруга кивает. Она не ценитель, и не видит разницы между растворимым кофе и свежесваренным.

Не успеваю я поставить перед Ксенькой исходящую белым паром кружку, как дождь начинает стучать по подоконникам барабанной дробью, льется по стеклам сплошной стеной, сделав картинку за окнами расплывчатой и неразличимой. Даже гром слышен, но где-то далеко и приглушенно.

Я забираюсь на стул, подобрав под себя босые ноги, и интересуюсь:

— Как с Крапивиным?

Воспользовавшись Ксенькиным приходом, Савка умчался в детскую, прихватив с собой на блюдце один из круассанов, а учитывая, что Арт тоже исчез, скорее всего круассан достанется именно ему. Зато мы с Полуяновой можем поговорить спокойно. Савелий-то, оказывается только мужские секреты хранит, да и то не все. Поэтому я не мчусь догонять кота и сына, предоставив им право разбираться с ситуацией самостоятельно.

— Никак, — Ксюшка раздраженно отмахивается. — Вчера ходили на свидание, но опять поссорились.

— Из-за чего? Ты снова примеряла на него какие-нибудь ярлыки? — легко предполагаю причину я.

Она усмехается и отпивает кофе:

— Нет. Я не позволила ему оплатить в ресторане счет, требуя делить его пополам.

Представив, как это выглядело, я тоже с трудом сдерживаю смех. Ксенька ведь привыкла добиваться своего любой ценой. Зная её, она и эпический скандал по такому поводу закатить могла. Но мне любопытно узнать причины:

— Зачем?

— Как зачем? — удивляется подруга. — Во-первых, вся эта показная галантность сейчас не в моде, а во-вторых — позволь ему оплатить счет, и он будет считать меня несамостоятельной и ждать чего-то взамен!

— А кем, ты думаешь, он тебя после вчерашнего считает? — Сдержать смех у меня всё-таки не получается.

Я искала повод переключиться с мыслей о Князеве на что-нибудь другое и вот он. Уютная кухня, горячий кофе, круассаны и разговор с подругой поднимают настроение и отодвигают утренний пессимизм на второй план. Я прячусь в теплый кокон, выбираться из которого неохота, потому что за ним — необходимость принять неприятное и болезненное решение. Но мне нужно время, чтобы собраться с силами.

— Он сказал, кем считает, но повторять это я не буду, — Ксенька недовольно закатывает глаза. — С тех пор мы снова не общаемся, но не знаю, надолго ли.

И я не знаю. Похоже, такие отношения устраивают, если не обоих, то Полуянову точно. Кирилл слишком давно в неё влюблён и позволяет играть в эту игру. Время, на которое хватит его нервов прямо пропорционально силе этой влюбленности. А пока я раздумываю над тем, что будет, когда Крапивину надоест и он психанет окончательно, Ксюша легко смещает фокус с себя на меня:

— А как успехи в твоей охоте за Князевым?

Блин-малин. Улыбка мгновенно гаснет. Хрупкая атмосфера уюта тут же бьется на тонкие осколки. Дождь грохочет по стеклам так, словно собирается разбить. Круассан на блюдце, только что казавшийся пышным и аппетитным, теперь выглядит непривлекательно, а от запаха кофе начинает подташнивать. Внезапно становится холодно.

— Он назначил дату свадьбы, — бесцветным голосом озвучиваю я новость, которую вчера старательно отодвигала подальше. — Через две недели. Двадцать восьмого июня в одиннадцать тридцать.

Ксенька тяжело вздыхает и касается моей руки кончиками пальцев, сохранивших тепло кружки. Она с досадой качает головой и бормочет:

— Извини, я не знала.

Это вопрос времени — скоро об этом узнают все. И продолжать бегать за Князевым — неправильно, глупо и унизительно. Это я понимаю головой, а сердцем — нет. Слишком сложно заставить себя отказаться от человека, которого я несмотря ни на что всё равно продолжаю считать своим.

— Всё в порядке. Тебя он, наверное, даже пригласит. Расскажешь потом, какая она — его невеста.

Говорю, а сама слышу себя будто со стороны. Не уверена, что выдержу этот рассказ. Ведь какой бы она ни была: хорошей или плохой — это совершенно ничего не изменит. Причём, зная Князева, для него брак — дело окончательное и бесповоротное. Женившись, он не разведется даже если впоследствии сотню раз сочтет избранницу неподходящей.

— Ненавидишь её? — Ксенька смотрит понимающе, без осуждения.

Пожалуй, если кто-то и способен меня понять, так это Полуянова — она тоже когда-то считала Лиса своим, но вынуждена была признать поражение и отдать его мне. То, что сейчас я сама оказалась на её месте даже комично. И я честно признаюсь ей:

— Немного. В основном — завидую. Но всё равно ничего не сумею изменить.

Ксенька кивает. Действительно понимает и знает, что я чувствую:

— Значит всё? Жжешь мосты?

Выхожу из-за стола и отворачиваюсь к окну. Прикасаюсь лбом к холодному стеклу, представляя, как дождь заливает и меня тоже. Нет между мной и Елисеем мостов. Я сама их давно разрушила, но оставалась надежда. Большая, как гавань с кораблями. С яхтами «Слишком многое нас связывало, чтобы забыть» и «Только первая любовь бывает такой». С огромным фрегатом «Он понял, что мой уход был вынужденным». С двухмачтовым бригом «Он искал меня» и барком «Я всё ещё ему небезразлична». А «Он говорил обо мне с Костей» — это настоящий атомный ледокол. Их так много — от маленьких лодок до огромных круизных лайнеров. Но горят они одинаково ярко. Пылают паруса и с оглушительным треском ломаются мачты. Красные языки отражаются в темной воде. Порхают и шипят искры. Валит клубами дым, устремляясь к небу. Корабли рассыпаются на тлеющие обломки и медленно идут ко дну. Нельзя оставить ни одного.

Вчерашний день Князев провел со мной не только для того, чтобы дать понять, что именно я потеряла, но и для того, чтобы попрощаться, поставить точку и позволить каждому из нас дальше идти своей дорогой. Ему — к алтарю и счастливой семейной жизни, а мне — просто идти, понятия не имея к чему приду.

Потому что любовь — это не только счастье. Любовь — это уметь отпустить. Даже если человек нужен до боли, до одури, до сумасшествия. Даже если сердце, протестуя, вырывается из груди, молотом колотя в грудную клетку. Принятие решения сравнимо с настоящей ядерной войной, только разворачивается она не снаружи, а внутри меня. Нужно отпустить Князева и я отпущу. Пусть живет долго и счастливо. И я тоже буду жить. Как умею.