23. Обещание

16 июня, понедельник

Лис не зря сказал вернуть себя прежнюю. Та, какой я была в его отсутствии, не выдержала бы ни его возвращения, ни признаний в любви другой, ни новостей о свадьбе. Теперь я справлюсь, хоть и не без труда. Не позволю себе поддаться отчаянию или впасть в депрессию. Работа здорово отвлекает. Теперь я хорошо понимаю маму, нырнувшую после развода в свои инженерные проекты так глубоко, что не получается вынырнуть до сих пор.

С самого утра отвожу Савку в сад и с удовольствием погружаюсь в ежедневную адвокатскую рутину. Закапываюсь с головой в ворох жалоб и заявлений. Беспрестанно пью кофе. Размышляю над тем, как выполнить обещание и вытащить Тимура из изолятора — судебное заседание уже послезавтра. Он и сам обещал чем-то помочь, но я привыкла рассчитывать только на себя.

Ковыряю вилкой чизкейк, принесенный Ксенькой, и снова кручу так и эдак полученную от Князева подсказку. Мы оба его знаем. Этот человек не досудебщик и в деле его нет. Но изобличающие Шестакова показания он охотно даёт. Почему? Потому что у него есть личный мотив.

— Нис, у тебя всё нормально? — интересуется Ксенька, наблюдающая за моими молчаливыми раздумьями.

— Мы оба его знаем, — снова повторяю я вместо ответа, не боясь, что подруга сочтёт меня сумасшедшей. И добавляю к сказанному собственный вывод: — Мы с Князевым не общались десять лет. Значит засекреченный свидетель с нами учился.

Он тоже ходил в нашу школу и точно относился к ашкам или к вэшкам. Бэшек я исключаю сразу — тех, кто привык соблюдать нейтралитет Тим не касался, а значит и личного мотива ни у одного из них быть не может.

— Брось, Ниса. Ты всерьез думаешь, что его допрос что-то тебе даст?

Ксенька скептически скрещивает руки на груди и качает головой, но я не собираюсь сдаваться.

— Этому человеку Тим чем-то насолил, — отпив кофе, я продолжаю сыпать предположениями.

Ксенька раздраженно хмыкает:

— Это же Шестаков — он всей школе насолил.

Она права. Тимур умудрился напакостить всем, и всё же кому-то сильнее остальных. Я пытаюсь вспомнить выпускной класс, когда Шестаков был королём вэшек. Одноклассники его уважали, а ашки, соответственно, побаивались и недолюбливали. Но чтобы хранить обиды до сих пор? Или эта обида свежая? Ложка застывает в моей руке, а я сама замираю, пораженная внезапной догадкой:

— А что, если это не он, а она? — Не доев пирожное, я вскакиваю из-за стола. — Ну конечно, это она! И как я раньше не догадалась?

Потому что раньше все мои мысли витали исключительно вокруг Князева, а теперь, когда он внес в наши отношения роковую определенность, я могу видеть ясно.

— Кто? — удивлённо интересуется Ксюшка, но я, ухватив сумочку, почти бегом покидаю кабинет.

Нужно срочно подтвердить или опровергнуть теорию. Понять, права я или нет. Пока неясно: дурацкая меня посетила идея или гениальная. Меня ведут азарт и чутьё, сродни охотничьему, поэтому, сев в машину я несусь, как зверь, почуявший верный след. Хорошо, что офис находится в новом городе и до места назначения отсюда не далеко. Колеса расплескивают в обе стороны брызги луж, оставшихся после вчерашнего дождя. Всё равно слово, которым в сердцах назовут меня случайно обрызганные прохожие у меня теперь большими буквами на капоте написано — нужно соответствовать.

Лето постепенно проникло в город с шелестом зелени и солнечными бликами в окнах домов Я мчусь по знакомому маршруту в элитный район. Туда, где когда-то жила с Невзоровым. К дому, который после несостоявшейся свадьбы мог стать моим, но, к счастью, не стал. По поводу того, что жить теперь приходится не в сверкающем панорамными стеклами жилом комплексе, а в маленькой квартирке я не испытываю никаких сожалений. Тем более, не он сегодня моя цель.

Паркую "Харриер" у дверей супермаркета на углу. Выхожу. Оглядываюсь по сторонам, надеясь, что Ирка сегодня на смене и на ходу продумываю стратегию. Не спросишь ведь в лоб: «это ты дала показания против Шестакова?»

Поэтому, оказавшись в магазине, несколько минут прогуливаюсь вдоль полок и заваленных продуктами прилавков. Бездумно верчу в руках то одно, то другое. Жду, пока схлынет толпа покупателей с полными пакетами. И лишь когда у кассы кроме Константиновской никого не остаётся, я словно бы невзначай оказываюсь рядом с пачкой любимого черно-белого печенья и упаковкой розовой жвачки.

— Как дела? — интересуюсь я с показным безразличием, зная, что нельзя демонстрировать интерес. — Почему не приехала на встречу выпускников?

— Ты что ли приезжала? — хмуро отзывается Кося.

Кажется, сегодня она не в настроении. В прошлые мои визиты в супермаркет Ирка сама пыталась завязать разговор, но сегодня — наоборот надеется избавиться от бывшей одноклассницы побыстрее. Меня этот вариант не устраивает, поэтому я киваю:

— Приезжала. Вэшки кажутся потерянными без тебя и Шестакова.

Константиновская выглядит усталой и измученной. Макияж добавляет ей лишние пять лет, а наряд кассира совершенно не идёт. Надеюсь, что упоминание о Тимуре развяжет собеседнице язык, но Кося хмурится еще больше:

— Ну еще бы, — фыркает она, а потом с подозрительностью щурится: — А тебе-то что? С чего это ты вообще о нём упомянула?

Это точно она. Но продолжив давить и выпытывать я точно ничего не добьюсь — Ирка уже ощетинилась как дикобраз, к которому ни с одной из сторон не подобраться. Поэтому я решаю на сегодня удовольствоваться половиной победы. Вадза Ари — как в карате. Вторую половину я обязательно получу позже. Никак не выдав внутреннего ликования, равнодушно пожимаю плечами:

— Просто так. — Жду пока терминал издаст негромкий писк, подтверждающий снятие денег с карты, и добавляю: — Вспомнила школьные годы. В конце концов, именно с вами я проучилась десять лет, а с ашками — всего год.

К кассе уже стекаются следующие покупатели, поэтому кивком попрощавшись, я ухожу, не став развивать тему. Это странно, но сейчас я вообще ни с одним из классов единения не чувствую. С вэшками меня связывал Тимур, а с ашками — Елисей. Сейчас я снова ни отношу себя ни к тем, ни к другим.

Но чем Шестаков мог вызвать в Косе такую обиду, чтобы она решилась стать засекреченным свидетелем, давшим против Шестакова показания? Тем, благодаря кому он оказался за решеткой. Она ведь всё время заискивала перед Тимом и послушно заглядывала в рот? Мечтала занять мое место, чтобы оказаться ближе к нему и в конце концов даже заняла? Так что же изменилось за десять лет?

Пообещав себе обязательно это узнать, мысленно отодвигаю вопрос на второй план. Нужно успеть до конца рабочего дня попасть в следственный изолятор — сегодня как раз должны привезти Тимура. Я впервые так рвусь в неприятные подземелья под отделом полиции. Потому что прежде, чем принимать важные решения и рассекречивать Константиновскую, я должна поговорить с самим Шестаковым. Нельзя обольщаться на его счет. В отличие от Князева, Тим не очень-то умеет прощать кого бы то ни было. Следует убедить его в необходимости постараться — когда на другой чаше весов выход на свободу, прощение точно того стоит.

Воодушевленная сегодняшним маленьким успехом, я тороплюсь в изолятор так, что оступившись на ступеньках едва не падаю. Но встречи всё равно приходится ждать — в день этапа[51] заключенных вообще выводят неохотно. Задействую всё имеющееся обаяние и настойчивость, чтобы оказаться в маленькой слежке, где выкрашенный в грязно-голубой стены и низкий потолок тут же начинают давить. Невидимая рука сжимает горло, а легкие заполняет запах сырости.

Сев на низкую скамейку, я жду, стараясь абстрагироваться от атмосферы мрака и безысходности, начавшей просачиваться в тело с тех пор, как я вошла в эти стены. Нетерпеливо постукиваю пальцами по папке с документами и когда оперативники вводят Тима в маленький следственный кабинет, улыбаюсь. Поймав мою улыбку, Шестаков улыбается тоже:

— Хорошо, что ты пришла, Ниса, — произносит он, едва за оперативниками закрывается дверь. — У тебя есть новости по делу или ты просто рада меня видеть?

Спорный вопрос, с подвохом. Подзащитный не спешит садиться — стоит у решетки, легко зацепившись за прутья пальцами, увитыми черными линиями татуировок. Прежде, чем ответить, я задумчиво разглядываю их — звёзды, цифры и буквы. Каждая линия и завиток скрывают свою историю. Вспоминаю о том, что так и не рассмотрела рисунок на шраме Князева. В отличие от картинок Тима, его значение и та история, что спрятана за ним, мне интересны.

— Рада видеть, — киваю я и добавляю: — Новости тоже есть, но пока я не готова ими с тобой делиться.

— Почему? — Тим склоняет голову к плечу.

Я становлюсь серьезней, потому что моя просьба — не шутка:

— Для начала пообещай мне, что ничего не сделаешь засекреченному свидетелю, кем бы тот в итоге ни оказался.

— Значит, ты знаешь кто это? — недоверчиво любопытствует он, гипнотизируя меня взглядом. — И не собираешься мне рассказывать?

— Догадываюсь. — Встав с неудобной скамейки, я оставляю на ней папку и подхожу ближе. Места в слежке совсем немного — шага достаточно. — Но сначала обещание.

Улыбка Тимура становится лукавой, искрится в глазах цвета летнего неба, преображает лицо, делая Шестакова похожим на беззаботного мальчишку, которым он был когда-то.

— Сложно давать такие обещания, понятия не имея, о ком речь, — признаётся он.

— И всё же попробуй. — Я делаю полушаг еще ближе. — Это важно.

Взгляд Тима, пристальный и задумчивый. Он перебирает пальцами по прутьям решетки так, словно представляет на их месте черно-белые клавиши фортепиано. Глубоко вдохнув, он прикрывает веки и тихо подмечает:

— Ты пахнешь жвачкой как раньше.

Поскольку это утверждение, а не вопрос, я не собираюсь отвечать, но этот шепот заставляет меня приблизиться почти вплотную и повторить просьбу снова:

— Пообещай, Тим.

Он тоже пахнет мятой и табаком, как когда-то. Я успела забыть.

— А ты взамен пообещаешь, что когда я выберусь отсюда, дашь мне шанс?

Мы смотрим друг на друга почти минуту, за которую Тим, просунув сквозь решетку ладонь, ловит мои пальцы. Отчего-то я не спешу их выдергивать. Во взгляде Шестакова столько силы и уверенности — тех самых, которых мне сейчас не достаёт. Кажется, будто я могу впитать их через это касание и восполнить недостачу, и я пытаюсь. Тоже закрываю глаза — так проще абстрагироваться от места нашего разговора.

— Я был дураком, Нис, — продолжает горячо шептать Тимур. — Я должен был тогда убедить тебя быть со мной и никуда не отпускать, вместо того чтобы ждать, пока ты поймёшь, что Князев придурок и прибежишь ко мне. Я ведь был нужен тебе так же, как и ты была нужна мне, просто тебе требовалось время, чтобы это понять.

Он ведет большим пальцем по тыльной стороне ладони, успокаивает, убаюкивает, обольщает. Прислушавшись, к собственным ощущениям, я внезапно понимаю, что ожидаемой неприязни его прикосновения не приносят, а по руке от запястья до предплечья даже пробегают колкие искорки-мурашки. Почувствовав это, Тимур пытается закрепить успех:

— Ни Князев, ни Семенов, ни Невзоров никогда не были тебе ровней. С каждым из них тебе приходилось носить маску, чтобы казаться лучше, чем есть. Только я знаю тебя настоящую. И тебя настоящую — люблю, хоть и выражать этого не умею.

Раньше любовь для него означала ревность, ссадины и синяки. А что означает сейчас? Голос Тимура такой низкий и хрипловатый. И есть в его словах доля правды. Он всегда принимал мою неправильность, агрессию и силу не просто как должное, а с радостью. Соревнуясь друг с другом в том, кто кого победит, мы оба получали удовольствие. Так может с Князевым ничего не получилось просто потому, что мне нужен кто-то под стать? Антагонист, чей стакан с водой тоже полностью черный? Кто-то такой же неправильный?

Раньше во мне и самой было достаточно силы, потому я и отталкивала Тима, но за десять лет я растеряла её, а Тим, наоборот, стал сильнее. Так может именно его мне не достаёт?

— Дай мне обещание, — тихо просит Шестаков. — И когда я выберусь отсюда, ты ни в чём не станешь нуждаться. Я сумею позаботиться о нас, и о твоем сыне тоже.

Предложение звучит так заманчиво, в сочетании с непривычной нежностью, на которую Тимур раньше не был способен, что я стою, почти не дыша. Контраст слишком яркий и ощутимый. Это так неожиданно и странно одновременно. И так волнующе.

— Я изменился за эти десять лет, Ниса. Просто поверь мне. Люди меняются, когда на кону то, что для них важно. Ты для меня важна. Пообещай дать мне шанс.

Он говорит слова, которые после окончательного разрыва с Лисом мне очень хочется слышать. Я прятала собственную уязвимость глубоко-глубоко внутри, но Тимур почувствовал. Он тоже слишком хорошо меня знает. Семенов, пошутил бы, что Колобок, ушедший от всех, в том числе от Лиса, всё же попался в лапы волку — именно на него сейчас похож Тим, с его короткими светлыми волосами и ухмылочкой — точь-в-точь как у меня самой. Приходится нервно мотнуть головой, чтобы сбросить наваждение.

— Сначала выберись отсюда, — произношу я и откашливаюсь, потому что голос внезапно сел. — И пообещай, что и пальцем не тронешь засекреченного свидетеля, если узнаешь кто он.

— Не трону. — Тим нехотя отпускает мою руку. — Только не «если» узнаю, а «когда».

— Всему своё время, — усмехаюсь я и ухожу, боясь снова попасть под действие его обаяния.

В изоляторе время течет иначе. Свет в маленькие окошки почти не проникает и не всегда можно понять: час прошел или пол дня. Монотонность лязга решеток и звона ключей, стук шагов на какое-то время остаётся в голове, неприятной прилипчивой мелодией. Когда я поднимаюсь по ступенькам и выхожу из отдела полиции, меня терзают противоречивые чувства. Неужели Шестаков перестал быть мне безразличен? Или после угроз Невзорова и за неимением рядом Князева я хочу быть рядом хоть с кем-нибудь? Я не уловила в словах Тима подвоха, он выглядел искренним.

Закат уже раскрасил улицу в оранжево-розовый. И чем дальше я отхожу от изолятора, тем сильней спадает наваждение. Теперь интуиция подсказывает, что смена тактики для Шестакова — просто еще один хитрый ход, только и всего. В эндшпиле каждое движение имеет решающее значение. От него зависит исход всей партии. Незащищенные другими фигурами короли становятся ключевыми фигурами, а любая ошибка может привести к катастрофическим последствиям. Мне следует определиться с цветом, и поскорее. Черный или белый? Розового на шахматной доске нет.

Я глубоко вдыхаю аромат летнего вечера, смешавшийся с выхлопными газами отъезжающих с парковки машин. Позволяю ему вытеснить запах изолятора, мяты и табака из легких. Мне нужна свежая голова и концентрация. И нужна прежняя Ниса, чтобы если не победить в этой игре, то хотя бы выстоять.