24. Абсент

17 июня, вторник

Обедом приходится пожертвовать. Ксенька возмущена отменой традиционного чаепития с чизкейками и шлёт мне об этом длинные сообщения, а я снова паркуюсь у супермаркета на углу Невзоровского дома. Глушу мотор и выхожу на залитую летним солнцем улицу.

Мои бывшие соседи спешат за покупками или просто прогуливаются по тротуару, не забывая бросать полные осторожного любопытства взгляды. Гадают наверное, что здесь делает та самая невеста учредителя Альфа Гранда, посмевшая оставить беднягу Ярослава у алтаря. К счастью, они слишком тактичны и хорошо воспитаны, чтобы лезть с навязчивыми вопросами.

А приехала я, чтобы получить вторую половину победы и убедить Ирку дать показания. Судебное заседание по делу Тимура уже завтра, поэтому сегодняшний день — решающий. Шагаю вдоль ухоженных клумб, воскрешая в голове все имеющиеся знания о тактике и стратегии переговоров, но ничего дельного на ум не приходит. Поэтому оказавшись у кассы просто покупаю большую упаковку любимой жвачки.

— Ты же здесь больше не живешь вроде? — с подозрением интересуется Ирка, подтвердив тем самым, что новость о моей несостоявшейся свадьбе достигла уже и её ушей. — Зачем через полгорода сюда за жвачкой ездишь?

Пожав плечами, я картинно вздыхаю:

— Потому что такую жвачку сейчас не так-то просто найти вообще-то. Это раньше она продавалась на каждом углу, а сейчас — осталось несколько магазинов, в том числе этот.

— Сменила бы на другую, делов-то, — хмыкает Константиновская. — Это раньше были только розовые и мятные, а сейчас выбирай — не хочу.

Расплатившись за покупку, я не спешу уходить и, пользуясь отсутствием других покупателей, продолжаю:

— Жвачка жвачке рознь, Кось. Остальные — совсем не те. Они маленькие, даже пузырь из них нормальный не выдуть.

Не собираюсь объяснять ей, почему для меня так важна именно эта жвачка. Пусть Ирка, как и все считает, что за столько лет она стала для меня частью имиджа. Или придумает что-нибудь ещё, мне без разницы. На самом деле, это просто та жвачка, с которой двадцать лет назад началась наша с Князевым история и пока я жую её, создается ощущение, что эта история не закончилась.

— Ты всегда была немного ненормальной, — усмехается Константиновская.

— Или много, — зеркалю усмешку я. — Как и ты.

— Как и я.

Чтобы продолжить разговор, приходится пропустить двух покупателей. Пока Ирка пикает пистолетом-сканером над шуршащими упаковками, я стою, прислонившись к стене. Вспоминаю наш с ней разговор на новогодней дискотеке, закончившийся настоящей дракой. Тогда она защищала Тима. Сейчас — защищаю я. Злости на Константиновскую нет. С того момента прошло десять лет, и каждая из нас, выбирая сторону, руководствовалась обстоятельствами.

— Во сколько у тебя смена заканчивается? — спрашиваю я, когда покупатели уходят. — Хочу поговорить.

— В семь, но разговаривать не о чем.

Ирка снова подозрительная и снова готова вот-вот съёжится, а если это произойдёт, я к ней уже не подберусь. Еще и новая орда покупателей приближаются к кассе. Приходится пойти на рискованный гамбит:

— Мы будем разговаривать не «о чём», а «о ком», — отрывисто и быстро произношу я. — О Тимуре. Встречаемся в полвосьмого в Зебре. Выпивка с меня.

Ирка еще не знает, что ей в эндшпиле отведено особое место и того, что оказалась в положении, когда любой ход приведет к ухудшению её позиции, тоже еще не поняла. Это цугцванг. У неё нет выбора.

Константиновская не дала согласия, но я уверена — в бар она придёт. Я ведь знаю, каково это: одновременно и больно и любопытно до сумасшествия. И если бы кто-то пообещал разговор о Князеве, я бы пришла тоже.

Сажусь в нагревшийся на солнце салон машины и как раз думаю над тем, стоит ли бронировать столик или, раз уж день будний, мест в Зебре будет достаточно, когда от Ксеньки приходит новое сообщение. На этот раз оно не касается несъеденных пирожных и строго по делу:

«От нас отказались Креативные конструкции, СтройГармония и ЭкоДом Проект».

Всё это — строительные организации, которые находились у Фемиды на абонентском юридическом обеспечении. И то, что они решили отказаться вот так одновременно, наводит на определенные мысли.

«Объяснили как-нибудь?» — печатаю я в ответ, заводя мотор.

Причина понятна мне и так, интересно лишь, снизошел ли кто-нибудь из них до выдумывания каких-нибудь мало-мальски правдоподобных отговорок. Вскоре телефон снова подает сигнал:

«Нет, просто уведомили о расторжении договоров по электронке, абсолютно одинаковыми письмами».

«Тогда отправь им тоже одинаковые письма, — распоряжаюсь я. — О том, что для расторжения договоров я назначаю личную встречу с директорами завтра в десять утра».

Резко выкручиваю руль, выезжая с придомовой территории на главную дорогу. Конечно же этот демонстративный отказ работать с Фемидой — дело рук Яра. Я ведь даже переживала немного оттого, что после ярко-розовых букв на капоте моего "Харриера", обозлённый жених никак не давал о себе знать, и вот пожалуйста — он нашел новый способ напомнить о себе.

Было бы справедливо, если бы этих клиентов Невзоров для меня и нашел, но нашли их мы с Ксенькой и договоры с ними — результат кропотливой работы, во время которой наш филиал зарекомендовал себя исключительно положительно. А теперь Креативные конструкции, СтройГармония и ЭкоДом Проект готовы перечеркнуть всё из-за прихоти Ярослава? Не выйдет. Я не собираюсь сдаваться так просто.

«А если не придут?» — интересуется в новом сообщении Ксенька.

«Пожалеют», — коротко отвечаю я и на этом наш разговор заканчивается.

До вечера успеваю побывать в двух судебных заседаниях и одной проверке показаний на месте. Продумываю разговор с Косей, мысленно строя диалог за диалогом. Помогаю Ксеньке составить письма и мчусь в сад за Савелием, прибежав за ним к самому закрытию. Он остался последним из детей в группе, кого не забрали родители. Воспитательница поглядывает на меня укоризненно, но Сава, кажется, совсем не расстроен, потому что никто не отвлекает его от наблюдения за ползущей по асфальту гусеницей.

Голову сына прикрывает от солнца панамка с динозаврами. Он присел на корточки и осторожно перебирает ногами, следуя за объектом наблюдения.

— Подождешь, мам? — интересуется он, не отвлекаясь от изучения мохнатого насекомого.

Воспитатель, ворчливо попрощавшись, уходит домой, а мы с сыном остаемся на детской площадке.

— Долго? — Я смотрю на часы, но дети не умеют понимать намеков. Поэтому предлагаю компромисс: — Давай поставим вот здесь палочку, и когда она доползёт до неё — поедем домой?

— Но мы же тогда не узнаем, куда она ползёт и зачем!

Вообще-то мне не очень-то хочется это знать. Но с тех пор, как я подглядела за общением Савки с Князевым, поняла — позволить ребенку проявлять любознательность гораздо проще, чем подавлять. И не будь у меня запланирована через час встреча с Константиновской, я села бы вон на ту скамейку и ждала вместе с ним. Но я ведь всё равно не возьму сына с собой в бар? Значит придется на один вечер перестать пытаться вписаться в неподходящий образ идеальной матери.

— Скорее всего, она ползёт по своим гусеничным делам, — пожимаю плечами я, набирая номер Семенова и в ожидании ответа предполагаю: — Может у неё массаж брюшных сегментов, полировка хитина или маникюр грудных ног. А может закончился секрет для шелковой нити, и она ползет на новым.

— Что-что закончилось? — интересуется в трубку ошарашенный Костя, успевший услышать конец фразы.

— Ничего. — Я отхожу чуть подальше, чтобы сын не слышал, как один родитель в очередной раз сбагривает его другому. — Забери, пожалуйста, Савку на сегодня, у меня вечером дела.

— Какие дела, Колобок? — смеётся Семенов. — Массаж брюшных сегментов или маникюр грудных ног, что бы это ни значило?

— Не смешно, Кость. — Я недовольно фыркаю и отхожу от ребенка еще дальше на случай, если придётся повысить голос. — Мне нужно решить один важный вопрос для работы. А тебе — дождаться пока твой сын узнает куда ползёт гусеница.

— А ничего, что я сам после работы собирался уползти спать? У нас в отделе сегодня в три часа ночи тревогу объявили.

— Вот как раз вместе посмотрите «Спокойной ночи, малыши», и ляжете в девять вечера, — легко нахожу я выход из ситуации. — А сейчас мы тебя на детской площадке у садика ждём.

До того момента, как Костя входит в калитку, пригибая голову, чтобы не удариться, гусеница проползает почти метр, но то, куда она так спешит, остаётся тайной. На город туманной прохладой опускается вечер. Семенову приходится сменить меня в дозоре, а я тороплюсь поставить машину у дома, чтобы успеть приехать в бар на такси. Раньше я легко садилась за руль после коктейля-другого, но со времен Князевской лекции о вреде пьяного вождения, сама не заметила, как стала придерживаться правил.

Может Тим прав, и я ради Лиса старалась казаться той, кем не являлась на самом деле? Или присутствие Князева в моей жизни делает меня лучше? Эта загадка пока числится в разряде неразрешимых. Усевшись в такси, я пытаюсь выбросить мысли о Елисее из головы, потому что стоит сосредоточиться на деле.

Ирка уже ждёт у входа, переодевшись в короткое черное платье и даже туфли на каблуке. Пытаюсь угадать, что же дало ей такой стимул: упоминание о Тиме или о бесплатной выпивке? Этот вопрос тоже приходится отправить в список вопросов без ответа.

Десять лет одинаково изменили нас обеих. Она ведь тоже была когда-то отвязной хулиганкой, которая ничего не боялась и не могла оставить без ответа ни одного выпада в свой адрес. А сейчас она же, отпахав несколько смен кассиром супермаркета, неуверенно мнется у бара с ноги на ногу, без меня не решаясь зайти.

— Пойдём. — Поздоровавшись кивком, я тяну Константиновскую за собой.

Народу в Зебре в будний день немного. В основном — как раз завсегдатаи баров — нормальные-то люди предпочитают после работы проводить время с семьей и детьми. В маленьком городе, где все жители знакомы друг с другом максимум через пять рукопожатий, те, кому после работы проводить время не с кем, обычно знают друг друга в лицо и внутри царит оживление.

— Пусть столик будет в углу, — просит Кося, и я киваю, потому что сама не рвусь быть в центре внимания.

Усевшись, мы заказываем закуски. Ирка осматривается, нервно барабанит пальцами по столу — явно чувствует себя не в своей тарелке, поэтому начинать разговор о Тимуре я не тороплюсь. Рано. Но Кося начинает сама:

— Я всегда тебе завидовала, — признаётся она, не глядя в глаза.

Её взгляд блуждает по наполненному людьми залу. В основном здесь проводят время веселые компании молодёжи, предпочитая перед клубом довести себя до нужной кондиции. Ещё одна категория — одинокие незамужние женщины, стреляющие хищными взглядами в холостых и успевших выпить мужчин. Мы с Иркой не относим себя ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим. Её платье, хоть и короткое, но неброское. Мой черный костюм с узкой юбкой и белая блузка — больше деловые, чем призванные привлекать внимание.

— Было бы чему, Кось, — отмахиваюсь я, а официант как раз ставит перед нами закуски. — Жизнь, спустя столько лет, поставила нас в равные условия.

— Не в равные. — Взяв с тарелки сыр, собеседница вертит его в руках, нюхает, и лишь потом отправляет в рот. — У тебя хорошая работа, деньги, друзья.

Наверное, со стороны моя жизнь и правда кажется Ирке достойной зависти. Мне и самой не так давно так казалось. Но откровенничать с Косей в мои планы не входит:

— Ты права. У меня действительно есть всё вышеперечисленное, но для счастья, как оказалось, этого недостаточно.

— Даже плакать комфортнее в лимузине, а не в маршрутке, — резонно подмечает собеседница, а потом, ткнув в барную карту, заявляет: — Я определилась — хочу абсент. И ты тоже.

Теперь понятно какой стимул привел Косю на встречу со мной — по крайней мере на один вопрос я получила ответ. У меня есть ещё, но для ответов на них, мне, кажется, придется перепить Ирку. Блин-малин.

— Хорошо, — соглашаюсь я, хотя крепкие напитки терпеть не могу, предпочитая им сладкие шот-коктейли. Подзываю бармена и добавляю бутылку абсента в заказ. — Я ведь обещала.

Первую рюмку мы пьем без тоста и лживых «за хорошую компанию» или «за встречу». Молча. Опрокидываем зеленую жидкость, обжегшую горло. Во рту остается послевкусие полыни, фенхеля и сладковатого аниса. Константиновская улыбается, а я жмурюсь, потому что глаза заслезились.

Между первой и второй мы вспоминаем школьные годы, проводя своеобразную встречу выпускников в сильно усеченном составе. Нам есть, что вспомнить, оказывается. И хорошее, и плохое.

После третьей отчего-то становится грустно — выясняется, что слишком много интересного и важного осталось позади, а то, что видится в будущем выглядит совсем не оптимистично. Может потому, что взгляд успел стать мутным и расфокусированным? Ещё несколько таких рюмок и домой из бара придется ползти, как гусенице, за которой наблюдал (а возможно всё ещё наблюдает) Савка.

— Почему ты не доучилась в политехе? — интересуюсь я, когда Кося упоминает, что бросила учебу. — Была бы сейчас юристом, как я.

— Не сложилось, — она разводит руками, едва не опрокинув со стола полупустую бутылку. — Тогда мне казалось, что без образования тоже легко найти работу. Но то, что было легко в восемнадцать, в двадцать восемь превращается в вакансии кассира супермаркета и продавца табачного ларька.

Я вздыхаю и понимаю, что такими темпами ничего не добьюсь. Постучав по липкому от пролитого абсента столу пальцами всё ещё перебинтованной рукой, я неожиданно не только для Ирки, но и для самой себя, иду ва-банк:

— Это ведь ты — засекреченный свидетель по делу Тимура? — Смотрю на Ирку настолько пристально, насколько позволяет опьянение.

Она может снова ощетиниться, или станет отрицать сказанное, но вместо этого собеседница наливает в рюмку спиртное и выпивает залпом. Потом произносит:

— А я всё жду, когда же ты спросишь, Романова. — На её губах появляется кривая усмешка, но в глазах при этом досада. А ещё страх: — Он догадался?

Мне бы выдохнуть облегченно, потому что это равносильно признанию. Мне бы радоваться тому, что я оказалась права. Но внутри отчего-то тяжело. Неужели потому, что я действую вопреки просьбе Князева?

— Почти, — неопределенно пожимаю плечами я, а потом, покачав головой, интересуюсь: — Как ты вообще на это решилась? Зачем?

Ирка наливает ещё абсента и снова пьёт сама, кривится от обжигающей горечи. В отличие от неё, я должна быть собранной и не упустить ничего важного. Сделать свою работу — хорошо, как умею. Поэтому вся обращаюсь в слух.

— Поверь, у меня были причины. Он, скажем так, меня обидел. И я отомстила. Как могла. — Язык к Константиновской заплетается и предложения становятся короче, а слова разбирать сложней.

Она не желает вдаваться в подробности, но я оставляю за Иркой право хранить секреты. Мы не подруги, а те, кто волей обстоятельств оказались в одной лодке. Просвещаю её:

— Ты же не могла не понять, что он в любом случае в конце концов выберется из-за решетки? Неважно даже, с моей помощью или без неё.

Кося пьет еще, а запретить ей я не могу. Остаётся только надеяться, что мы успеем договорить до того, как она полностью отрубится. Отодвигаю бутылку, в которой и так осталось немного, подальше. Кося же, почти улегшись на стол, продолжает:

— Я была на него зла, и когда мне предложили дать показания, согласилась…

— Предложили? — переспрашиваю я, понимая, что дело принимает интересный оборот.

Ирка кивает и после тяжелого вздоха снова тянется к абсенту. Взгляд у неё отсутствующий.

— У них на него не было ничего, только…косвенное… — полулежа на столе кивает она, наполняя рюмку. — Без прямых доказательств его не могли привлечь. Тим изворотливый как змей и осторожный. Ты же его знаешь.

Знаю. Мы с Константиновской знаем Шестакова одинаково хорошо. Поэтому её желание отомстить я легко могу понять. Ирка действовала на эмоциях, а теперь вынуждена будет столкнуться с последствиями.

— Тимур дал обещание, что ничего тебе не сделает, если поможешь ему оказаться на свободе, — делаю я ход — последний за сегодня.

Теперь дело за Косей. Если она согласится, значит не зря я сейчас ощущаю себя так, будто сжевала полынное поле. Если откажется — значит завтра в суде придется импровизировать.

— Обещание? Тим? — С губ Константиновской срывается хриплый смешок. — Ты сама-то в это веришь?

— А есть еще варианты всё исправить? — интересуюсь я и резонно подмечаю: — Когда Тимур окажется на свободе, иметь такое обещание лучше, чем никакого.

Я умею быть убедительной. Оглядываю бар. Желающих выпить прибавилось. Музыка стала громче. Хорошо, что мы выбрали дальний столик. Нескольких фраз оказывается достаточно для того, чтобы Ирка в полной мере осознала незавидность открывшихся перед ней перспектив. Я не жалею её и говорю открыто. То, что Кося отказалась рассказывать о причинах своего поступка — не так уж важно. Она сама виновата, а я просто делаю свою работу и пытаюсь исправить ситуацию.

Остатки абсента Константиновская выпивает прямо из бутылки. Икает, прикрыв рот рукой.

— Хорошо, — наконец решается она. — Что от меня требуется?