25. Крыша

17 июня, вторник

Последняя рюмка явно оказалась для Ирки лишней, а может и предпоследняя тоже. Едва успеваю дотащить ее до уборной и дожидаюсь, пока большая часть выпитого под аккомпанемент не самых приятных звуков покинет Константиновскую. Чтобы отвлечься, считаю разноцветную плитку на стене.

Один. Два. Три. Кто молодец? Я молодец? Четыре. Если Ирка даст нужные показания, у меня появятся основания для изменения Тиму меры пресечения на более мягкую. Пять. Шесть. Какая разница, что сказал Князев? Семь. Восемь. Кто он такой вообще, чтобы мной командовать? Девять…

— Пойдём…ик… ещё выпьем? — Кося появляется в дверях туалетной кабинки, опираясь о косяк.

Выглядит она неважно. Глаза покраснели, а волосы липнут к мокрому лбу. На ногах она стоит нетвердо и пошатываясь, даже при наличии опоры. Если она продолжит пить, то вместо того, чтобы завтра давать показания в суде, будет отсыпаться в вытрезвителе, пустив все мои труды коту под хвост.

— Не, Кось, не вариант, — решительно заявляю я и, столь же решительно отлепив Константиновскую от косяка, с трудом перевешиваю на собственное плечо. — Я тебе уже такси вызвала. Через семь минут подъедет.

Семь — счастливое число. Так Невзоров говорил.

— Я не хочу домой! — вяло возмущается Ирка, но ноги всё же переставляет.

Тоже не хочу, но завтра вообще-то ответственный день. Приходится пообещать ей:

— Мы ещё посидим как-нибудь. Потом. Когда всё закончится.

Пока бредем через заполненный посетителями бар, на нас почти не обращают внимания — тут такие картинки дело привычное. Пара сердобольных выпивох даже предлагает помочь, но сами они еще пьянее Константиновской. Уверена: прими я помощь — мы рухнем на пол все вместе. Приходится отдуваться самой.

— Не забудь! Завтра после обеда встречаемся в суде! — напоминаю я Косе, перед тем как оплатить такси и захлопнуть дверцу заднего пассажирского сиденья.

В очередной раз икнув, она неуверенно кивает, а я делаю мысленную пометку завтра напомнить ей о нашем разговоре. Восстанавливаю дыхание — тащить Ирку оказалось куда тяжелей, чем я представляла. В Зебру возвращаться не хочется. Там душно, а в горле осел горький полынный привкус. Ноги устали от каблуков, и я опускаюсь на невысокий подоконник бара. Осторожно прислоняюсь спиной к прохладному стеклу. Смотрю, как отъезжает машина такси, исчезая в темноте.

Мне так же, как и Ирке, отчего-то совсем не хочется домой. Савка остался у Семенова, а Арту еда из автокормушки сыплется строго по расписанию. Дома меня сейчас никто не ждёт. Маленькая победа совершенно не принесла удовлетворения, и я начинаю подозревать, что, даже сменив Тиму меру пресечения на более мягкую, не испытаю абсолютно никакого удовольствия. А может я вообще разучилась его испытывать?

Неужели теперь вся моя жизнь будет представлять из себя вот такое жалкое и бессмысленное существование? Сын, работа, кот, дом, и так по замкнутому кругу? Ирка не права. Не важно, где плакать: в лимузине, за кассой супермаркета или на невысоком барном подоконнике — слёзы будут одинаково солёными. Чтобы не дать им выкатиться из глаз, я прикрываю веки и глубоко вдыхаю прохладный ночной воздух. С дороги шуршат шинами запоздалые автомобили. Ветер шелестит молодой листвой. Из Зебры доносится чей-то приглушенный смех. Я открываю глаза и, не дав себе времени на раздумья, набираю знакомый номер. Из телефонной книжки я его удалила, а из собственной памяти — не получилось.

Князев ведь может не взять трубку, как в прошлый раз. В конце концов, уже поздно и нормальные люди спят. А может к нему уже невеста прилетела и мой звонок, еще и в такое время, вызовет ненужные и неудобные вопросы. И всё же я упрямо слушаю длинные гудки достаточно долго, прежде чем они сменяются сонным:

— Алло.

Задерживаю дыхание. Я ведь ни повода, ни слов для разговора толком не придумала. И вообще обещала себе никогда больше не выходить с Лисом за пределы деловых отношений. Сожгла полную гавань кораблей с надеждами, а теперь вот так просто звоню, чтобы услышать его голос. В мутное от алкоголя сознание не приходит ни единой правдоподобной отговорки, поэтому я устало и тихо признаюсь:

— Я соскучилась.

Князев тоже, видимо, ожидал чего угодно, кроме этого. Мы должны были завтра после обеда встретиться в суде и вести себя как чужие друг другу люди. Но я звоню сейчас и всё идёт не по плану.

— Ты что пьяная? — легко догадывается Лис и от собственной предсказуемости мне внезапно становится смешно.

Конечно, я пьяная. У трезвой меня оказалось слишком много самоконтроля и не напейся я с Иркой — никогда бы ему не позвонила. Невинно интересуюсь:

— По пьяни положено звонить бывшим, ты разве не знал?

— Твой бывший — Невзоров, — мрачно просвещает Лис, решив, что опьянение сделало меня забывчивой.

К сожалению, некоторые вещи никакое опьянение забыть не поможет. Невзорова в том числе. Но моё настроение успело резко подняться оттого, что Князев не только взял трубку, но еще и снизошел до разговора со мной.

— Ага, — беспечно соглашаюсь я. — И Семёнов. Но звоню я тебе.

— С чего такая честь?

Я усмехаюсь и вместо ответа нараспев произношу детскую считалочку:

— Черный ферзь идет в атаку. Короли дрожат в смятении. Здесь, на клетках будет драка — недостойным — поражение. Если кто-то есть отважный, не страшится кто беды — ход пусть сделает бесстрашный, это точно будешь ты! Сегодня выпало на тебя, не обессудь.

Елисей молчит почти минуту. Размышляет, наверное, есть ли в его телефоне функция, позволяющая напрямую перевести звонок в дурдом, но потом неожиданно отвечает:

— Где ты? Хочешь, я приеду?

Правильней было бы ответить, что не хочу. Поиграла и хватит. Я ведь обещала себе, что не стану больше лезть в жизнь Лиса, что впервые в жизни поступлю правильно. Но его предложение слишком заманчиво, и прекрасно понимая, что завтра буду раскаиваться и жалеть, еле-слышно выдыхаю:

— Хочу.

В ожидании Князева мне всё же приходится вернуться в Зебру. Привести себя в порядок у зеркала в уборной. Расчесать пальцами и собрать в хвост спутавшиеся волосы. Заказать у удивленного бармена крепкий чай, чтобы перебить горький привкус абсента. Все эти действия выполняю на автомате, пока в груди трепещет от двойственных и противоречивых ощущений. Я ведь одновременно и жалею о том, что в очередной раз дала слабину, позвонив Лису и одновременно ликую оттого, что он в очередной раз подтвердил, что какие-то чувства ко мне у него еще остались.

Когда белый "Прадо" тормозит около Зебры, я уже стою у входа, потягивая чай через трубочку. Очевидно, Князев живет где-то неподалёку, потому что с момента звонка прошло не больше пятнадцати минут, за которые я успела немного протрезветь благодаря чаю и ночному ветерку. Помимо меня на крыльце курит компания подвыпивших студентов, и я с усмешкой представляю, как Лис сейчас примется отчитывать меня при них. Вместо этого он молча открывает передо мной переднюю пассажирскую дверцу и так же не говоря ни слова, возвращается на водительское. Тогда-то и начинается нравоучительная лекция:

— Как ты докатилась до такого? — спрашивает Лис строго, как учитель на уроке, который я не выучила.

Отправив стакан с недопитым чаем в подстаканник между сиденьями, я пожимаю плечами:

— Сегодня это было по работе.

— А не сегодня?

На самом деле, легко найти оправдания, и я всегда нахожу: усталость, работа, нервы, праздник — не важно. Алкоголь помогает временно отодвинуть проблемы на дальний план, вернув их с процентами во время похмелья. Но мне даже короткой передышки хватает, чтобы выдохнуть и продолжать жить до следующего срыва.

— Ты приехал за мной, чтобы отчитывать? — ворчу я.

— Нет, — Лис упрямо смотрит исключительно на дорогу перед собой. Его правая рука крепко сжимает руль, а левая — совсем рядом, на подлокотнике и меня так и тянет её коснуться. — Я приехал, чтобы убедиться, что ты добралась домой без происшествий, раз уж сегодня, если верить считалочке, моя очередь.

В моем арсенале имеются сотни ехидных ответов на такие подколки, но ни один из них так и не срывается с губ. Остатки абсента делают меня излишне благодушной. Вместо этого честно признаюсь:

— Я не хочу домой.

— Рад за тебя, Романова, но лично у меня завтра рабочий день… — Он бросает взгляд на часы и поправляет сам себя: — Даже сегодня. Поэтому я сейчас отвезу тебя домой, а если тебя занесёт куда-нибудь ещё, не стану брать трубку.

Недовольно фыркаю. Естественно, если так произойдёт, то занесет меня только в душ, а потом в постель. Но прекрасно понимая, что в таком случае наша сегодняшняя встреча ограничится нравоучениями и услугами трезвого водителя, пытаюсь изменить положение.

— Отвези меня в музыкалку, — прошу я, прекрасно понимая, что Лис, скорее всего, не уступит.

Он оправдывает ожидания, коротко отрезав:

— Нет. — А потом, словно чтобы смягчить собственную резкость, добавляет: — Там небезопасно. Здание аварийное и его скоро снесут…

— Что?! — Я всё же цепляюсь пальцами за его ладонь на подлокотнике. — Почему?

Такое чувство, что почву из-под ног только что выдернули. Это ведь наше место. Когда-то оно связало нас, приклеило друг к другу. На его крыше было сказано столько важных слов, а теперь…Что значит снесут?

— Потому что я направил в администрацию представление, и они обещали решить этот вопрос в ближайший месяц…

— Ты?! — переспрашиваю я неожиданно севшим голосом, потому что поверить услышанному не получается.

Музыкалка всегда была своеобразным символом, напоминанием о том, что всё произошедшее между нами было по-настоящему. То, что Князев — ещё и инициатор сноса настолько меня обескураживает, что я теряюсь. Обнимаю себя ладонями за плечи и отворачиваюсь, потому что слёзы из глаз всё-таки полились неожиданно и без спросу. Алкоголь сыграл со мной злую шутку, совершенно лишив возможности контролировать эмоции. Значит в ту ночь после встречи выпускников, вот о чём он думал. О том, чтобы сровнять с землёй место, в котором началась наша история. Он тоже жжёт корабли, только по-своему. Глобальней.

Не важно, где плакать, в лимузине или в "Прадо". Больно одинаково. Я сдерживаюсь изо всех сил, но из груди всё же вырывается короткий судорожный всхлип. Князев сворачивает на обочину и паркует машину.

— Ниса, — он пытается в успокаивающем жесте притянуть меня к себе, но я отталкиваю. Слишком злит меня его желание оборвать последнюю ниточку, которая нас связывает. Уничтожить место, сохранившее воспоминания о нашем общем прошлом.

— Ниса, ну ты же понимаешь, что это вопрос безопасности…

— Пошел ты, Князев, — шиплю я, в очередной раз отталкивая от себя его ладони и Лис возвращает их на руль.

Собираюсь выйти из машины прямо сейчас и дойти домой пешком. Плевать, что ночь. И что я пьяная. И что на неудобных каблуках. Тут всего-то четыре остановки. У меня до утра времени вагон. Вовремя разгадав мои намерения, Лис блокирует двери.

— Ниса, прекрати!

— Это ты прекрати! — взрываюсь я, в очередной раз безуспешно дернув дверную ручку. — С тех пор, как ты вернулся, ты только и делаешь, что рушишь всё, на чём все эти десять лет держалась моя жизнь, Князев! Может для тебя музыкалка ничего не значит, но для меня она важна, понимаешь? И если бы не сегодняшняя случайная встреча, я в очередной раз пришла бы туда и увидела пустырь! Как ты можешь…

Захлебываюсь слезами и следующее обвинение тонет в новом всхлипе. И несмотря на то, что я выворачиваюсь не хуже Арта, который при нежелании общаться умеет превращаться в жидкость, Лис всё-таки притягивает меня к себе насильно.

— Хватит. — Его ладонь осторожно, несмело, проходит вдоль позвоночника и возвращается обратно. — Извини. Я не подумал, что для тебя это настолько важно.

От его объятий злость немного стихает, да и слёзы душат так, что я не могу сказать ни слова в ответ, просто сотрясаюсь беззвучно и с силой жмурюсь, чтобы остановить наконец солёные реки, льющиеся по щекам.

— Давай договоримся: я отвезу тебя туда, — капитулирует наконец Князев. — В последний раз. Попрощаться. А потом пообещай смириться, ладно?

Смириться. Лис всегда умел находить компромиссы. Но от слов «в последний раз» слёзы начинают литься с удвоенной силой. Они уже намочили воротник блузки и, остывая, вызывают мурашки. Князев отстраняется и достаёт упаковку салфеток из бардачка. Осторожно стирает слёзы, смешавшиеся с успевшей потечь тушью. Больше не говорит ничего, потому что понимает — что бы ни сказал, легче от этого не станет. Я отбираю салфетки и принимаюсь вытирать слезы самостоятельно. Злюсь на него за эту жалость и себя ненавижу за то, что позволила себе проявить слабость в присутствии того, кого не следовало. Но лучше злиться, чем плакать. Вернув возможность говорить, произношу отрывисто:

— Поехали.

Князев не спорит и везет меня по знакомому маршруту. За всю дорогу к музыкалке не произносим больше ни слова. Молча выходим из машины и в тишине, нарушаемой пением сверчков, одновременно включаем телефонные фонарики. Я отталкиваю руку Лиса и стараюсь отключить мысли, чтобы снова не расплакаться, но настойчивый голос в голове всё равно шепчет: «это в последний раз». Шелест высокой травы, которой успело зарасти всё вокруг, совсем его не глушит.

Мы пробираемся сквозь дыру в заборе и вскоре через запасной вход оказываемся в тёмном коридоре первого этажа, заваленном обломками мебели и осколками стекла. Здесь неприятно пахнет сыростью и плесенью. Князев морщится, но я невозмутимо шествую мимо него наверх. Именно крыша отчего-то всегда была мне особенно дорога. Столько лет я смотрела с неё на город внизу, словно королева на своё королевство. Столько важных решений приняла. И вместе с Князевым мы когда-то провели здесь множество счастливых минут. Думает ли он об этом сейчас? В темноте по мимике не прочесть.

Луна полная и большая как желтый блин, выбралась из-за туч и на крыше светло настолько, что я могу разглядеть черную полосу на белом бомбере Князева. Он обзавелся ей, когда задел покосившийся дверной косяк запасного входа. Лис выглядит невозмутимо и в отличие от меня, кажется, совсем ничего не чувствует. Ни приступов ностальгии, ни вихря воспоминаний, ни меланхолии.

— Может произнесешь прощальную речь? — почти без сарказма интересуется он, когда я подхожу к краю крыши и бросаю взгляд на город так, как делала сотню раз до этого.

— Т-с-с-с! — Обернувшись, я подношу палец к его губам почти коснувшись.

Лис замирает вместе со мной, прислушивается. Не знаю, чувствует ли он тихое, медленное сердцебиение этого места. Словно оно живое и дышит мерно и монотонно. Сейчас это дыхание стало настолько тихим, что его почти не разобрать.

Князев кивает так, словно понял. То, что музыкалка умирает, он осознал даже раньше меня, во время прошлого визита сюда. И принял тяжелое решение, с которым я не согласна, но больше не спорю. Просто смотрю на город, на крышу, заваленную прошлогодней листвой и полуразвалившимися деревянными ящиками, на поблекшее сердце из жвачек на стене.

С кем-то безумно дорогим, но безнадежно больным, прощаются молча. Тихо, сдержанно, искренне. Это трогательно и глубоко лично. Внутри плещется коктейль из печали, смирения и воспоминаний. Я даже, кажется, трезвею окончательно. Настолько, что решаюсь спросить у Князева:

— Так сильно хочешь вычеркнуть из своей жизни тот день?

Здесь светло, и луч телефонного фонарика падает на его лицо. Он хмурится. Заметив, что я ёжусь от прохлады, накидывает на мои плечи тёплый, приятно пахнущий бомбер. Произносит серьёзно:

— Не хочу, Ниса. И не вычеркну. Но то, когда рухнет вторая половина здания — вопрос времени. Не хотелось бы, чтобы кто-нибудь пострадал. Поехали.

Князев делает пару шагов назад. Он прав. Пора уходить. Но вместо того, чтобы последовать за ним, я ещё раз оглядываюсь на раскинувшийся внизу город. Негромко признаюсь:

— Знаешь, иногда мне даже этого хочется: чтобы она рухнула и погребла меня под собой.

Я не раз думала об этом в те моменты, когда жизнь казалась паршивой и беспросветной. Это было бы одномоментным решением всех проблем. Может меня должно было засыпать обломками ещё в тот день, двадцать лет назад? И тогда ничего из того, что произошло после, не случилось бы. Кто знает, возможно так было бы гораздо лучше для всех.

— Не смей так говорить. — Елисей возвращается и голос его звучит возмущенно: — У тебя есть родители. Есть сын. Есть я.

— Тебя — нет, — я разочарованно качаю головой.

Мы застываем так близко, что в полумраке легко разглядеть, как плотно сжимаются его губы:

— Я всегда у тебя был, — тихо произносит Князев, неотрывно глядя мне в глаза. — И где и с кем бы каждый из нас не оказался в итоге — всегда буду.

Осознав это, я задерживаю дыхание. То, что происходит между нами сейчас, важнее прощания с умирающей музыкалкой. Важнее всего. Если я и могу, что-то исправить, то сейчас — последний шанс. Всё происходит медленно, как в видео слоумоушен. Я касаюсь ладонями плеч Лиса и тяну его к себе, заставляя наклониться. Приподнимаюсь на цыпочки, чтобы наши лица оказались на расстоянии пары сантиметров. Глаза мы закрываем одновременно, как по команде. Дышим тяжело и жадно. Атмосфера мгновенно густеет. Блин-малин. Как же сладко он сдаётся.

— Отмени свою свадьбу, Князев. — Я веду пересохшими губами по его губам. — Отмени.

— Не могу, — шепчет Лис в ответ, но его ладони обвивают мою талию и притягивают ближе.

Соблазн оказывается непреодолимым и вопреки всему наши губы находят друг друга. Какая разница кто кого целует, если мы оба не можем иначе? Нас накрыло таким ураганом флешбеков, что выбраться из него без последствий уже не получится. Поцелуй слишком далек от прежней нежности. Он глубокий и жадный — наказание и мольба одновременно. Прикосновения — беспорядочные. Дыхание — рваное. Эмоции — острые и зашкаливающие. Осознание близости Лиса, короткая щетина, царапающая губы и щеки, его вкус и такой родной, будоражащий запах — всё это пьянит гораздо сильней абсента. Боюсь представить каким будет похмелье, но сейчас — внизу живота тяжело и горячо.

Мы оба этого не ожидали и теперь, оказавшись не готовыми, тонем. Ноги перестают держать, и я не противлюсь, когда Лис, не прерывая поцелуя, усаживает меня на один из ящиков. Обнимаю его бедра своими, путаюсь пальцами в мягких волосах на затылке. Дышу через раз от яркости забытых ощущений. Тело и сознание всё помнили. То, как хорошо может быть, и как упоительно сладко.

— Ты мне нужен, — тихо признаюсь я, теряя себя в водовороте чувственности и горячего желания, растекшегося по венам вместо крови.

Цепляюсь за его плечи. Смотрю в глаза — затуманенные, тёмные в полумраке. Знаю, что точно так же, как когда-то, Князев скажет «не сейчас», но у нас больше нет «потом». Нет счастливого будущего. Осталось лишь счастливое прошлое и будущее, которое не наступит.

— Сейчас, — прошу я и осознав, что в Лисе здравого смысла куда больше, чем во мне, шепчу лихорадочно: —Всего раз. Пожалуйста. Я никому не скажу.

У Князева ведь есть невеста, но непохоже чтобы он о ней сейчас думал. Думать ни один из нас в этот момент не способен. Но мне его правильность и непогрешимость никогда не были важны. Я любого его любила, люблю, и буду любить. Всегда.

Пальцы у Князева горячие. Пока он смотрит на меня, не отрывая взгляда, они живут своей жизнью, жгут кожу через тонкую ткань блузки и юбки. Бомбер давно слетел с плеч, но с ним не так ощутима жесткость деревянного ящика. Лис снова целует меня отчаянно и исступлённо. Одновременно с этим истончаются остатки его самообладания. С треском крошится безупречность и правильность.

— Сейчас, — эхом повторяет он так низко и чувственно, что я перестаю отдавать отчет в своих действиях.

Даже если это — не согласие, другого я вряд ли дождусь. От произнесенного им слова тепло разгорается в солнечном сплетении. Отпускаю себя. Подчиняюсь животным инстинктам и эмоциям, искрящим оголенными проводами. Движения резкие, судорожные и плохо поддающиеся контролю. За оглушительным шумом дыхания почти не слышно треска оторванных пуговиц блузки или звука расстегиваемой молнии. Сквозь сумбур и жар, затопивший сознание, пробивается только одна мысль: это ведь тоже в последний раз. Но вскоре, когда губы Лиса опускаются ниже, скользя по шее и больше не скрытой бельем груди, совсем никаких мыслей не остаётся.

Только бы он не вспомнил о своей свадьбе. Только бы не оттолкнул. Но Елисей тоже сходит с ума вместе со мной. Синхронно. Позволяет стянуть с себя джинсы, поднимает край подола моей юбки почти до пояса. Тело отзывается на его шепот мурашками по коже:

— Ниса…

Горячие пальцы Лиса расплетают хвост, который я недавно с таким трудом собрала и путаются в волосах, уверенно скользят по внутренней стороне раздвинутых бедер, сдвигают кружево белья, касаются там, где горячо и болезненно пульсирует. Я порывисто втягиваю в легкие внезапно закончившийся воздух. В Князеве давно нет мягкости и сомнений как когда-то, когда мы стали первыми друг для друга, и я не хочу знать о том, где и с кем он получал опыт. Мне всё не важно сейчас.

— Ты… тоже… мне нужна, — мучительно выдыхает он мне в губы и целует снова, одновременно с этим, подхватив под ягодицы, входит одним резким и сильным рывком.

Выгибаюсь, со стоном цепляясь за плечи Елисея. Жадно хватаю ртом воздух, ставший внезапно сухим и тяжелым, как кисель. Удовольствие шипит в нервных окончаниях. Как же мне его не хватало! Соображать трудно. Запах лета бьет по рецепторам, а ощущение горячей кожи под ладонями сводит с ума. Набирая темп, Лис касается меня пальцами и губами. Клеймит, подтверждая то, что несмотря ни на что все эти десять лет я принадлежала ему. Сама тянусь, подставляясь под каждое касание, прижимаясь ещё тесней, ещё ближе, подаюсь вперед бедрами, закидываю ноги ему на талию.

— Ели… — всхлипываю я. Это имя с некоторых пор выгравировано в сознании, как оттиск на металле. — Я… я ведь без тебя не смогу.

Ткань блузки прилипла к мокрой спине. Ветер холодит кожу. Лис ловит моё лицо пальцами за подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом.

— Ты сама так решила, — хрипло выдыхает он, а на каждое слово приходится новый резкий толчок. — Но кем бы мы друг другу ни приходились, я всегда с тобой.

Князев умеет найти правильные слова. Те, в которых магия. Но сейчас волшебство не работает. Потому что Лис лжет. Он хорошо умеет врать. Себе, в том числе. Хотя, Елисей всё хорошо умеет. Совершенно потеряв голову, я могу лишь обессиленно хвататься за его плечи, ловя каждое новое движение. Плавлюсь в его руках. Снова прошу, задыхаясь:

— Тогда отмени свадьбу.

— Нет.

Откидываю голову назад. Луна и звезды кажутся яркими-яркими и сверкающими, как бриллианты, из-за пелены слёз, застилающей глаза. Ничего не изменилось. Князев всё равно женится. И мне одновременно и до крайности паршиво морально, и головокружительно хорошо физически. Не знала, что так бывает. Телу ведь плевать на свадьбу Лиса. Ему предательски, до эйфории приятно рядом с ним так, как больше никогда и ни с кем. Я не разучилась испытывать удовольствие. С ним. Ощущения слишком острые, яркие. Мышцы звенят от напряжения. Сознание заволакивает маревом. Я лечу в пропасть, уносимая волной дрожи и блаженства. Чистого восторга, огромного и бескрайнего, как космос.

Мысли не успевают вернуться в сознание до того, как точно такая же волна прошибает Князева, утягивая в пропасть следом за мной. Я обессиленно прижимаюсь к нему. Рвано и хрипло дышу, скольжу по его телу пальцами, понимая, что всего этого мне мало и до боли завидуя его невесте, которой Лис принадлежит законно и безраздельно.

Мы не говорим ничего друг другу, растерянные и пораженные. Будь я в более благодушном настроении, пошутила бы о том, что если музыкалка не рухнула только что, то не так уж она и аварийна, но я молчу. Потому что после того, как удовольствие схлынуло, остались только боль и горечь. И осознание того, что Князев сейчас, скорее всего, чувствует себя ничуть не лучше.