26. Заноза

18 июня, среда

Утро пахнет сожалениями и стыдом. Возможно, еще перегаром. Больше не буду пить. Никогда-никогда. Я ведь уже решила всё, пообещала вычеркнуть Князева из своей жизни, и что?

Сейчас я лежу на своём диване, завернувшись в белый бомбер Лиса и хмуро разглядываю серые лучи рассвета на потолке. Ощущение такое, будто я просто закрыла глаза и тут же снова открыла, но нет — поспать удалось часа три-четыре. После того, как Князев привёз меня домой, я поднялась в квартиру, разулась и без сил упала в диван. Но вместо того, чтобы уснуть, не могла выбросить из головы противоречивые мысли. И сейчас не могу.

Что это было ночью? Ладно я — неправильная и пьяная, но Елисей же — мистер благоразумие? Куда делось амплуа безукоризненного сказочного королевича? Он ведь изменил невесте и без полутора недель жене! Я-то не расскажу никому, потому что обещала и потому, что мне плевать на его правильность, но неужели я настолько ему небезразлична? Или просто эти десять лет изменили и его тоже? А может это я делаю Елисея хуже, заставляя поступиться принципами?

— Не надо так на меня смотреть, — говорю я Арту, глаза которого поблескивают в полумраке.

Кот устроился на диванном подлокотнике и глядит оттуда укоризненно — не исключено, что именно этот взгляд меня и разбудил. Ночью я случайно наступила ему на хвост и извинилась потом раз двадцать, но, кажется, так и не прощена. В доказательство этого, кот беспардонно бьёт меня лапой по плечу. Хорошо хоть когти спрятал.

— Мне и без того паршиво, — жалуюсь я со вздохом, но не собираюсь давать Арту сдачи. — Я совсем запуталась, а тут ещё ты.

Поняв, что не усну, поднимаюсь с кровати и тру кулаками глаза, пытаясь стереть с них невидимые песчинки. Запоздало вспоминаю о том, что помимо песчинок там ещё и перемешанный со слезами вчерашний макияж, а на распухших и потрескавшихся губах раздражение. Блин-малин.

Не обращая внимания на намёки кота о том, что поесть было бы предпочтительней, отправляюсь в душ. Мимо зеркала пробираюсь отвернувшись, потому что знаю: ничего хорошего там сейчас не увижу. Сбрасываю одежду и встаю под струи теплой воды, позволяя ей смыть с себя запах теплого лета, следы прикосновений, отголоски забытых, но таких ярких чувств. Сегодня ответственный день. Всё это не должно мне мешать.

И всё же, одна мысль никак не желает вытряхиваться из сознания. Впилась в него пиявкой — не отцепить. Ночью и я и Князев настолько потеряли контроль над ситуацией, что ни один из нас не подумал ни о защите, ни о последствиях. Мужчины вообще редко думают о таких вещах. Лис не такой как все, и он точно вспомнил бы, если бы мы оба не потеряли голову.

С тех пор, как я на личном опыте убедилась, что иногда одного раза достаточно, чтобы забеременеть, в моей аптечке неизменно хранятся таблетки, позволяющие исключить этот риск. Но выбравшись из душа, я долго верчу в руках оранжевую упаковку и пить таблетки отчего-то не решаюсь.

Теперь к мысли «у нас могла бы быть семья, но не будет», добавляется ещё одна: «у нас мог бы быть ребенок, но не будет». В отличие от первого утверждения, повлиять на которое я не способна, вероятность второго сейчас зависит именно от меня.

— Мя-я-я-у? — Арт протискивается в ванную и обосновывается на ковре.

— Только представь себе, — мрачно предполагаю я, глядя на кота. — Если у меня через девять месяцев родится ребенок. С рыжими волосами и зелеными глазами. При том, что Князев к этому времени будет безоговорочно и счастливо женат. Все же всё поймут.

И хотя на всех мне плевать, проблема в том, что поймёт он. И тогда кому-то из нас придётся чем-то жертвовать. Снова. Я открываю серебристый блистер и с шуршанием выдавливаю на ладонь две таблетки. Блин-малин. Ребенок. У меня. От него. Ещё один ребенок у такой-себе матери-одиночки. У этого ребенка не будет нормальной семьи. Только я. И Савка. И вечно больной кот с невыносимым характером.

Но вместо того, чтобы выпить таблетки, я зачем-то бросаю их в раковину и открываю кран.

— А я перееду отсюда, если что, — объясняю я Арту. — И вообще, буду решать проблемы по мере их возникновения.

Кот смотрит пренебрежительно, намекая, что хотя голову вчера мы с Князевым потеряли вместе, моя, кажется, до сих пор не нашлась. Ну и пусть. Зато, когда я больше не чувствую неопределенности в этом вопросе, становится немного легче.

Вместо халата снова накидываю на себя белый бомбер, который вчера не вернула. Он свободный и длинный, а мягкий флис приятно льнет к телу, против воли заставляя вспоминать о руках, плечах и прочих частях тела его хозяина. Аппетита нет, но я заставляю себя съесть бутерброд, запив его горьким растворимым кофе. Физически становится легче, морально — не очень.

Особенно, когда обнаруживается, что на память о ночном приключении у меня осталась заноза чуть ниже правой ягодицы. Очевидно, на мягком бомбере я поместилась не целиком, но ночью комфорт стоял на последнем месте в списке приоритетов. Воспользовавшаяся этим злосчастная щепка от ящика выбрала самое неудачное место для того, чтобы впиться в кожу — её и рассмотреть-то можно с трудом извернувшись. Для того, чтобы её достать нужно быть цирковой гимнасткой, а я, к сожалению, адвокат.

С занозой разбираться некогда — через полчаса в офисе должна состояться встреча с предателями-директорами, поэтому, бросив в сумочку пинцет, я отправляюсь в Фемиду — злющая, как сто рогатых обитателей преисподней. Сейчас мне кажется, что со вчерашнего дня, отделенного от сегодняшнего полной роковых событий ночью, прошла вечность. Настолько далекими и незначительными теперь видятся старые проблемы. Приходится собраться и взять себя в руки, чтобы сфокусировать внимание на актуальных событиях. Четырежды сбившись, я считаю до ста. Сжимаю и разжимаю кулаки. Помогает, но недостаточно.

Полуянова переживала зря: машины всех троих оппонентов уже у офиса. Я паркую свой исписанный "Харриер" у входа и поднимаюсь по лестнице. Ксюшки на месте нет, но секретарь впустила Авдеева, Балановского и Яковлева в переговорную, где они меня и дожидаются. Все трое — представительные мужчины средних лет. Они прекрасно знают друг друга, поскольку вращаются в одних кругах. Уверена, тактику поведения со мной они уже успели обсудить, и, судя по недовольным физиономиям, которые я наблюдаю через стеклянную стену переговорной — это поведение мне не понравится. Фыркаю. Взрослые мужики, а ведут себя, как детсадовцы. Одного обидела — так они теперь коллективно мстят всей песочницей.

— Аниса Александровна, доброе утро, — обеспокоенно здоровается секретарь, балансируя с тремя кофейными чашками на небольшом подносе.

— Доброе утро, Алиса, — киваю я и, кивнув на поднос, добавляю: — Кофе уноси, он не пригодится.

Она тормозит, теряется, но ничего добавить не успевает. Спрятав фирменную ухмылочку, в которой так и норовят расползтись губы, я вхожу в переговорную и закрываю за собой дверь.

— Приветствую, господа. — Шагая к месту во главе стола, я стараюсь не выдать плачевность собственного состояния по походке.

— Для чего эта встреча, Аниса Александровна, если вопрос о расторжении договора можно было решить перепиской? — не утруждая себя приветствиями, любопытствует руководитель Креативных конструкций Авдеев.

Не собираюсь тушеваться оттого, что противники, превосходящие количеством, уже сочли себя победителями. У меня слишком большой боевой опыт за плечами и пульсирующая в одном месте заноза. Директора еще не знают, что тушеваться скоро будут они. Отвечаю с демонстративным спокойствием:

— Я посчитала эту встречу необходимой. Хотела лично узнать, что именно одновременно не устроило вас троих в сотрудничестве с Фемидой. Цена? Опыт? Или вы нашли кого-то другого?

— Мы не обязаны разглашать причины, — важно отвечает за всех троих Балановский.

Он — близкий приятель Ярослава. Пару раз мы встречались на деловых ужинах и до тех пор, пока я была невестой Невзорова, директор СтройГармонии был со мной мил и обходителен. Но я никогда не обольщалась на этот счёт.

— М-м-м, — задумчиво тяну я и нехотя соглашаюсь. — Что ж, пожалуй, и правда не обязаны.

— Поэтому, раз уж мы здесь, давайте подпишем соглашение о расторжении, и попрощаемся. — Яковлев, руководящий ЭкоДом Проектом многозначительно поглядывает на часы.

— А вы читали договор Сергей Игоревич? — интересуюсь я словно бы невзначай.

Не спешу садиться. Облокотившись обеими руками о столешницу, нависаю над столом.

— Читал, — бросает Яковлев, но градус его самоуверенности значительно снижается.

Остальные хмурятся. Проблема в том, что все их договоры читали Ксюша или Катя. А решив расторгнуть соглашения с Фемидой, они бездумно послушали дурацкого совета Невзорова. Но договоры Невзорова тоже обычно читала я. Это бич вечно занятых людей — полагаться на юристов. И это совсем не плохо. Даже последовательно и правильно. За исключением тех случаев, когда по каким-то причинам этих же юристов требуется послать куда подальше.

— Не читали, — усмехаюсь я и, оторвавшись от столешницы, скептически скрещиваю руки на груди. — Они у вас типовые, мы ведь со всеми вами заключались в феврале прошлого года. А ещё — они все срочные. И в пункте девять-три, предусмотрена неустойка за досрочное расторжение для любой из сторон. Причем, достаточно высокая.

Оппоненты мрачно переглядываются, а я, кивнув на Авдеева, добавляю:

— Это, между прочим, вы Петр Иванович, на ней настояли, боясь, как бы Фемида не отказалась от сотрудничества, когда на вас чуть было уголовное дело не возбудили. И мы не отказались, кстати. Зато, послушав совета обиженного Невзорова, отказываетесь вы.

Авдеев обиженно поджимает губы. Яковлев с Балановским переглядываются. Они не предполагали, что я стану называть вещи своими именами. В бизнесе принято тактично обходить конфликты. Но я не в бизнесе.

— Аниса Александровна, вам, как сопровождающим нашу деятельность, должно быть известно о том, как сильно мы связаны контрактами с Альфа Грандом, — произносит Яковлев, а его тон становится более миролюбивым. — И нам с Ярославом еще работать и работать.

— Так работайте, — любезно разрешаю я. — Вам ничего не мешает сказать Невзорову, что вы расторгли со мной договор, а я точно не стану это опровергать. А вам, Степан Алексеевич, на этой неделе ответ на представление налоговой инспекции готовить нужно, успеете посвятить новых юристов в дела?

Умышленно давлю на Балановского, понимая, что если он откажется от затеи с расторжением, то и остальные последуют его примеру. И действительно. Я бросаю еще несколько точных и метких, как выстрелы, фраз и директор СтройГармонии сдаётся первым, пообещав не торопиться с расторжением и какое-то время еще подумать.

То, что дружба-дружбой, а денежки врозь, мне известно давно. Уверена, Ярослав на их месте поступил бы так же. Остальные кивают, сказав, что, если всё же решат прекратить сотрудничество с Фемидой, уведомят об этом заранее. Потом я сама прошу Алису принести кофе, который мы пьем, вяло обсуждая текущие дела. Оказывается, у каждого из них есть вопросы и теперь уже мне приходится многозначительно поглядывать на часы, чтобы выпроводить всех троих ближе к обеду.

Пока я была занята переговорами, Ксюшка написала, что сегодня на работе не появится, а на вопрос о том, что случилось, пообещала ответить позже. Подменять её, к счастью, не нужно, потому что запланированные на сегодня следственные действия ей удалось перенести. Но кто теперь вытащит мне занозу из места, демонстрировать которое кому-то, кроме подруги, в мои планы не входило? Я снова сверяюсь с часами. Время до судебного заседания еще осталось. И есть у меня, пожалуй, еще один человек на примете.

Поэтому, захватив из холодильника пару чизкейков, которые в отсутствие Ксюши всё равно есть не с кем, я выхожу из офиса и сажусь в машину. По пути пытаюсь дозвониться Полуяновой, но она не берет трубку. Поэтому связываюсь с Иркой Константиновской, с которой вчера обменялась номерами:

— Как ты, Кось? — любопытствую я, как только собеседница отвечает хмурым «да».

— А ты как думаешь? — хмыкает она в ответ. — Пока действует таблетка "Нурофена" — живу.

Я вздыхаю. У неё хотя бы болит голова, а не то, что у меня. Но делиться с Иркой собственными проблемами не собираюсь. Вместо этого я интересуюсь:

— Ты не передумала?

— Передумала. — Наш с Иркой разговор мгновенно теряет веселый и дружеский настрой, а я после этих слов внутренне подбираюсь, потому что понимаю, что никак не могу позволить Косе изменить решение. Но пока собираюсь с мыслями, чтобы ей об этом сообщить, она добавляет: — Потому что боюсь. А потом поняла, что бояться буду в любом случае, и передумала снова.

— Тим выполнит обещание, — твёрдо говорю я, убеждая не только собеседницу, но и саму себя. — Главное — приходи сегодня.

— Надеюсь. Приду, — говорит Ирка тихо, прежде, чем положить трубку.

И несмотря на то, что я полностью разделяю её сомнения, понимаю: иного выхода нет. Придётся довериться Шестакову и ждать, что он не подведет. Притом, что Тим ненадежен, как тонкий веревочный мостик через пропасть, в которой щелкают пастями крокодилы. Мой подзащитный сам не знает, чего от себя ожидать, куда уж остальным. Но другого мостика всё равно нет. И кому, если не мне, принимать решения, куда идти? Тиму. Ирке. Мне. Это моя работа.

Оказавшись у прокуратуры, я выбираюсь из машины и невозмутимо поднимаюсь по лестнице. Беззаботно здороваюсь с парой помощников, собирающихся куда-то на обед, и надеюсь на то, что Князев не успел никуда умчаться. К счастью, дверь его кабинета открыта, а стол, заваленный кипами документов, лучше любых слов говорит о том, что его хозяин сильно занят.

— Романова? — подняв голову от бумаг, Лис удивленно трет переносицу. — Какими судьбами?

Он готовился встретиться со мной после обеда. Наверняка успел отрепетировать бесстрастно-равнодушное выражение лица, по которому даже самый взыскательный зритель не определит, чем мы с Князевым занимались ночью. Но я появилась в кабинете Лиса сейчас и воспроизвести то самое отрепетированное поведение у него не получается. Особенно после того, как я решительно шагаю к его столу и заявляю:

— Мне нужна твоя помощь.

— Какая? — вымученно вздыхает он, поняв, что отделаться от меня будет непросто.

Я достаю из кармана сумочки пинцет и вручаю его опешившему Князеву, а потом, пока он не успел опомниться от моей наглости, укладываюсь на стол, прямо поверх стопки каких-то документов.

— Неотложная, — произношу я и задираю юбку достаточно высоко, чтобы продемонстрировать причину моего появления.

Даже жалею, что в этот момент не могу видеть его лицо. Наверное, это забавно. Но Лис не смеётся. Сначала достаточно громко сглатывает, словно у него внезапно пересохло в горле, а потом вздыхает:

— Ты определенно добиваешься, чтобы меня уволили, Романова.

Потом он встаёт из-за стола, и идёт куда-то.

— Неправда. — Мне приходится выгнуться и обернуться, чтобы всё-таки посмотреть, что же он будет делать.

Надеюсь, не вызывать наряд полиции, чтобы меня вывели отсюда и привлекли к ответственности за домогательства. К счастью, он просто закрывает дверь кабинета и поворачивает ключ в замке.

— Ксенька сегодня куда-то запропастилась, и больше мне некого попросить вытащить занозу, не посвящая его в подробности ее появления. А ещё ты мой хил, разве ты забыл?

— Мне казалось, что за десять лет ты нашла другого. Возможно, даже не одного, — подмечает Князев холодно.

Он возвращается к столу, и я снова отворачиваюсь. Облокотившись о стол, рассматриваю лежащие на нем документы. Только что мне было даже весело, а сейчас неожиданно накатило смущение.

— Не нашла, — тихо и серьезно признаюсь я. — Никто и никогда не заботился обо мне так, как ты.

Лис многое мог бы сказать в ответ, но молчит. Вместо ответа на мою ягодицу ложится теплая ладонь и я задерживаю дыхание, только сейчас осознав всю степень собственной глупости. Я моментально перестаю чувствовать занозу и даже думать о ней перестаю. Получается думать только о Князеве и его ладони. О его прохладном дыхании, коснувшемся кожи. О его аромате, успевшем обосноваться в лёгких. Блин-малин.

— Не дергайся, — просит Лис внезапно охрипшим голосом.

Послушно замираю. Не столько потому, что иначе занозу не вытащить, а потому, что в солнечном сплетении уже разгорается огонь, стекая густой лавой к низу живота. Ещё пара минут и документы подо мной загорятся. Но холодный пинцет в умелых пальцах справляется с занозой в два счета. Не дав мне торопливо подскочить, ладонь на ягодице удерживает меня на месте. Он тихо произносит:

— Подожди.

Негромко скрипит выдвигаемый ящик стола, шелестит разрываемая бумажная упаковка и на месте, которая совсем недавно занимала заноза, оказывается пластырь — Лис ко всему относится слишком ответственно. Потом его ладони мягко и медленно проходятся по бедрам, опуская юбку. Кажется, всё это время я не дышу.

— Всё, Романова, — Лис делает шаг назад, чтобы я могла беспрепятственно подняться, не соприкоснувшись с ним. — Если у тебя нет заноз в других местах, можешь идти.

Это он с присущим ему тактом выпроваживает меня из кабинета. Хочется сказать, что есть у меня ещё одна заноза. Застрявшая в сердце десять лет назад так глубоко, что ни одним пинцетом не вытащить. И боль от неё — настоящая пытка. Эта заноза — он сам. Но, не сдержав печального вздоха, я просто отвечаю:

— Спасибо, Князев.