27. Ничего

18 июня, среда

Уходить не хочется. Судебное заседание начнется после обеда, а в офисе без Ксеньки делать нечего. Вот только Князев тоже не приглашает меня остаться.

— Ты куда-то спешишь? — предполагаю я, решив, что Лис решил по примеру коллег уехать куда-нибудь, чтобы перекусить.

— Нет. — Он поправляет съехавшие очки и, усевшись в кресло, придвигает к себе документы, которые изучал перед моим приходом. Добавляет устало: — Извини, у меня полно работы.

Это я и так вижу. Ящиков с делами с прошлой недели стало больше раза в два. Князеву всё сложнее соблюдать привычный идеальный порядок. Не похоже, что эта работа приносит ему удовольствие. Ещё и я, вместо того чтобы уйти, вношу сумятицу:

— А обедать?

— Некогда, — отмахивается он и опускает взгляд на бумаги, чтобы тактично дать понять: ему не до меня.

Хорошо, что у меня есть наглость и пирожные. Ничуть не смущаясь намёков Лиса, я аккуратно достаю из сумки коробку. Отхожу к подоконнику, где возле капсульной кофемашины одиноко пылится на блюдце белая кофейная кружка. Без разрешения ищу в шкафах вторую, но не обнаруживаю. Значит придётся обойтись одной. Князев наблюдает за мной, но не комментирует, потому что прокомментировать — значит признать, что работать в моём присутствии у него не получается.

Осторожно переношу стопку папок с края стола на один из стульев для посетителей, а на её место ставлю кофе и блюдце с пирожными, когда Лис всё-таки приходит к выводу, что игнорировать меня всегда было плохой идеей.

— Ниса, мне нужно работать. — Он с досадой качает головой.

— Работай, — с готовностью киваю я, и отломив от чизкейка кусочек, подношу к его губам. — А еще тебе иногда нужно есть, Князев. Хоть что-то.

Лис не сопротивляется, и когда пирожное оказывается у него во рту, жуёт. Пользуясь этим, не удерживаюсь от колкости:

— Мы же не хотим, чтобы ты умер голодной смертью до прилета невесты. Или ты согласен отменить свадьбу?

— Нет, — усмехается Князев, а я тянусь к нему с еще одной полной ложкой.

Под столом касаюсь своей ногой его. Ткань брюк приятно щекочет кожу на икрах. Вижу, что настроение у Лиса немного поднялось, не то от сладкого, не то от моих неуклюжих шуток. Зелень глаз теплеет под стеклами очков, а усмешка оставила ямочки на щеках. Сейчас рыжеватой щетины на них почти нет. Той самой, которая ночью царапала мне губы и щеки. Наверное, он бреется по утрам.

Пока Лис жуёт следующий кусочек пирожного и запивает кофе, фантазия рисует мне его у зеркала обнаженным по пояс, сонным, с растрепанными рыжими волосами. Таким, домашним и теплым его сможет обнимать невеста. Целовать веснушчатые плечи. Гладить кончиками пальцев тонкий шрам на шее. Касаться ямочек на пояснице. Несколько раз быстро моргаю, чтобы стереть назойливую картинку перед глазами.

— Жалеешь о вчерашнем? — тихо спрашиваю я и следующий кусочек чизкейка ем сама — впервые пирожное кажется настолько безвкусным, но мне срочно нужно чем-то заткнуть себе рот.

— Не жалею. — Твёрдо отвечает Лис, пристально глядя на меня.

Голос у него такой низкий, и тихий, что у меня что-то обрывается внутри. Под предлогом запить пирожное, тянусь к кофе из чашки Князева, а отпив, оставляю кружку на столе, и сама остаюсь на расстоянии десятка сантиметров от Елисея. Любуюсь им, вспоминая как когда-то не могла понять, что в странном рыжем ботанике нашла Полуянова. Теперь я знаю ответ, и развидеть всю степень его невероятности не получается. Почти неразличимые веснушки и трепещущие ресницы цвета медной проволоки. Аромат, подсознательно ассоциируемый с защищённостью, счастьем и спокойствием. Моё отражение в расширенных зрачках, перекрывших собой зеленые радужки.

Это что-то большее, чем любовь. Чувство, очень сложно поддающееся выражению обычными словами. Поцелуи справились бы с этим куда лучше. Я касаюсь пальцами его запястья. Подаюсь ближе, ловя дыхание. Слишком неудержимо тянет к нему, но я боюсь: оттолкнёт ведь. Лис не отталкивает. Позволяет скользнуть языком по его губам, почувствовав вкус кофе и сладких пирожных.

Наше горячее дыхание смешивается. Бьёт обжигающими искрами в ключицах, жжёт нервные окончания, останавливает время. Мы закрываем глаза и снова теряемся друг в друге и поцелуе — таком пьянящем и сладком. Лишь одна мысль не даёт мне покоя: как, настолько искренне отвечая мне, Князев собирается жениться на другой? Как может говорить, что любит её? Неужели он не мог не предугадать, что после всего, что между нами было, я не сумею просто так его отпустить?

— Думаешь, то, что между нами — снова ошибка? — шепчу я, на мгновение прервав поцелуй. — Что зря вообще вернулся сюда?

— Не думаю. Мы никогда не были ошибкой, — отвечает Лис и нехотя отстраняется. Хмурится, не открывая глаз. — Я вернулся для того, чтобы лично участвовать в процессе по Шестакову, потому что доказательства его вины слишком шаткие. И представь себе, каково было узнать о том, что ты взялась его защищать?

Представляю. Я ведь настолько ошарашена была новостью о возвращении Елисея, что влезла в это дело практически не раздумывая. А теперь запоздало понимаю, что стоило в первую очередь подумать о его чувствах. Вместо этого я ранила Князева в очередной раз. Рвано и тяжело выдыхаю, и пытаюсь найти подходящие слова для того, чтобы объяснить, что мне жаль.

— Зачем ты это делаешь? — Лис открывает глаза и снова прожигает меня пристальным взглядом. — Почему хочешь вытащить Шестакова?

В его голосе такая досада и горечь — никакими пирожными не перебьёшь.

— Это моя работа, — отвечаю я совсем не то, что следовало бы.

— Ты что-то чувствуешь к нему? — Князев слишком быстро сменяет мягкость в голосе на сталь, и я интуитивно обороняюсь:

— С чего ты взял?

— Не отвечай вопросом на вопрос. Что он для тебя значит?

Интимно-доверительный разговор моментально превращается в допрос и мне это не нравится. И всё же, поняв, что Князеву важен ответ, я честно признаюсь:

— Ничего. Я просто дала ему обещание вытащить из изолятора… — Внезапно смутившись, опускаю взгляд на собственные пальцы и виновато повторяю: —Правда ничего!

Лис скептически усмехается. Не верит? Но оказывается, что в моих словах смутило его совсем другое:

— Обещание? — переспрашивает он. — С каких пор ты стала их выполнять?

Вообще-то я предпочитаю их не давать, но в последнее время раздаю направо и налево, так, словно у меня настоящий безлимит времени и возможностей.

— Всегда выполняю! — вскинув голову заявляю я, и в порыве возмущения переворачиваю кружку с остатками кофе. — Ой!

Чертыхнувшись, Князев успевает подхватить со стола документы, оказавшиеся в зоне риска. На их месте тут же оказывается комок выдернутых из пачки бумажных салфеток,

— Извини! — Вскакиваю со стола, пока густая черно-коричневая жидкость пропитывает бумагу. — Я нечаянно.

Лис с мрачным видом кивает, и я понимаю, что мне точно пора идти. Через пару минут уже с досадой направляюсь к машине. Десять лет почти ничего не изменили. Я всё так же люблю Князева. Сам Лис всё так же ненавидит Тима, как и Тим — его самого. Как и зачем я ввязалась защищать одного от другого? С моим-то уровнем эмпатии. Кажется, я ошиблась в выборе профессии.

Снова и снова прокручивая в голове наш разговор, я вдруг понимаю, что Елисей решил, будто я к Шестакову неравнодушна. С одной стороны — это чушь, а с другой, какое Князеву дело до моих чувств к Тимуру, если сам он вскоре женится на другой? И о вчерашнем он не жалеет. И отвечает на поцелуи. И я ему до сих пор небезразлична. Это сбивает с толку. Поэтому я прихожу к выводу, что Лис либо лжет, либо эта невеста каким-то образом вынудила его на ней жениться. Может она его шантажирует? Глупость какая-то, но других вариантов придумать не получается.

В суд приезжаю растерянной и нервной. А еще более нервной становлюсь из-за того, что Ирка в назначенное время так и не появляется, не собираясь отвечать на телефонные звонки. Блин-малин. Константиновская в очередной раз передумала. А мне-то теперь что делать?

— Продолжаем судебное заседание… — объявляет Позднякова, листая один из томов уголовного дела. — Мы остановились на допросе свидетелей.

Князев отчего-то такой же рассеянный, как и я. Допрашивая следующего свидетеля он отрешенно смотрит прямо перед собой и голос у него холодный и безэмоциональный. Заставляет задуматься, а доволен ли сам Лис тем, как сложилась его жизнь? Когда-то он, одержимый поиском справедливости, мечтал о работе в прокуратуре. Но все эти горы документов в его кабинете, склочные посетители и работа по выходным наводят на мысли о том, что подростковые мечты Елисея тоже разбились о реальность.

— Знакомы ли вы с кем-то из подсудимых? — интересуется у свидетеля Князев, но я-то знаю, кто из подсудимых его интересует.

Тим выглядит напряженным. Во время судебного заседания он взглядом ковыряет дыру в моей спине. Ждёт, пока я заявлю о допросе того самого засекреченного свидетеля, которого у меня больше нет. Но когда допросы на сегодня заканчиваются, Позднякова сама интересуется:

— Следующим у нас числится засекреченный свидетель. Будете настаивать на допросе или просто показания огласим?

— Будем настаивать, Ваша честь. — Я поднимаюсь из-за стола. — А ещё — ходатайствовать о допросе Константиновской Ирины Сергеевны в следующем судебном заседании.

Слышу, как Тимур удовлетворенно хмыкает за моей спиной, и как молчаливо шелестит листами уголовного дела судья, но смотрю на Князева, а он, в свою очередь — на меня. Лис явно недоволен тем, что я не стала следовать его совету.

— И что она может пояснить? — интересуется Позднякова.

Она видимо не вскрывала конверт с засекреченной информацией. Приходится объяснить:

— Константиновская дала показания против моего подзащитного скрыв собственную личность. Технически — она свидетель обвинения. Может быть, гособвинитель даже обеспечит её явку?

Шестаков усмехается, а у опешившего от моего нахальства Князева неприязненно дёргается уголок губ:

— Если бы мне нужна была её явка, я бы обеспечил, — цедит он, и будь его взгляд огнестрельным оружием, я уже истекала бы кровью на полу.

Даже не верится сейчас, что это тот самый мужчина, в объятиях которого я плавилась ночью и пару часов назад. Тот, от чьих поцелуев кружилась голова. Тот, кто вызывал во мне целый водоворот эмоций. Сейчас он неимоверно на меня зол и мечтает придушить. Но я и не ожидала, что Лис будет рад и вообще согласится помочь, даже после того, как узнал о моём обещании Шестакову. Тем не менее и ярости не ждала.

— Что же, тогда мы обеспечим сами, — развожу руками я, а Позднякова объявляет перерыв до завтра.

— Ты уверена в том, что это Кося? — тихо любопытствует Тимур.

Я киваю:

— Да. — А пока приставы его не увели, напоминаю: — Ты обещал, что ничего ей не сделаешь, Тим.

— Ага, — с усмешкой подтверждает он, прежде чем уйти.

Ждать лифтов мне в очередной раз приходится с Князевым. Хорошо, что вместе с нами у серебристых дверей собрались адвокаты остальных подсудимых. Это не даёт Лису сожрать меня живьём, но не мешает напряжению между нами потрескивать в воздухе. В присутствии остальных мы молчим, но на парковке Елисею ничего не стоит в несколько шагов поравняться со мной. Вместо того, чтобы высказывать недовольство, он, не глядя на меня спрашивает:

— Ничего?

Неприкрытая язвительность в его тоне свидетельствует о том, что он не только мне не поверил, но еще и лишний раз удостоверился в том, что я влюблена в Шестакова. Самое время напомнить Лису, что не в его полуженатом положении ревновать меня к Тиму, но вместо этого я уверенно фыркаю:

— Ничего!

Пиликнув брелком автомобильной сигнализации, сажусь в "Харриер" и закрываю дверцу прямо перед Князевским носом. Знаю, что он точно не станет выковыривать меня оттуда на многолюдной парковке суда. Позвонить он тоже не сможет, потому что я так и не разблокировала его номер. Являться ко мне домой у него тоже больше нет поводов, а значит — Лису придётся отложить расправу как минимум до завтрашнего судебного заседания.

Но то, что Князев на меня разозлился, к сожалению, далеко не единственная из моих проблем. Константиновская так и не отвечает на звонки, а значит — придётся искать её и убеждать повторно. Надеясь, что хотя бы пить для этой сомнительной цели снова не придется, я мчусь в супермаркет у дома Невзорова. С мрачным видом прогуливаюсь не только у касс, но и у стеллажей. Ирки там нет, а попытки выспросить её адрес у администратора оказываются тщетными. Самое смешное, что я слышала этот адрес вчера, когда Кося заплетающимся языком называла его таксисту, но после всего, что случилось позже услышанное бесследно выветрилось из моей головы.

Вернувшись в машину, я набираю номер Семенова:

— Как хочешь Колобок, но Савку сегодня забираешь ты! — заявляет он вместо приветствия, и я закатываю глаза:

— Во-первых, прекрати меня так называть, а во-вторых, я звоню тебе не за этим!

Костя искренне удивляется:

— Правда что ли? Боюсь представить зачем тогда?

— Можешь пробить мне адрес места жительства одного человека? — вопросом на вопрос отвечаю я, хотя и без того знаю, что может.

Работа в полиции даёт некоторые привилегии и доступ к нужным ресурсам. Костя уже не раз помогал мне подобным образом, и я уверена: не откажет и теперь. Обрадовавшись тому, что отцом сегодня быть не надо, Семенов смеётся:

— Что этот несчастный человек тебе сделал?

— Это важный свидетель по моему делу. И он… вернее, она — сегодня не появилась в судебном заседании, где я собиралась её допросить.

— Что, не можешь смириться с тем, что кто-то бегает быстрее, чем ты? — Костя не отказывает себе в удовольствии надо мной поиздеваться, а я привычно прощаю очередной камешек в собственный огород.

Так мы можем препираться часами и, кажется, оба получаем от этого удовольствие. Семенов ведь явно не обижается за сорванную свадьбу, но продолжает тренировать на мне остроумие. Я не против быть объектом его стендапов, но сейчас начинаю терять терпение:

— Семенов, ты поможешь или нет?

— Ты в курсе, что это незаконно? — любопытствует он.

— Брось, Кость, мы же почти родственники, — язвлю я, нетерпеливо постукивая пальцами по рулю, и собеседник, наконец, сдаётся:

— Ключевое слово — «почти». Ладно, Романова, диктуй фамилию.

Так я в скором времени разживаюсь Иркиным адресом, неаккуратно выведенным на обрывке из ежедневника, потому что писать за рулём — та ещё затея. Живет Константиновская на окраине старого города, в не самом благополучном спальном районе. Паркую "Харриер" у серой панельной пятиэтажки и выхожу, оглядываясь по сторонам. Из контейнеров вываливается мусор, а тротуар засыпан бутылочными стеклами. Разрушенная детская площадка во дворе представляет из себя устремлённые к небу ржавые штыри, а на клумбе колоритно похрапывает местный забулдыга в порванных штанах. Не удивительно, что после такого моя жизнь казалась Константиновской раем.

Я поднимаюсь по второй этаж по ступенькам, которые, судя по виду, кто-то грыз. Не обнаружив в полумраке кнопки звонка, уверенно стучу в дверь с выцветшим номером «62». Открывают не сразу, а открыв, Ирка вместо приветствия выдаёт трёхэтажный мат. Она собирается торопливо захлопнуть дверь, но я успеваю просунуть в неё правую ногу:

— Подожди, Кось. Нам нужно поговорить.

— Мы вчера уже поговорили! — хрипловато отзывается она, пытаясь своей ногой выпихнуть мою из собственной квартиры. — И я решилась на то, на что решаться никак нельзя было!

Судя по стойкому неприятному запаху, пьет Ирка с самого утра. Блин-малин. Мне ведь во что бы то ни стало нужно её убедить, а сейчас она настроена так воинственно, что, кажется, ударит, если я заикнусь о Тимуре.

— Ир! Просто выслушай, это важно!

Я втискиваюсь в квартиру против воли хозяйки и застываю в полумраке узкого коридора. Лицо у Коси опухшее, но решительное. Но мне и самой решительности не занимать:

— Тим знает, что это ты. И обещал, что ничего тебе не сделает. Ты ведь эти показания просто из мести дала!

Константиновская упирает руки в бока и, кажется, собирается доходчиво объяснить, куда я могу идти со своими просьбами, но в этот момент в коридор выглядывает любопытное детское личико:

— Ма-а-ам, ты где?

Светловолосый мальчик не старше Савки. Возможно, они даже одногодки. Даже странно, как мы с Иркой не пересеклись в своё время где-нибудь в женской консультации или роддоме. В кухне, на пороге которой остановился ребенок, достаточно светло, чтобы я могла его рассмотреть.

— Блин-малин, — вырывается у меня, когда я понимаю, что точно знаю, кто отец этого мальчишки.

Ирка же устало отзывается, не оборачиваясь:

— Я сейчас приду, Сев.

Это он Всеволод, получается? Редкое имя. Взгляд у Иркиного сына странный. Не такой, как у Савки — любознательно выискивающий поводы для новых вопросов, а другой — неподвижный, отсутствующий. Прежде чем послушно развернуться, детские пальчики ощупывают дверной косяк, а потом стену. Не нужно задавать лишних вопросов, чтобы понять, что Сева ничего не видит. Зато видит Ирка. Она разглядывает меня с вызовом, прищурившись. Ждет осуждения или жалости, но я тихо спрашиваю:

— Тим о нём знает?

— Я ему говорила, если ты об этом, — кивает Кося, а потом, скривившись, добавляет: — Но он предпочитает не знать.

Что же, это многое объясняет. Первое — не всем так везет с бывшими, как мне. Второе — на месте Ирки я тоже отомстила бы Шестакову точно так же. Жгучая злость возникает внезапно и через мгновение уже клокочет в груди.

Нет. Так же — мало. Он заслужил что-нибудь похуже. Но есть ли хоть у кого-нибудь из нас выбор?