29. Свобода

20 июня, пятница

К суду подъезжаю минут на сорок раньше необходимого. Парковка еще полупустая, но я останавливаю "Харриер" не на ней, а на обочине. Импровизированный наблюдательный пункт позволяет видеть каждую из подъезжающих машин. Я смотрю на дорогу и жду, пока тянется цепочка из разноцветных джипов, седанов, хетчбэков и универсалов.

Знаю, что Князев заметит, когда будет проезжать мимо — у меня же с некоторых пор не машина, а передвижной рекламный щит. Но остановится ли? После вчерашнего может проигнорировать и сделать вид, будто мы незнакомы. Лис мастерски умеет изображать равнодушие, когда ему этого хочется. Знает, что оно ранит куда сильнее злости, ярости или обидных слов. Это делает ожидание тревожным и напряженным. Солнечные лучи такие ослепительные, что я опускаю козырек, но глаза всё равно начинают слезиться. Прозрачная пелена жжет и делает всё вокруг бесформенным и ненастоящим.

Силуэт белого "Прадо" тоже расплывчатый. На всякий случай моргаю, чтобы сфокусировать зрение, но даже не глядя знаю, что это тот, кто мне нужен. За столько лет я научилась ощущать присутствие Князева интуитивно: по замершему дыханию, деревенеющим мышцам, учащенному стуку сердца. Зачем мне, спрашивается, этот полезный навык по отношению к мужчине, который через неделю станет официально чужим?

А пока не стал, я включаю аварийные огни и выхожу из машины. Изображаю непринужденность и пристально смотрю на Князева. Гипнотизирую взглядом. Если Лис и сомневается, то совсем недолго — "Прадо" паркуется рядом.

— Что-то случилось? — обеспокоенно интересуется он.

Я невесело усмехаюсь. В этом весь Лис — он поможет, даже если зол или недоволен. Даже если я в очередной раз его разочаровала. Даже если сам он женится через неделю. И хотя формально ничего не случилось, в глобальном смысле мне нужна его помощь. Отвечаю вопросом на вопрос:

— Можем поговорить?

Елисей бросает взгляд на часы. До заседания тридцать две минуты — много, если не брать в расчет, что за это время нужно признаться в собственных чувствах человеку, которому это совершенно не нужно.

— Говори.

Здесь мы под прицелом множества любопытных глаз. Нельзя касаться Князева. Нельзя тянуться за поцелуем. Нельзя даже смотреть слишком откровенно. Стратегическая и тактическая ошибка. Но кто знает, когда появится новый шанс для разговора, а после судебного заседания может стать поздно.

— Хочу, чтобы ты знал, почему я ввязалась в защиту Шестакова. — Отвожу взгляд, потому что какой бы ни была решимость, говорить о причинах некоторых импульсивных поступков слишком сложно. — Из-за тебя. Все эти десять лет мне настолько сильно тебя не хватало, что Тиму достаточно было озвучить твою фамилию, чтобы я приняла решение. И чем бы всё это ни закончилось, я не жалею. Потому что защищая Шестакова я могу быть рядом с тобой. Хотя бы так.

Заставляю себя посмотреть ему в глаза, чтобы встретить лицом к лицу взгляд, полный удивленного недоверия. Я ведь только что душу перед ним наизнанку вывернула, разве что о любви не сказала. Но о любви говорить нельзя — слишком велик шанс получить в ответ «а я тебя больше нет».

— Ты это умышленно делаешь, Романова? — тихо спрашивает Лис, скрещивая руки на груди.

Солнце золотит медь в его волосах и играет бликами на стеклах очков. Хочется коснуться скептически сжатых губ кончиками пальцев, провести линии по созвездиям веснушек на щеках, поцеловать, чтобы обозначились ямочки улыбки. Настолько невыносимо, что я сцепляю ладони, запретив им жить собственной жизнью. Не выдержав, опускаю взгляд на плечи Князева, обтянутые белой рубашкой.

— Что именно?

— Выводишь меня из равновесия перед важным судебным заседанием, — объясняет он.

Лис считает это ходом, но это искренность. Просто я не могу по-другому. Если кто-то и заслуживает доверия, то именно он:

— Нет, Князев. Я пытаюсь вернуть равновесие себе. Хочу быть с тобой честной. Мне плохо от того, что ты считаешь, будто Тим значит для меня слишком много. — Слова сыплются порывисто, на одном дыхании: — Защита Шестакова — просто работа. Не смешивай её с моими чувствами к тебе — их она не касается.

Лис хмурится и качает головой, поэтому я вынуждена уверенно добавить:

— Я на твоей стороне. Всегда.

Разглядываю край шрама и кусочек татуировки, выглядывающие из-под ворота рубашки. Теперь, при ярком дневном свете видно, что там цифры — такие мелкие, нужно наклониться ближе, чтобы рассмотреть. Или расстегнуть рубашку. Но вряд ли сейчас это уместно.

На мгновение губы Лиса дрожат в еле-сдерживаемой улыбке. Каким бы спорным ни был статус наших нынешних отношений, услышанное ему приятно. Князев кивает, принимая ответ, но тут же любопытствует:

— И чего ты хочешь сейчас?

— Выполнить обещание, данное Тимуру, — честно признаюсь я, но о том, что после этого планирую отказаться от его защиты не говорю — хватит откровенностей для одного утра.

— Обещание глупое и легкомысленное. И ненужное. И опасное. — Лис вздыхает, но потом склоняет голову. — Ладно. Только будь осторожна, Ниса-киса.

Я всё же поднимаю на Князева взгляд и какое-то время мы просто смотрим друг на друга. Улыбки на его губах больше нет, но она спряталась где-то в зелени глаз. И теперь даже без прикосновений и поцелуев я ощущаю тепло и трогательную щемящую нежность. Такую, от которой задохнуться можно. Ледяная стена между нами растаяла. Мы заключили молчаливый договор, отделяющий чувства от работы. Теперь будучи на разных сторонах баррикад по делу Тимура, мы всё равно заодно. Именно этого ощущения мне так не хватало и губы всё же расплываются в улыбке, которую я, в отличие от Князева, не собираюсь сдерживать.

— Осторожней с эмоциями, — хмыкает Лис и закатывает глаза. — Ты же не хочешь, чтобы кого-нибудь из нас отвели от дела?

— Не хочу. — Я киваю, но сохранять выражение лица серьезным никак не получается.

В противовес сказанному, Князев сам ловит мою руку за запястье, осматривая ссадину на выступающих суставах, которую я заработала вчера, ударившись о решетку изолятора. Он не комментирует, ограничившись многозначительным покачиванием головы.

От этой демонстрации новой грани его «небезразличия» настроение внезапно подскакивает до запредельно хорошего уровня, хотя Лис ведь даже не сказал мне ничего. Зато я сказала. Иногда для того, чтобы стало легче, нужно просто открыться. И, может мне только кажется, но легче стало не только мне, а нам обоим. Настолько, что перед тем, как уйти, я шутя бросаю:

— Отмени свадьбу, Князев.

Знаю, что он ответит отказом. Но эта фраза, кажется, скоро заменит нам традиционные приветствия и прощания. Действительно, Князев ожидаемо произносит:

— Не отменю.

Говоря это, он тоже не выдерживает и обворожительно улыбается, почти как раньше. Мы оба перепарковываем машины поближе ко входу и до судебного заседания больше не произносим ни слова. Но ощущение поддержки — надежной и несокрушимой, осело в груди теплом и светом, волной смыло липкую неуверенность и тревогу. Даже дышать стало легче и, хотя стол прокурора находится от адвокатского на противоположном конце зала, мне мерещится аромат моря и нагретого солнцем песка, а сложней всего — оставаться серьезной и не пытаться поймать взгляд своего процессуального оппонента. Потому что поймаю — и мы оба потерпим фиаско.

Но едва начинается процесс, а судья оглашает участников, Лис поднимается с места:

— Уважаемый суд, истекает срок содержания подсудимого Шестакова под стражей, поэтому у меня есть ходатайство о его продлении.

— Заявляйте, — кивает Позднякова.

Теоретически продление срока — всего лишь процессуальная формальность, но не теперь. После допроса Ирки судья обзавелась определенными сомнениями. И я, и Лис чувствуем — сегодня всё может измениться. Разрешая ходатайство, Позднякова не станет рассматривать дело по существу, но не может не задуматься о том, насколько уместно содержать под стражей того, чья вина фактически ничем не подтверждена.

Князев понимает это не хуже меня и ходатайство заявляет обстоятельно: подробно перечисляет преступные эпизоды, акцентирует внимание на количестве потерпевших и общей сумме причиненного ущерба, рассказывает о серьезности обвинения.

— …учитывая изложенное, прошу продлить срок содержания подсудимого Шестакова под стражей до одиннадцати месяцев.

Закончив свою речь, Лис садится. Убирает в сторону документы. Хмурится. Позднякова тоже хмурится и спрашивает мнение по ходатайству у присутствующих в зале потерпевших. И в отличие от речи Князева, их заявления становятся для меня неожиданностью:

— Прошу отказать в ходатайстве гособвинителя, — заявляет один.

— Ходатайство не поддерживаю, — произносит второй.

— Шестаков зря находится за решеткой, — говорит третий. — Он — не тот, кто похитил наши деньги.

Оставшиеся поддакивают, а те, кто не присутствуют лично, направили в суд письменные заявления и телефонограммы. На лицах Князева и Поздняковой недоумение. Вспомнив об обещанном сюрпризе Тимура, я понимаю кого стоит за это благодарить. Что же, это действительно нам на руку. Я встречаюсь взглядом с Лисом, но вместо ожидаемого недовольства в нём… азарт. Поэтому едва судья предоставляет мне слово, поднимаюсь из-за стола и, озвучив возражения, начинаю опровергать сказанное Князевым:

— … доводы о том, что мой подзащитный может скрыться, безосновательны — он всю жизнь провел в этом городе, имеет социальные привязанности…

— Какие привязанности? — тут же вскидывается Лис. — Он не женат, не имеет детей и вообще кого бы то ни было на иждивении.

— Зато он ранее не судим и длительное время изолирован от общества без прямых доказательств вины!

— Шестаков отказался сотрудничать со следствием и до сих пор не дал показаний. Он, даже находясь за решеткой, умудряется оказывать воздействие на потерпевших, а оказавшись на свободе получит еще большую возможность на них давить!

Объект обсуждения лишь хмыкает за моей спиной, но в спор предпочитает не вмешиваться. Это наша с Князевым битва. Наша партия. Наши ходы. Тим раздражен тем, что его отодвинули за ненадобностью. Позднякова с одной стороны и потерпевшие со свидетелями — с другой, могут лишь наблюдать за нами, словно за игроками в пинг-понг.

— Воздействие не доказано! — легко парирую я. — Участники на ваших глазах добровольно выразили мнение по ходатайству!

— Освобождение Шестакова может повлиять на ход судебного следствия!

— Он уже провел значительный срок в условиях изолятора! Обеспечить безопасность участников и интересы правосудия сможет домашний арест!

Перебрасываясь репликами, мы с Князевым получаем удовольствие от процесса. Как когда-то давно мы поддались атмосфере противостояния ради противостояния, и нам обоим это нравится. Могли ли мы представить такое, когда десять лет назад были в этом же зале на несвидании?

— …его финансовые возможности и преступные связи позволят ему скрыться от правосудия!

— Мы готовы предложить суду конкретные условия, которые обеспечат соблюдение всех требований, связанных с домашним арестом, и именно эта мера пресечения на данном этапе видится наиболее гуманной и адекватной!

Не так давно я раздумывала над тем, как долго и качественно мы с Князевым могли бы мириться. Препираться мы можем с тем же усердием. Мы теряем счет времени, а Позднякова не останавливает нас до тех пор, пока доводы каждой стороны не заканчивается. Она могла бы, но отчего-то не решилась, и я испытываю к ней за это подобие благодарности. В конце концов, выбившись из сил и сбив дыхание мы вместе с остальными участниками остаёмся в коридоре.

Только что мы спорили, но сейчас молчим. Осмысливаем произошедшее. Ждём решения судьи — именно она должна определить, чьи аргументы перевесили.

— Пусть победит сильнейший? — усмехаюсь я.

В стороне от остальных мы почти наедине. Когда-то здесь же, у ровного строя цветочных горшков, я примеряла Князевские очки и воображала, каким он станет, когда вырастет. Он стал лучше, чем я представляла.

— Пусть, — устало кивает Лис в ответ.

Я уже смирилась с обоими вариантами возможных решений и пообещала себе не обижаться, если суд решит оставить Тимура в изоляторе. В конце концов я сделала всё, что от меня зависело и не давала Шестакову гарантий. К тому же, есть еще апелляция.

Спустя полчаса мы возвращаемся в зал и стоя слушаем, как Позднякова озвучивает решение:

— Изменить Шестакову Тимуру Владимировичу меру пресечения на домашний арест с исполнением по адресу…

Я облегченно выдыхаю и слышу короткий смешок за своей спиной, но сама не свожу взгляда с Князева, боясь увидеть разочарование, но не вижу — Лис умело держит бесстрастную маску.

— …возложить на него запреты в виде общения со свидетелями по уголовному делу, выхода за пределы жилого помещения, отправления и получения почтово-телеграфных отправлений, использования средств связи и информационно-телекоммуникационной сети «Интернет», а также дополнительный запрет на выезд за пределы России.

Нечасто подсудимых освобождают прямо в зале суда. Особенно таких, как Тимур. Лязгнув замками, его выпускают из клетки и снимают наручники. Позднякова объявила перерыв до понедельника, поэтому участники заседания собираются расходиться.

— Домой докинешь? — с хрипловатой усмешкой интересуется мой подзащитный.

По Шестакову не скажешь, что он доволен. Неужели был настолько уверен в том, что у нас всё получится? У него с собой нет ни денег, ни телефона, а у меня, соответственно, нет вариантов отказаться. Приходится кивнуть:

— Хорошо.

Лис не торопится уходить. Смотрит вслед взглядом «надеюсь ты знаешь, что делаешь». Я коротко и почти незаметно киваю ему. Не зря так важно было поговорить с ним перед судебным заседанием. Теперь Князев недоволен, но не препятствует. Понимает. Я с трудом заставляю себя отвернуться и переключить внимание на Тима.

Шестаков идёт, гордо расправив плечи. На его губах ухмылка, знакомая мне с самого детства. От Тима веет триумфом. Сегодня он одержал победу лишь в одной битве, но уже ощущает себя победителем. Амбиции всегда бежали впереди него и ни время, ни изолятор, не сумели этого исправить. Интересуюсь, шагая рядом:

— Как ты убедил потерпевших?

— Некоторым из них вернули деньги. Полностью. Среди остальных распустили слухи, что вернут, как только я окажусь на свободе, — признаётся Тим, а увидев на парковке мой Харриер, смеётся: — Твоя машина сейчас — это то, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Выйти на свободу стоило как минимум ради этого.

Слухи о мести Невзорова просочились даже в изолятор. Хотя Тим и до этого намекал, что осведомлён о моей жизни больше, чем следовало бы.

— Рада, что смогла тебя повеселить, — отзываюсь я без улыбки и отключаю сигнализацию.

— А ты ему как отомстила? — Тим галантно открывает передо мной водительскую дверцу.

Он это специально делает. Знает, что Князев неподалёку и пытается таким способом насолить давнему врагу. Но отнекиваться или отталкивать его сейчас, когда помимо Лиса нас видят другие адвокаты, прокуроры и спешащие на обед судьи — глупо и по-детски.

— Никак. — Я сажусь за руль и кнопкой запускаю двигатель. — Месть превращает вражду в бесконечный замкнутый круг.

Он регулирует пассажирское кресло, чтобы с комфортом вытянуть длинные ноги. Дышит глубоко, стремясь перекрыть стойкий запах изоляторских клеток автомобильным ароматизатором. Прикрыв веки, облокачивается на спину:

— А как же око за око?

— Если все станут следовать этому принципу — весь мир будет слепым, — серьезно отвечаю я, выруливая с парковки. Стараюсь не смотреть на застывшего у своей машины Князева. — Поэтому я просто верю в карму.

— Сильно ты изменилась, — подмечает Тим. — Прежней ты нравилась мне больше.

Не стремлюсь проводить параллели между ним и Лисом, но тонкие линии сходства проводятся сами. Оба они почувствовали то же самое. И несмотря на это даже спустя столько лет нас троих снова магнитом притянуло друг к другу. Я пожимаю плечами и четко выставляю границы:

— Нравиться тебе — не является моей обязанностью по договору.

— Договор, — фыркает Шестаков. — Спасибо, что напомнила о том, что помимо соглашения нас больше ничего не связывает. И за то, что выполнила обещание и вытащила из изолятора — тоже. Но знаешь, обещанная свобода совершенно не приносит мне ожидаемого удовольствия. Странное ощущение, как в мемах про ожидания и реальность.

Квартира Тима, та самая, в которой ему предстоит оставаться во время домашнего ареста, в самом центре нового города. В одной из новеньких и ярких высоток. Он продолжал арендовать её всё время нахождения в изоляторе несмотря на то, что жить там в его отсутствие было некому. Это очень хорошо его характеризует: позволить элитному жилью пустовать, пока Ирка и Сева живут там, где живут. Злость на Шестакова давно пустила корни внутри меня и сейчас дала новый росток, поэтому я не скрываю легкого злорадства:

— Я обещала тебе только свободу, Тим, а удовольствия от неё — не обещала. — Несмотря на час пик, мы быстро добираемся до нужного района и поскольку говорить нам осталось недолго, я не выдержав, добавляю: — Используй её с умом. Ты ведь хотел семью? Помоги Ирке и своему сыну, ты ведь можешь и для тебя это ничего не стоит.

Тим напрягается так резко, словно его только что окатили ледяной волной. Расслабленность исчезает мгновенно. Сжимается в кулак татуированная рука, лежащая на подлокотнике.

— Считаешь себя самой умной, Ниса? — раздраженно бросает он. — В себе для начала разберись, а потом уже раздавай другим советы. Думаешь, ты всё обо мне знаешь?

Я останавливаю машину у шлагбаума, ведущего во двор дома Тимура. Но выходить он не спешит — смотрит на меня угрожающе. В голубых глазах плещется пламя. Подрагивают губы и крылья носа. Пытаюсь понять, насколько он опасен сейчас:

— Не всё.

— А я о тебе — всё! — зло рявкает он, заставляя вздрогнуть от неожиданности. — О тебе и о Князеве.

Тим выделяет последнюю фразу интонацией, чтобы я сама могла понять, что именно ему известно. Блин-малин. Догадаться не сложно, а опровергать нет смысла. И вместо ответа я молчу почти минуту, прежде чем Шестаков выходит из машины, хлопнув дверцей с такой силой, что она чудом остается на месте.