32. Лужи

24 июня, вторник

Циклон бушует одновременно и за окном, и внутри меня. Вернувшись в кабинет после многочасового допроса Сергея Капитонова, я тяжело вздыхаю. Его причастность к хищению денег Дальрыбзавода не подтвердилась, но, кажется — это единственная хорошая новость.

За три дня с момента исчезновения Тимура, о случившемся успел узнать весь город. И если его освобождение из-под стражи было моим триумфом, то побег из-под домашнего ареста — пятно на репутации. После такого ни один судья моих подзащитных не отпустит, пока не вынесет обвинительный приговор. Это я еще не беру в расчет постоянные звонки с вопросами и шепотки за спиной. Блин-малин, даже мои собственные побеги со свадеб не вызывали такого ажиотажа.

Скривившись, стягиваю с плеч мокрый жакет и раздраженно бросаю на спинку стула. Включаю кондиционер в режим осушения. Достаю из сумочки телефон и набираю папин номер.

— Савке сегодня нужно на тренировку, — заявляю я без приветствий, потому что до сих пор в ярости за то, что мой сын третий день живёт у дедушки и второй — пропускает сад.

Всё это из-за продиктованных Князевым соображений безопасности. Сам Лис мне не звонит, потому что всё ещё заблокирован. Жаль, что нельзя заблокировать одного и того же человека дважды. Потому что после того, как он позвонил моему отцу и в красках расписал грозящие мне опасности, я бы с удовольствием заблокировала его повторно.

— Может я его свожу. Посмотрим, — хмуро отзывается папа.

Он тоже злится. В воскресенье я приезжала и пыталась забрать Савку домой, но получила категорический отказ. Теперь мы оба разговариваем друг с другом сквозь зубы, рычим и фыркаем.

— Трубку ему можешь дать?

— Могу, но он гуляет на улице.

— В дождь?

— В дождь. Я купил ему сапоги и плащ.

Кладу трубку. Ей-богу, лучше бы не звонила. Только разозлилась еще сильней. Я усаживаюсь в кресло и пытаюсь сосредоточиться на делах и документах, но юбка всё ещё мокрая и скрипит по кожаному креслу. Ливень стучит по стёклам. Я думаю о Князеве. С тех пор, как Тимура объявили в розыск, Позднякова отложила судебные заседания по делу и с Лисом мы не встречаемся. У Ксеньки есть с ним один процесс, но я умышленно в него не лезу. Нам сейчас лучше не видеться.

Потому что наши встречи не обходятся без поцелуев, а раз Елисей не собирается отменять свою свадьбу — это лишнее. То, что инициатором последнего поцелуя был он, ещё сильнее сбивает с толку. Лис ведь тоже не может противостоять притяжению между нами, так почему женится на другой? Просто мне назло? Это глупо и совершенно не в духе рассудительного Князева, который даже десять лет назад мог дать фору в мудрости некоторым взрослым. Так почему же тогда? Я совсем запуталась и устала разбираться в этой головоломке. Пусть женится. Пусть перестанет вмешиваться в мою жизнь. Пусть сам живёт, как умеет…

— Ты пропустила обед. — В кабинет заглядывает Ксюшка, прервав мои мрачные раздумья.

Я в очередной раз ёрзаю на стуле, списав своё абсолютно нерабочее настроение на мокрую юбку. Отвечаю со вздохом:

— Не хочется.

— А пирожные? — лукаво интересуется она, шелестя бумажным пакетом из кондитерской.

— И пирожных не хочется.

Не обратив внимания на отказ, подруга входит в кабинет. Ставит пакет на стол поверх документов. Достаёт блюдца и кружки. Интересуется с тревогой:

— Ты что, заболела?

— Ага, как и ты, — не выдержав, я усмехаюсь и, чтобы не объяснять подробностей, перевожу тему: — Как с Крапивиным?

Когда я в воскресенье приезжала к отцу, Ксюшкиной машины во дворе не было и я сделала вывод, что отношения подруги с Кириллом наладились. Выкладывая чизкейки на блюдце, Полуянова подтверждает догадку:

— Хорошо. Я часто ночую у Кира, но он просит совсем переехать.

— Переезжай.

«Если Ксенька переедет к Крапивину, выйдет за него замуж и нарожает папе с Полиной Сергеевной внуков, они наконец отцепятся от Савки», — эгоистично рассуждаю я.

Не подозревая о моих коварных планах, подруга без просьб наливает кофе и на какое-то время шум работающей кофемашины заглушает ливень на улице. Потом в тишине позвякивают друг о друга кружки, пока Ксенька несёт их к столу, а дождь за окном снова начинает шептать свои мелодии.

— Переживаешь из-за Князева? — любопытствует она, усаживаясь напротив.

— Ещё чего.

От кофейной чашки поднимается вверх белый пар и я, не удержавшись, осторожно отпиваю глоток. Ксенька с грустной улыбкой качает головой давая понять, что обмануть её не удалось. Но я не то чтобы очень старалась.

— Он пригласил меня на свадьбу в субботу, — признаётся Полуянова, ковыряя чайной ложкой пирожное. — И Кира. И Шумиловых.

То, что через три дня мои друзья будут поздравлять Лиса с бракосочетанием, пить шампанское за молодоженов и кричать «горько» на мгновение заставляет меня перестать дышать. При этом обвинить их в предательстве я не могу. Винить вообще некого, кроме себя самой. Это ощущается так, как будто сердце пилят тупой ржавой пилой, но я не подаю виду. Даже получается выдавить улыбку и пошутить:

— Он, наверное, и меня бы пригласил, если бы не был заблокирован.

Отломив от чизкейка кусочек, я так и не могу заставить себя его съесть. Слаще поцелуев в Князевым ни одно пирожное не будет. Повертев в руках ложку, отодвигаю блюдце. Знаю, что подруга никогда не откажет себе в добавке.

— Вы поссорились на ужине? — пытается угадать Полуянова, с готовностью придвигая моё пирожное к себе.

— Мы и не мирились.

Я не рассказывала Ксеньке ни о том, каким оригинальным получилось наше с Князевым прощание с руинами музыкалки, ни о том, что произошло после. А результатом гала-ужина назвала лишь то, что чуть было не вмазала Невзорову. Сама не могу понять причины такой скрытности, но может это и к лучшему. У Ксеньки лицо с субтитрами, а в субботу ей встречаться с Князевской невестой. Пусть то, что было между мной и Лисом останется тайной. Дня всех. Через какое-то время боль утихнет, а я смирюсь. Останутся лишь воспоминания.

Мы допиваем кофе в тишине, а когда пирожных на блюдцах не остаётся, Полуянова уходит в свой кабинет, оставив меня в одиночестве. Рабочий день проходит, как день сурка — монотонно и бессобытийно. Я засиживаюсь на работе до вечера, а потом, выяснив у Полины Сергеевны, что папа всё-таки повёз Савку на тренировку, мчусь туда же.

Ливень успел превратиться в мерзкую туманную морось и от перепада температур в машине запотевают стекла. Это не мешает разглядеть у школы папин джип и дерзко припарковать свой "Харриер" нос к носу с ним. Вместо приветствия слеплю фарами дальнего света. Выхожу на улицу, но поскольку зонта в машине нет, приходится пересесть к отцу на переднее пассажирское.

— Ты случайно не хочешь покрасить свою машину? — интересуется папа, разглядывая капот "Харриера".

Его — перфекциониста до мозга костей, нервирует слово на букву «су» на моем капоте и высказывать недовольство он предпочитает именно мне, как будто именно я его написала. Нервировать папу сейчас мне даже нравится, поэтому о том, что Пашка обещал завтра освободить место в боксе, я сообщать не собираюсь. Игнорируя вопрос, озвучиваю:

— Я хочу забрать своего сына домой, пап.

Он вздыхает. Три дня препирательств вымотали и его тоже. Вместо того, чтобы спорить, он просит:

— Поехали с нами. — Тон у отца непривычно мирный. В подтверждение капитуляции он добавляет: — Обстоятельства исключительные и я даже не буду против твоего кота, обещаю.

— Дело не в коте.

Понятливо хмыкнув, он кивает:

— Конечно, не в коте. Дело в Князеве. Отказываясь переезжать ко мне ему назло, ты подвергаешь себя опасности.

Из-за пасмурной погоды сумерки опускаются на город раньше обычного. Припозднившиеся прохожие бегут по домам, прячась под разноцветными зонтами. Огни фонарей отражаются в лужах, как в зеркалах. Дворники бесшумно скользят по лобовому стеклу, а запах мокрой земли и листьев успел пробраться в салон. Я сжимаю пальцы в кулак — сдерживаюсь, чтобы не сказать лишнего:

— Не хочу о нём говорить. И я сама не прочь найти Шестакова, чтобы доходчиво объяснить, насколько сильно на него зла, пап. Так что, если Тим вдруг объявится на пороге моей квартиры — буду только рада.

Папа разочарованно качает головой. Он ведь столько лет меня знает. Я из тех, кто вместо того, чтобы сдаться, идёт напролом. До конца, каким бы этот конец ни оказался.

— Не недооценивай его, Ниса. Однажды ваша встреча уже закончилась для тебя переломом.

— А ты — не переоценивай, — самоуверенно усмехаюсь я. — Для него та встреча закончилась сотрясением.

— Да. И благодаря кому? — легко парирует он.

Папа ведь тоже прекрасно помнит финал новогоднего бала в одиннадцатом классе. И хотя он прав, я не собираюсь это признавать. Просто резко и холодно бросаю:

— Хватит.

К счастью, на крыльцо уже высыпали маленькие каратисты — радостные после закончившейся тренировки. До сих пор помню это ощущение приятной лёгкости в усталых мышцах, запах макивар и татами, команды сэмпая, эхом отскакивающие от стен спортзала. Я скучаю по тем временам. Жизнь была гораздо проще и понятней. Будущее казалось неопределенным, но обязательно хорошим, а Тим ждал меня после тренировок, чтобы вместе пойти домой.

Савка направляется к папиной машине, размахивая рюкзаком. На нём новый желтый плащ с утятами и сапоги в цвет. То, как сын несётся в нашу сторону по лужам заставляет меня смягчиться. Представив, как они с папой выбирали эти обновки в магазине — я не могу сдержать улыбки. Всё-таки, у меня отличный отец, а у Савки — дед. Подбежав к машине и обнаружив рядом "Харриер", сын недоумевает, не зная, куда идти.

Я выхожу из машины и обнимаю его — костюм всё равно так толком и не высох. Целую его в кончик носа, выглядывающий из-под края желтого капюшона.

— Слушайся дедушку, — со вздохом произношу я. — И звони почаще, ладно?

— Ладно, мам. — Он кивает. — А ты?

Что-то внутри вздрагивает от этого короткого и простого вопроса. Я на секунду начинаю сомневаться. Может и правда забрать кота, и поехать к папе? Полина, наверное, на ужин что-нибудь вкусное приготовила, а на их большой кухне сейчас тепло и уютно.

— А я приеду на выходных, — обещаю я, отмахнувшись от идеи капитулировать.

Папа хмурится, а усаживая Савелия на заднее сиденье машины, ворчит:

— Мое предложение в силе, если передумаешь.

Киваю, чтобы не давать новых обещаний, а когда папа с Савкой уезжают, не спешу садиться в машину и долго смотрю вслед, как исчезают из виду красные огоньки задних фар. Андрей Владимирович ждёт на школьном крыльце, пока оставшихся воспитанников заберут родители. Это со старшей группой он не церемонится, а малыши еще не самостоятельные, их приходится передавать из рук в руки. Вместо того, чтобы ехать домой, я шагаю к крыльцу.

— Слышал про Тимура, — мрачно произносит сэмпай, а потом, не выдержав, спрашивает: — Неужели всё и правда так серьёзно?

Он стольких учеников выпустил. Пропустил через себя, отдал частичку души. И теперь переживает за каждого, хоть и старается не показывать. Не представляю, каково это. С одним-то ребенком справиться — та ещё задача, а Андрей Викторович вырастил больше сотни. По-настоящему воспитал, оставив в судьбе каждого отчётливый след.

— Это же Тим. Несерьёзность — его второе имя. — Я пожимаю плечами. Слухов вокруг этого дела сейчас много, не знаю какие именно дошли до сэмпая и не уверена, что хочу знать. А успокоить хочу. — Он справится. И я тоже справлюсь. Остальное — адвокатская тайна.

Дождь снова припустил. Тяжелые капли стучат по козырьку и гремят в водостоках. Но на крыльце сухо и спокойно. Я ведь всё это время была как натянутая струна, а сейчас позволяю себе расслабленно прислониться к побеленной колонне, ничуть не заботясь о том, что на влажной ткани костюма наверняка останется след. Андрей Владимирович не собирается ничего у меня выпытывать, просто тихо говорит:

— Будь осторожна.

— Буду, — так же тихо отвечаю я.

Скажи это кто другой, я стала бы агрессировать и злиться, но сэмпай относится к той категории людей, злиться на которых не получается. От него веет такой железобетонной уверенностью, что даже я проникаюсь. Последнего воспитанника секции забирает мама, уводя к машине под большим зонтом, а мы остаёмся на крыльце вдвоём. Смотрим на дождь.

— Я до сих пор не понимаю, почему вы с Шестаковым сдружились когда-то, — произносит Андрей Владимирович, плотнее запахивая куртку доги.

— Мне всегда казалось, что мы одинаковые. Тим до сих пор так думает.

Он ведь сам мне об этом говорил. Мы с ним — те, в чьих стаканах вода полностью тёмная. Антагонисты. Чёрные фигуры шахмат. Но тренер, поджав губы, качает головой:

— Вы совершенно разные Ниса. В последний школьный год это стало особенно заметно. Столько лет ты подстраивалась под хулиганов и двоечников, а в одиннадцатом классе изменилась.

Изменилась, но он вряд ли понимает, чем были вызваны те перемены. Влюбленностью в рыжего веснушчатого ботаника, которому мне так отчаянно хотелось соответствовать. Стать лучше, чем есть. Сменить цвет. Но, наверное, люди не меняются. Отчего-то для меня важно, чтобы сэмпай не обманывался на мой счёт, и я честно признаюсь:

— Тогда, в одиннадцатом классе, я тоже подстроилась.

Небо над школой разрезает яркая молния. Она бросает на лицо Андрея Владимировича холодные голубоватые блики. Его мнение мне важно. Важно, чтобы после сказанного мной тренер не стал думать обо мне хуже. Он усмехается:

— Нет, Ниса. — Одновременно с этими словами по небу прокатывается грозовой раскат. Капли дождя такие огромные, что, падая в лужи, взрывают их и разлетаются в разные стороны: — То, как ты попросила позволить Тиму тренироваться. То, как убедила меня устроить между вами реванш. То, как в честном бою доказала, что сильнее его. Тогда ты была настоящей. Поверь, со стороны такие вещи заметнее.

Пусть так. Но всё это в прошлом. И сейчас я такая, как есть.

Асфальт блестит под желтым светом фонарей, словно покрыт лаком. Влажные волосы липнут ко лбу, а рубашка — к телу. Луж так много, что шагая к машине, я не пытаюсь их обходить — вода всё равно уже хлюпает в туфлях. Когда-то я доказала Шестакову, что я сильней, победила. Но он считает, что игра не закончена. Какой конец ему нужен?

Тим задумал реванш, только на этот раз мне не известны ни дата, ни время, ни место, ни правила. Вот только это нисколечко не мешает огоньку предвкушения разгореться в груди.