34. Записка

27 июня, пятница

Я просыпаюсь от тихого шелеста дверного замка. Сон сразу улетучивается. Сама не поняла, как задремала в ожидании Семенова. Когда я в последний раз смотрела на мигающий в темноте электронный циферблат, было одиннадцать сорок пять. Сейчас время приближается к пяти утра, а за окнами уже растворяет темноту серый рассвет.

Подскочив с дивана, в несколько шагов оказываюсь в прихожей и застаю Костю устало стягивающим туфли. Молчу, не зная, что сказать. Он выглядит измождённым. Ночь, кажется, выдалась неспокойной.

— Не спишь, — почти безэмоционально констатирует Семенов по пути в кухню.

— Не сплю, — согласно киваю я, наблюдая за ним. — Может, хочешь перекусить? Я приготовлю.

Совместный завтрак мог бы помочь разговорить его и выяснить подробности ночных приключений. Обычно я слушаю Костины рассказы о работе без энтузиазма, но сейчас чувствую — это как-то связано со мной. Я ведь за ночь столько возможных вариантов напридумывала. Даже Князеву чуть не позвонила, чтобы удостовериться в том, что он в порядке, но вовремя отказалась от этой идеи. У Лиса свадьба завтра. Чем я объясню беспокойство о нём, если трубку случайно возьмёт его невеста?

— Нет, завтракать не хочу, — разбивает мои надежды Костя. Он наливает в стакан холодную воду прямо из крана и жадно пьёт. — Хочу только спать.

Выглядит он при этом и правда так, словно вот-вот уснёт стоя. Хочется его пожалеть, а не доставать вопросами. Я тоже наливаю себе воды, только из чайника, а когда, допив, вхожу в гостиную, Костя уже занимает мое место на диване, не потрудившись ни добраться до спальни, ни раздеться. Он блаженно вытянулся, закинув не поместившиеся ступни на подлокотник и прикрыл веки.

— Можешь разбудить в десять? У меня в обед важные ОРМ[52], — сонно просит Семенов, когда укрываю его принесенным из спальни пледом.

Вчера я примеряла на себя возможную семейную жизнь с этим мужчиной. Это — её обратная сторона. Тревожные звонки и ночные выезды случались бы гораздо чаще уютных ужинов. Ему такая жизнь нравится. Мне — нет. Для того, чтобы терпеть такое, нужно очень сильно любить. И я, пожалуй, даже люблю Костю, как близкого друга или старшего брата, но этого недостаточно.

Рассветные лучи падают на его лицо. Семенов ведь очень похож на Тима. Те же светлые волосы и правильные черты лица, одинаково-пронзительный взгляд синих глаз. У них даже костяшки на пальцах одинаково сбиты. Костя и Тимур — как две стороны одной медали. Похожие внешне и абсолютно противоположные внутренне. Один — закоренелый антагонист, а другой — супергерой, ежедневно спасающий мир. Кажется очевидным выбирать именно из них, но моё сердце выбрало третьего. Абсолютно непохожего, неподходящего и теперь чужого.

Несмотря на то, что глаза у Семёнова закрыты, а на сон всего несколько часов, вижу — он не спит. Напряжены не поместившиеся под плед плечи, а на лбу между нахмуренных бровей четко обозначились две вертикальные полосы. У Князева тоже так, когда он работает — только полоса одна. Всё же, Елисей чуть помладше, да и профессия у него не такая нервная. И Семёнов сейчас тоже всё ещё работает. Мысленно пишет протоколы и рапорты, читает сводки и докладные записки.

Сажусь в изголовье. В тишине осторожно разглаживаю морщинку между Костиных бровей указательным пальцем, но лоб остаётся нахмуренным. Кладу ладони на его плечи, сжимаю пальцы, бережно массируя. Не уверена, что наши нынешние отношения допускают такое, но поскольку Семёнов не отталкивает и не возмущается — продолжаю. Я ведь тоже беспокоюсь о нём по-своему. Поэтому и касаться его могу, не ощущая нарушения личных границ.

Для Семенова любовь — это его работа: перестрелки, погони, явки с повинной и звон наручников. Это неправильно. Он заслужил другую любовь. Настоящую. Такую, которую никакой работой заменить невозможно. И заслужил ту, что сможет дать ему такие чувства. Не меня.

Под тканью рубашки, которую Костя не снял, перекатываются упругие мышцы. Он постепенно расслабляется. Дыхание выравнивается, черты лица становятся мягче. Я даже успеваю подумать, что Семенов уснул, но он тихо, почти не размыкая губ, произносит:

— Пообещай, что не станешь сама искать Шестакова, Ниса.

— А почему ты решил, что я стану его искать? — шепотом интересуюсь я, продолжая массировать его плечи.

Кто бы мог подумать, что именно сейчас, на грани сна и яви, Костя станет таким разговорчивым.

— Князев сказал, — сонно бормочет он. — Попросил сегодня за тобой присмотреть.

Сдержать волну негодования от того, что эти двое снова плетут интриги за моей спиной, получается с трудом. Но, понимая, что, закатив скандал я, во-первых, не дам Косте поспать, а во-вторых, ничего не узнаю, недовольно ворчу:

— Вот сам бы и смотрел, если ему надо.

— Сам он не может, — объясняет Семенов в полудрёме. — Ему уехать нужно.

За те несколько дней, что мы с Лисом не виделись, я одновременно и ужасно соскучилась и запретила себе интересоваться его жизнью. Не знала ведь ничего столько лет и жила спокойно. Но вопрос вырывается сам собой:

— Куда?

— В аэропорт.

Я сжимаю Костино плечо сильнее необходимого, и он вздрагивает. Но у меня нет сил извиняться. Значит, его невеста прилетает только сегодня? За день до свадьбы? Кто так делает вообще? Мне даже немного обидно за Князева становится. Она ведь на него всю предсвадебную подготовку взвалила! Помню, как это муторно.

— А почему Елисей решил, что я стану искать Шестакова? — спрашиваю я, успев прийти в себя после предыдущего ответа.

Семенов молчит. Я даже снова решаю, что он уснул — замерли светлые ресницы, грудная клетка под пледом поднимается и опускается мерно и ровно. Костя не отвечает достаточно долго, а потом всё же произносит:

— Константиновскую вчера вечером нашли с черепно-мозговой травмой.

Резкий и рваный вдох вырывается из груди. Среди всех жутких версий, обдуманных мной вечером, этой не было.

— Тим? — Голос внезапно становится высоким и ломким — я ведь еще от новости о прилёте невесты Князева не отошла, а тут это.

Отчаяние взрывается внутри, колет под рёбрами. Ну конечно же это Шестаков. Некому больше.

— Не знаю. Она в больнице и без сознания, но жива, — успокаивает Костя. Не открывая глаз, он накрывает мою ладонь на плече своей. Добавляет тихо: —Не ищи его, Ниса. Пообещай мне. Пожалуйста.

Знаю ведь, что пока не пообещаю — не уснёт, поэтому даю Семёнову слово, что искать Шестакова не стану. Для тех, кто привык выполнять сказанное, обещания — хуже наручников. Но не для Тима, как оказалось. Просидев рядом с Костей почти целый час, я осторожно убираю свои ладони с его плеч и ухожу в кухню. Состояние такое, что хочется расплакаться.

Да, я не стану искать Шестакова, но что-то подсказывает, что Тимур сам станет искать меня. Потому что у нашего реванша, или эндшпиля нет правил. Как в войне. Пусть так. Пусть он найдёт. Мне есть что ему сказать.

Допив остывший чай, готовлю омлет, чтобы Костя мог позавтракать, когда проснётся и завожу его будильник на десять. Самой мне кусок в горло не лезет. Сжимаю кулаки и стискиваю зубы, чтобы не плакать. Спустя час, вызываю такси и сбегаю из квартиры Семёнова с тихим щелчком прикрыв за собой дверь.

Город ещё не проснулся толком. Машин и прохожих вокруг совсем немного. Сонные, они ползут по своим делам, как гусеницы, за которыми так любит наблюдать Савка. Погода снова пасмурная и прохладная. Тучи комкуются в огромные свинцовые горы и подгоняемые ветром плывут по мрачному небу.

— Мя-я-яу! — орёт Арт, едва я подхожу к двери и продолжает орать, пока ищу в сумке ключ и в конце концов открываю.

Еда у него есть. Кот просто недоволен тем, что я не ночевала дома. Убедившись, что блудная хозяйка вернулась, он, нервно подергивая хвостом отправляется в ванную и принимается громко скрести в лотке.

Несмотря на его демарши, дома я задерживаюсь ненадолго. Первым делом переодеваюсь в юбку, блузку и туфли — это очень дисциплинирует. Как-будто доспехи надела. Одно дело, когда плачет худенькая девушка в джинсах и футболке, другое — уверенная в себе женщина в деловом костюме. Второй плакать несолидно — у неё репутация, сила и уверенность в себе. Мне сегодня нужно именно это. На всякий случай, чтобы наверняка не расклеиться, я даже делаю макияж. И снова вызываю такси, потому что до больницы пешком слишком далеко, а в автобусе я, с тех пор как заимела собственную машину, не ездила.

Одна из прелестей жизни в маленьком городке в том, что некоторые учреждения существуют в единственном экземпляре. Отделение хирургии, например, или реанимация. Поэтому не приходится долго искать место, в которое вчера отвезли Ирку. Вспомнив, что на мне вообще-то броня, я вхожу в больницу с гордо поднятой головой и видом женщины, привыкшей, что перед ней открываются все двери.

Это срабатывает на проходной. Меня даже провожают на нужный этаж, но на этом везение заканчивается, потому что в коридоре у реанимации я вижу сначала знакомого мальчика с пустым взглядом, а потом женщину, держащую его за руку. Она выглядит старше из-за потрёпанной одежды, сгорбленных плеч и печального выражения лица. При взгляде на них обоих я тоже непроизвольно горблюсь — ответственность за то, что Ирка оказалась здесь, слишком тяжелая ноша.

— Давно вы здесь? — интересуюсь я, коротко поздоровавшись.

— С утра, — мать Коси пожимает плечами. — Как позвонили, да сказали. Сначала за Севой рванула, он ведь дома всю ночь просидел… Ирка-то в магазин вечером шла…

Набора рваных фраз хватает, чтобы оценить ужас произошедшего и представить слепого мальчика, просидевшего всю ночь в одиночестве в ожидании матери, которая ушла в магазин и не вернулась. Когда я смотрю в его покрасневшие глаза с невидящим взглядом, вина становится такой тяжелой, что приходится сесть рядом с Иркиной матерью и Севой, просто, чтобы устоять на ногах.

Спрашиваю неуверенно:

— Что врачи говорят?

— Говорят, выживет. Но оправится ли после трепанации — пятьдесят на пятьдесят. Это ведь голова, мозг, тут не предскажешь…

Понимающе киваю и никак не могу найти подходящих слов. В силу своей профессии я сталкивалась с такими случаями. После черепно-мозговой травмы легко остаться прикованным к постели овощем. Блин-малин. Нельзя Косе так. Никак нельзя.

Собеседница с досадой бормочет:

— Говорил же ей прокурор заявление на защиту написать, а она дурочка — отказалась. А вы Ире кто?

— Знакомая, — говорю я, но тут же поправляю себя: — Подруга. Мы учились вместе. Аниса Романова, может помните?

Но она качает головой, тут же потеряв ко мне интерес. Вряд ли Кося когда-нибудь рассказывала матери обо мне. Во время учебы у нас были странные отношения. Сначала соперничество за титул черной королевы, а потом — неприкрытая вражда. И всё же, прежде чем уйти, я выгребаю всю имеющуюся в кошельке наличку и отдаю Иркиной матери. Вчера как раз получила оплату по одному из соглашений и не жалея отдаю без остатка, в надежде, что так груз вины станет легче. Вместе с деньгами даю свою визитку с просьбой позвонить, когда Ирка очнётся. Не знаю, что скажу ей и помогут ли слова, но встретиться лицом к лицу и поговорить нам в любом случае придётся.

На работу иду пешком чтобы немного проветрить голову и отвлечься. В груди болит от отчаяния. Кажется, неприятности навалились со всех сторон, облепив меня рассерженными пчелами. Каждая — назойливо жужжит и больно жалит. Фемида. Тим. Князев. Свадьба. Кося… Блин-малин. От такого роя не отбиться. Я и не пытаюсь.

В офис поднимаюсь совсем разбитой. Рассеянно кивнув Алисе, направляюсь в кабинет:

— Чекменев приезжал, — торопливо докладывает секретарь мне вслед, — Акты подписал.

— Хорошо, — бросаю я не оборачиваясь.

Потому что на самом деле нифига не хорошо. Плохо. Я ведь и не подозревала раньше, что мой мир может оказаться таким хрупким и неустойчивым. Прогулка совершенно не помогла. Наоборот, оставшись наедине с собственными мыслями, я накрутила себя до такой степени, что голова разболелась. Если Ирка, очнувшись, не сможет жить полноценно, как раньше, мне нужно будет заботиться о её ребенке. А я о своём-то забочусь с трудом. И о себе — тоже не очень. Заботиться вообще, кажется — не моё. Моё — губить и рушить.

— Романова, признавайся, чем тебя мои чизкейки не устраивали? — возмущенно заявляет Ксюшка, без стука вломившись в кабинет, но заметив меня, тушуется: — Бли-и-ин, Ниса, у тебя всё в порядке?

А ведь я даже не плачу. Просто вокруг витает флёр такой концентрированной безнадёжности, что без лишних слов понятно: близко лучше не подходить — зацепит.

— В порядке, — отзываюсь я, но глухой и мрачный тон моментально опровергает сказанное, поэтому приходится откашляться и добавить: — Меня устраивали твои чизкейки.

— Значит, эти не ты заказала? Мы же всегда в Усладе брали, а эти — из Кондиса. — Полуянова ставит на стол фирменный пакет лучшей городской кондитерской. — Доставкой на твоё имя привезли…

Заглянув в пакет, я действительно обнаруживаю там коробку с чизкейками, причём моими любимыми — чёрно-белыми, с Орео. После всех сегодняшних волнений первой мыслью мелькает подозрение, что это Тим решил меня отравить. Ведь когда правил нет, неизвестно, чего от него ожидать. Но из-под коробки выглядывает край небольшой открытки.

— Налей, пожалуйста, кофе, — прошу я, а когда она, хмыкнув, отворачивается и идёт к кофемашине, заглядываю в открытку. Добавляю с печальной улыбкой: — Да, это я заказала.

Потому что пирожные точно не от Тима. Слишком знакомый почерк — ровный, красивый, угловатый. У меня нет сомнений в том, что доставку заказал тот, у кого я в одиннадцатом классе списывала на самостоятельных и контрольных. Записки он тоже писал мне этим же почерком. А сколько раз я заглядывала в его тетради в поисках правильных ответов — не сосчитать.

Но когда Ксенька возвращается за стол с двумя кружками кофе, открытка уже скрылась между страниц ежедневника. С каждым днём тайн от подруги становится всё больше. Вместе с чувством вины и ответственностью за случившееся с Иркой они становятся непосильным грузом. Я вздыхаю и, открыв коробку, раскладываю чизкейки по блюдцам. Их два — для меня и для Ксюши. В этом весь Князев. Он специально заехал в кондитерскую перед поездкой в аэропорт, потому что слишком хорошо меня знает. А еще потому, что в отличие от меняон умеет заботиться.

— Ты из-за свадьбы такая? — понимающе вздыхает Полуянова, принимаясь за своё пирожное и я киваю.

Из-за свадьбы в том числе. Она — как эпицентр всего. Отправная точка, после которой моя жизнь покатилась под откос. Ведь именно с приезда Лиса и новости о свадьбе всё началось. И такое ощущение, что с ней всё закончится. По крайней мере, для меня. Князев знает ответы на все вопросы. Может он скажет, как мне жить после того, как он женится? И нужно ли?

Кофе мы с Ксенькой допиваем молча. Она чувствует, что меня сейчас лучше не трогать, но когда подруга тянется за недоеденной половинкой моего чизкейка, я качаю головой и придвигаю блюдце к себе. Полуянова удивлённо поднимает брови, но вопросов не задаёт, Я всегда ем только половину — целого пирожного мне многовато. Но в этот раз — не могу отказаться. Его ведь Лис прислал. Для меня.

Когда кто-то знает, что тебе понравится, создается ощущение, что он всегда о тебе помнил. Он правда помнил, я не сомневаюсь. Хорошо, что невесте Князева неизвестно о том, чем оказался чреват её затянувшийся переезд. Если бы она с самого начала приехала с ним и была рядом — ничего из того, что произошло между нами не случилось бы, я уверена. Сегодня вечером она уже будет в городе, ознаменовав момент, когда между мной и Лисом всё будет кончено. Поэтому я доедаю пирожное, несмотря на лёгкую тошноту.

А едва Ксенька, попрощавшись со мной сочувственным взглядом уходит к себе, на моём столе звонит телефон. Номер незнакомый, но я уже знаю кто это. Чувствую интуитивно, ещё до того, как их трубки раздаётся холодно-самодовольное:

— Здравствуй, Ниса.

Мурашки пробегают по рукам от запястий к предплечьям. Неприятные. Такие появляются, когда смотришь фильм ужасов и уже знаешь, что беспечную героиню за дверью ждёт монстр с открытой клыкастой пастью. Но я не боюсь.

— Тимур. — В моём голосе сталь и лёд. — Хочется просочиться в трубку и придушить Шестакова голыми руками. Сейчас я сама — тот самый клыкастый монстр и ещё неизвестно кто из нас кого загрызёт. — Ты заставил себя ждать.

— Неужели соскучилась? — обманчиво-мягко усмехается он, а я, не скрывая сарказма отвечаю:

— Не представляешь себе насколько. — Наш диалог напоминает компьютерную игру в сапёра: один неверный шаг — и с громким «бабах» всё рухнет. Но я не могу позволить Тимуру снова сбежать и томить меня неопределенностью. Коротко замечаю: — Ты не выполнил обещание.

— Разве? — смеётся Тим, но прекрасно понимает о чём я. — Лично я Косю и пальцем не тронул.

Разве есть разница, что тронули её не пальцем, а тупым и твердым предметом? Да и удар вполне мог нанести не сам Тимур, а кто-то другой, по его указке. Мне не важны детали. Шестаков ведь только что косвенно подтвердил собственную причастность. Произношу, чётко выговаривая каждое слово:

— А я жалею, что выполнила своё.

Тим молчит. Услышанное ему не нравится. Мне даже начинает казаться, что наш диалог зашел в тупик, но внезапно Шестаков заявляет:

— Не жалей. И если действительно скучаешь, легко догадаешься о том, где меня найти.

Теперь молчу я. Потому что одна догадка у меня действительно имеется. Он ведь даже дал подсказку во время нашей последней встречи, а я поняла её только сейчас. Приняв молчание за согласие, Тимур предупреждает:

— Если приведешь с собой ментов — мы не увидимся. До встречи, Ниса.

Шестаков кладёт трубку, будучи абсолютно уверенным в том, что я приду. А я задумчиво верчу в руках открытку из кондитерской. Там всего одно предложение. Короткое, но подтверждающее тот факт, что Лис ни секунды не сомневался, что из-под присмотра Семёнова я сбегу.

«Пожалуйста, не делай глупостей, Ниса-киса».

Если бы я была Алисой из страны чудес, я съела бы пирожное и не сделала глупостей. Но я не Алиса. Я — Аниса. Поэтому я минуту нервно постукиваю пальцами по столешнице, а потом встаю и выхожу из кабинета, оставив открытку с запиской на столе.