35. Реванш

27 июня, пятница

По пути к выходу из офиса Фемиды, я прошу Ксеньку:

— Подмени меня пожалуйста в пять на очной ставке в полиции.

— А ты куда? — Подруга с сомнением клонит голову, пытаясь разобраться, что со мной не так.

Она точно поняла бы, если бы в последние пару недель я делилась с ней деталями личной жизни. Если бы рассказала о том, что произошло между мной и Князевым на крыше. И о том, что случилось после. Полуянова без труда узнала бы во мне сейчас ту самую хулиганку с вечно мрачным взглядом, которая когда-то была её злейшим врагом. Заметила бы, что эта хулиганка что-то задумала. Но я оставила случившееся в секрете и теперь всеми силами демонстрирую невозмутимость:

— Голова болит. Домой поеду, отлежусь.

— Давай отвезу тебя, — предлагает она.

— Не нужно, — торопливо отказываюсь я, потому что на самом деле собралась совсем не домой. — Такси подъедет через семь минут. Как раз спущусь. Свежим воздухом подышу.

— Ну подыши, — соглашается Ксенька, но я спиной ощущаю её обеспокоенный взгляд, пока за мной не захлопывается дверь офиса.

Дышать, на самом деле, нечем. Воздух влажный и душный. В нём смешались запахи скошенной травы, выхлопных газов и горячего асфальта. Но мне нет до них дела. Потому что после разговора с Тимуром, меня поглотили воодушевление и азарт, которых я давно не испытывала. Ведь я точно знаю где Шестаков.

Предупреждение о том, что не стоит приводить с собой полицейских было излишним. Я ведь тоже не хочу, чтобы нам кто-нибудь помешал. Этот реванш — только наш. Незачем приглашать болельщиков или секундантов. Лис хотел, чтобы я стала прежней — я стала. Прежняя Ниса никогда не оставляла удар без ответа. Поэтому сейчас я найду Тима хотя бы даже просто для того, чтобы хорошенько вломить ему за всё те проблемы, что обрушились на меня по его вине. За Ирку. За Севу. За Фемиду.

Поэтому пока я сижу на заднем сиденье такси, сердце бьётся как ненормальное — прыгает в груди, доставая до самого горла. Натянулись парашютными стропами мышцы. Предвкушение надвигающейся драки покалывает кожу за ушами. За столько лет я успела забыть, каково это.

— Вам… сюда? — переспрашивает таксист, останавливаясь у развалин старой музыкалки, обнесённых ржавой от времени сеткой-рабицей.

— Сюда. — Я уверенно киваю и подаю ему деньги. — Сдачи не нужно.

— Вас подождать может?

— Нет, спасибо.

Выхожу из такси. Жду, пока машина отъедет на достаточное расстояние, но туда, к развалинам, отчего-то не тороплюсь. В последнее время я появлялась здесь исключительно ночью, а сейчас, при дневном свете, ощущаю, насколько сильно старую музыкалку потрепало время. Часть полуразрушенной южной стены заросла плющом. Трава стала такой высокой, что точно достанет мне до пояса. Серые тучи сконцентрировались над руинами так, словно собрались пролить дождь локально, только над ними, не намочив лишнего.

Но изменилось не только это. Теперь окна первого этажа наглухо заколочены старыми досками — школа прячет свои тайны от посторонних глаз. Часть тайн — общие. Её, мои и Лиса. Уверена — это он распорядился оградить потенциально опасный объект от посторонних. Только я ведь не посторонняя. И он. И, как оказалось, Тим.

В нашу последнюю встречу, Шестаков сказал, что знает о нас с Елисеем. Ему известно о том, что мы совсем не чужие друг другу, несмотря на разлуку и приближающуюся свадьбу. Не знаю откуда, но он даже о том, что произошло между мной и Князевым на крыше осведомлён. Тот факт, что Тимур сталкерил нас обоих из изолятора должен заставить меня его бояться, но вместо страха во мне кипит ярость.

Поэтому я отгоняю подальше все, связанные с музыкалкой романтические флешбеки и решительно протискиваюсь в дыру забора. За ней — если знать где идти — утоптанная тропинка. К счастью, я знаю. Каблуки туфель проваливаются во влажную землю, укрытую прошлогодней листвой. Возможно, стоило надеть что-то поудобнее, но гнев ослепляет меня, не давая думать ни о чём, кроме цели. Застилает глаза. Делает беспечно-неосторожной, но он же придаёт сил.

Главный вход давно обрушен и через него не пройти, зато запасной не только не забит досками, а даже обзавёлся новой дверью. Усмехаюсь. Значит я не ошиблась. Приятно, когда тебя так встречают. Тим разве что в фанфары не дует и ковровую дорожку не стелет, заманивая меня в свою ловушку. Что же он запланировал? Отправить меня в реанимацию с черепно-мозговой травмой, как Константиновскую? Вспомнив о том, что сын Ирки всю ночь плакал в темноте, дожидаясь возвращения матери, а сама она до сих пор не пришла в себя, я решительно дёргаю дверную ручку. Ещё никогда, совершая грандиознейшую ошибку, я не ощущала себя настолько правой.

Шагнув в полумрак, прикрываю веки, надеясь вдохнуть привычный запах пыли и сырости, но сегодня его глушит другой — резкое, техническое и едкое амбре бензина или керосина. А ещё — табачного дыма.

— Не представлял, что ты соскучилась настолько сильно, — усмехается Тимур. Это в его пальцах тлеет и подмигивает красноватым огоньком зажженная сигарета.

Солнечные лучи, проникающе сквозь щели в досках, хорошо его освещают. В полосах серого света оказываются светлые волосы — успевшие немного отрасти за неделю на свободе, кривоватую улыбку и взгляд — совершенно сумасшедший.

Шестаков тоже такой как раньше — отчаянный и полубезумный. Мы оба такие. Два зверя, загнанные в ловушку обстоятельствами. Сэмпай был не прав. В нас масса различий, но и схожести достаточно. Поэтому я даю ему шанс всё исправить:

— Зачем ты так поступил, Тим? Зачем сбежал? Зачем отправил Косю в реанимацию?

Он затягивается сигаретой. Долго-долго. Я и не подозревала, что у того, кто начал курить в начальной школе, могут быть такие крепкие лёгкие. Выдохнув дым густым, светло-серым облаком, Шестаков с демонстративной печалью произносит:

— А это ты виновата. Всё ведь должно было быть иначе. Узнав о том, что Князев женится, ты ведь должна была разозлиться, разве нет? — Эмоции Тима резко меняются и через секунду голос звенит от ярости: — Должна была понять, что тебе нужен я, а не он! А ты нужна мне!

Не собираюсь вестись на его провокации. Вместо этого мрачно отмечаю:

— Честность, совесть и психиатр нужны тебе гораздо больше, Тим.

Вижу, как его глаза только что сверкнули недовольством. А ведь я тоже зла на него. Просто гораздо лучше себя контролирую. Именно этому нас в своё время учил тренер — управлением эмоциями. Иногда для того, чтобы победить противника, этого достаточно. И я испытываю терпение Тима. А он испытывает моё:

— Ты не такая, как Ирка. Она трусливо бежала от меня, а ты сама примчалась навстречу. Стоило лишь разозлить тебя в должной мере и вот — ты здесь. Но именно эта безбашенность меня всегда к тебе и тянула. — Стёкла хрустят под подошвами кроссовок, когда он медленно движется вокруг меня. Так, словно мы на татами, как когда-то. Словно он ищет во мне слабое место, чтобы нанести удар. — Каждую нашу встречу я ждал, что ты наконец поймёшь, кто из нас по-настоящему твой.

— Ты когда-то уже обманывался по этому поводу, — скрестив руки на груди, дерзко заявляю я. — Ни жизнь, ни время тебя ничему не учат.

Я ведь уже поняла, что шанс Тимуру не нужен, так же, как и Невзорову. Шестаков из тех, кто привык считать, что в мире существует два мнения: их и неправильное. Теперь у нашей встречи остался всего один сценарий. Худший.

— Со стороны чужая глупость виднее, — хмыкает Тим, делая новую затяжку. — И с моей стороны хорошо видна твоя. То, как ты до сих пор бегаешь за Князевым. Как смотришь на него влюблённым взглядом. Как ноги перед ним раздвигаешь, прекрасно зная о его скорой свадьбе. Это жалко и унизительно, Романова.

Наверное, мне стоило бы устыдиться, но мне просто больно. Потому что несмотря на всю неприязнь, которую я сейчас испытываю к Тимуру, я хорошо понимаю — он прав. Нельзя любить Князева. Вообще никак нельзя. Но сердце не подчиняется приказам и плохо поддаётся контролю. Хорошо хоть боль получается заглушить.

— Тогда я тоже возьму на себя труд подсветить твою глупость, раз тебе она незаметна, — зло усмехаюсь я в ответ. И бью его словами в ответ, так же больно, как он только что ударил меня: — Ты ведь мечтаешь о семье. Ищешь хоть кого-то, кто сможет понять тебя и полюбить. Ирка любила. Давно. По-настоящему. Она — единственная, кто всегда слепо верил тебе, но ты предпочёл отправить её на больничную койку. И хорошо хоть туда, а не на кладбище.

Я глубоко и часто дышу, а от запаха бензина начинает мутить. Но кажется, мой удар попал в цель:

— Кося заслужила! — рычит Тимур. — Она первая меня предала!

— Это ты — заслужил! Ты не умеешь ни любить, ни дружить! И нормальной семьи у тебя никогда не будет! Вот что по-настоящему жалко!

Перестав голодным тигром кружить вокруг меня, Шестаков останавливается напротив. Шипит в ярости:

— Как и у тебя.

Как и у меня. Я ведь нужна Тиму для того, чтобы мериться количеством неудач. Чтобы постоянно тыкать носом в нашу схожесть. Но моя семья — это Савка и Арт. Ещё папа. Мама, вечно занятая проектами. Полина Сергевна и Ксенька. Семёнов. И Князев, который сказал, что всегда у меня будет, где бы мы ни оказались и кем бы друг-другу ни стали в итоге. И какой бы жалкой ни была моя вера в эту ложь, я всё равно верю.

— Твой слепой сын всю ночь ждал, пока его мать вернётся. По твоей вине.

Мой голос тихий и обманчиво вкрадчивый, почти шепот. Даже странно, что Тим, отшвырнув в сторону тлеющую сигарету, отвечает на него почти криком:

— Он — не мой сын!

Шестаков ведь не может быть настолько слепым. Он сам себя убедил и сам поверил. Но его слова слишком сильно задели девочку, которой когда-то, после развода родителей, очень не хватало отцовского внимания. Она ведь всё ещё живет внутри меня. Маленькая, но очень бойкая и принципиальная. Она и наносит Тиму удар. Настоящий. Не словами, а крепко сжатым кулаком.

— Он — вылитый ты в детстве! — второй удар, спустя секунду после предыдущего, я наношу локтем. — Один в один, когда мы с тобой познакомились!

Сева ведь действительно похож на него. Шестаков был чуть старше, когда мы впервые встретились в секции карате. У них только взгляды различаются. Тимур с детства был внимательным и ожесточенным, ожидающим от всех негатива. Взгляд Всеволода — пустой и беспомощный. Вспомнив о нём, я пропускаю короткий тычок в рёбра, но тут же отскакиваю, не дав схватить себя за волосы.

Внутри всё дрожит от стойкого ощущения дежавю. Мы снова один на один, как когда-то. Снова бьёмся не на жизнь, а на смерть. И снова я неудобно одета. Только в этот раз рядом нет Князева, чтобы мне помочь.

— Надо же, ты помнишь, как мы познакомились! — Тимур бьёт в плечо, но удар проходит вскользь. — Ты помогла мне завязать пояс, потому что я плохо завязывал узлы. С тех пор у меня такое ощущение, что ты привязала меня к себе.

Обоняние первым ощущает запах гари, а потом уже я боковым зрением замечаю, что от брошенной Тимом сигареты загорелся пол. Старые, давно выцветшие нотные листы. Обрывки книг. Бензин, которым здесь, кажется насквозь пропитано всё вокруг. Отвлекшись, едва успеваю вывернуться из очередной попытки захвата.

— Ты легко отвязал меня, когда вычеркнул из класса и из своей жизни! — рявкаю я, устав от его обвинений. — Когда натравил на меня одноклассников! Когда подставлял, чтобы вызвать агрессию ашек!

Я бью его по голени, а поскольку на ногах всё ещё туфли, удар каблуком получается болезненным. Тим рычит и кривится, но тут же ударяет в ответ. Бок взрывается внезапной и резкой болью, но её тут же глушит адреналин.

— Это Кося с Полуяновой тебя подставили, а не я, но их ты почему-то простила! — выдыхает Тим и бьёт снова — с разворота.

Это хороший удар, технически правильный. Я отлетаю назад на несколько шагов, с трудом удержав равновесие и чудом не валюсь на спину. Лямка сумочки падает с плеча, и я отшвыриваю ее на пол — мешает.

— Они остановились. И каждая из них заслужила прощение. Я ведь и тебя пыталась простить, Тим, но мы с тобой каждый раз возвращаемся к началу! — Закашливаюсь не то от дыма, не то от того, что удар вышиб воздух из лёгких. — Пора уходить отсюда.

Холл первого этажа загорается слишком быстро. Яркое пламя с аппетитом облизывает стены и пол, а кое где даже добралось до потолка. Дым от него — едкий и тёмный — заставляет слезиться глаза.

— Не пора. — Он шагает ближе, и я вынужденно пячусь назад. — Изначально я вообще планировал оставить вас здесь вдвоём, но Князев очень своевременно уехал. Говорят, за невестой.

То, как Тимур выделяет интонацией последнее предложение, говорит о многом. Он хочет меня ранить и ранит. Так сильно, что следующий удар ногой я снова пропускаю. От него меня отбрасывает назад, и наша со стеной встреча сопровождается неприятным хрустом. Кажется, это всё-таки хрупкие полуистлевшие перекрытия, а не мои рёбра. Но в глазах всё равно темнеет. А туфель на ногах почему-то больше нет.

— Это даже к лучшему, — продолжает Тим, пока я пытаюсь прийти в себя. — Кто-то должен остаться, чтобы страдать по тому, кого не станет.

Его голос звучит глухо и гулко. Потому что огонь подобрался близко и гудит совсем рядом. В носу горячо от крови, а по щекам льются слёзы. Я с трудом смаргиваю с глаз пелену, а когда получается сфокусировать зрение — Тим уже у выхода.

— Прощай, Ниса. Не переживай, я сообщу Князеву о твоей смерти. Представь, как будет здорово, если он узнает об этом как раз перед свадьбой. — Он смеётся, а когда выходит и закрывает за собой дверь, смех становится приглушенным и вскоре совсем обрывается.

Смысл его слов доходит до меня не сразу. Испортить Князеву свадьбу — это конечно весело, но какая ещё смерть, если у меня даже переломов нет? Всего-то пара синяков, ссадины, ушибы и кровь из носа. Я даже успеваю устало усмехнуться его недальновидности. Но в этот момент в замке поворачивается ключ.

Наплевав на боль, в пару секунд я оказываюсь у двери и с силой дергаю ручку. Заперто.

— Тим! — кричу я, понимая, что уйти далеко он не мог. — Выпусти меня!

— Не могу, Ниса. А точнее, не очень-то хочу. Раньше надо было убеждать, я давал тебе шанс, а сейчас — поздно. Мне всегда было обидно оттого, что у вас с Князевым есть своё особенное место. Теперь оно станет вдвойне особенным. — Доносится до меня его голос из-за двери. Тимур усмехается: — Кто-нибудь может вызвать пожарных и задерживаться здесь в мои планы не входит.

Битое стекло под ногами колет ступни, но это — меньшая из моих проблем. Огонь слишком быстро расползается по холлу и вот-вот подберется к двери, отрезав меня не только от заколоченных досками окон, но и от лестницы наверх. Пламя уже полакомилось моими туфлями, а сумочку в густом дыму не найти. Значит и позвонить никому тоже не получится.

Огонь трещит, шумит и пышет жаром. Констатировав, что звать Тима бессмысленно, я поднимаюсь вверх по усыпанным мусором ступенькам. Теперь замысел Шестакова кажется простым и понятным, но легче от этого не становится. Первый этаж полностью охвачен пожаром. Возможно, пока пламя не забралось ещё выше, придётся прыгать со второго, хоть там и достаточно высоко. Тем не менее, я предпочту сломать ноги, а не задохнуться. Как минимум назло Тиму.

Несколько часов назад собственная жизнь казалась мне пустой и бессмысленной, но теперь я хочу жить настолько сильно и отчаянно, что в панике мечусь по охваченным дымом кабинетам, пытаясь определить наиболее безопасную для себя высоту. И везде она кажется слишком большой. А если я сломаю не ноги, а, скажем, шею или позвоночник? Блин-малин. Такой выход меня тоже не устраивает.

Становится невыносимо жарко, и я расстёгиваю верхние пуговицы блузки. Прежде, чем мчаться к Тимуру, мне стоило подготовиться получше. Просто на самом деле в глубине души я никогда не верила в то, что он способен желать мне смерти. Даже зная его с детства. Даже после того, как он когда-то сломал мне ногу. Даже раз за разом слушая, как Князев меня в этом убеждает, я не верила. Всё ещё видела в нём того синеглазого мальчика, которому когда-то помогла завязать белый каратистский пояс.

И теперь не так уж важно, был ли Тимур таким изначально или стал под влиянием жизненных обстоятельств. Важно то, к чему это привело меня. К паническому разглядыванию вечернего города из разбитого окна музыкалки и осознанию что всё это, возможно, в последний раз. Может стоит ради такого подняться на крышу?

Первый этаж охвачен пламенем полностью. Оно уже бушует в коридоре, постепенно подкрадываясь ко мне, а здесь — в обрамлении ломаного стекла перекресток двух улиц, уходящая вдаль кленовая аллея, дорога с редкими автомобилями, фонари, ещё не успевшие зажечься, и заросшее травой поле. Можно попробовать, разбив раму встать на подоконник и звать на помощь. Но забор далеко, а с дороги окон не видно. Есть вероятность, что кто-то вызовет пожарных заметив дым, но как скоро они приедут?

Посчитав, что такой выход всё же лучше, чем никакого, я обвожу рассеянным взглядом кабинет, но не вижу ничего, что могло бы помочь. Приходится бить раму локтем, но от удара я только получаю новый ушиб. Пытаясь не отчаяться, я приподнимаю подол юбки и с разворота ударяю по сухому дереву ногой, а оно, вперемешку с остатками стекла, сыплется наружу. Дребезжит внизу, столкнувшись с остатками асфальта.

— Романова! — раздаётся оттуда сквозь шум огня и в первую секунду я даже думаю о том, что это Тим передумал и вернулся.

Просто обнаружить Князева здесь и сейчас — это что-то на грани невероятного. Тем не менее именно он каким-то чудом появился под окнами музыкалки — волшебство, не иначе.

— Ты в порядке? — громко спрашивает Лис, когда я высовываюсь из пустого оконного проёма.

Выглядит он обеспокоенно, отходит назад, чтобы меня разглядеть. А я всё ещё не могу поверить в то, что он — не галлюцинация:

— Ты должен быть в аэропорту! — просвещаю я.

Пламя вырывается из окон первого этажа, и я начинаю переживать, чтобы Лиса не обожгло. И одновременно с этим внутри разливается несвоевременное, но такое приятное и лёгкое счастье. Ведь Князев приехал. Сюда. Ко мне.

— А ты должна быть дома и лечить свою больную голову!

От его ответа сразу становится понятно, кто меня сдал. Но ведь того, что Лис должен быть в аэропорту, это не отменяет. Может он всё же передумал жениться? Князев первым понимает, что препираться сейчас не время. Он явно уже успел оценить обстановку и принимается, как обычно, командовать:

— С обратной стороны высота меньше, лучше прыгать оттуда.

Но огонь лижет дверной косяк сквозь щель в двери. Выйти в коридор не получится — я спиной чувствую жар. От него кожа покрылась испариной и прилипла блузка. Качаю головой:

— Я уже не смогу туда добраться.

— Значит придётся прыгать отсюда, — констатирует он.

Но чем больше я смотрю вниз, тем сильнее понимаю, что прыгать вообще не готова. Потолки в музыкалке высоченные, особенно здесь, над актовым залом первого этажа. То, что Князев внизу, немного успокаивает, заставляя предложить:

— Давай я лучше дождусь пожарных.

— Я понятия не имею, когда они приедут, Ниса. А здание аварийное. — Рваные фразы выдают в Князеве крайнюю степень обеспокоенности. — То, что оно ещё не рухнуло — чистое везение. Лучше не рисковать.

Ложусь животом на подоконник, высовываясь почти на половину. Там, у фундамента, твёрдый асфальт, острые осколки стекла и рамы, а огонь с хрустом пожирает доски, которыми были заколочены окна. Если прыгать, то не туда, а дальше, в траву. А это непросто.

— Ниса! — напоминает о себе Князев.

Но я не хочу прыгать. Ни за что на свете. Пусть приедут пожарные с лестницей. У меня ведь есть ещё минут десять…

— Романова, прекрати испытывать мою нервную систему!

— А ты отменишь свадьбу? — нервно пытаюсь поторговаться я, но получаю в ответ решительное:

— Нет, конечно! — Князев теперь не столько обеспокоен, сколько злится. Он всегда плохо поддавался манипуляции — чаще манипулировал сам: — Прыгай, Романова! Ну же!

— Мне страшно! — неожиданно высоким голосом признаюсь я.

Пламя добралось уже до третьего этажа, а дверь, которая давала мне перед огнём некоторую фору, уже охватили ярко-оранжевые языки. У меня нет десяти минут.

— Не бойся, Ниса! Прыгай ко мне, я поймаю!

Он тоже понял, что это последний из оставшихся у меня вариантов — слишком явно в голосе звучит отчаяние. Кашляя от дыма, я напоследок оглядываю кабинет. Пламя ползёт по полу, подбирается, глотая на своём пути десяток за десятком сантиметров. Жуёт покосившийся старый рояль, какую-то серую от пыли ветошь, сухие листья, обломки мебели.

От мыслей, что прыгать всё же придётся, паника возрастает в геометрической прогрессии. Сердце стучит в солнечном сплетении, а горло раздирает от кашля, словно я только что кусок наждачной бумаги проглотила. Дышать с каждой секундой всё сложней. Я взбираюсь на подоконник. Чёткие команды Князева заставляют собраться:

— Давай, Ниса! Не смотри вниз! Смотри только на меня! И прыгай!

Но я и так смотрю только на него. Потому что если всё-таки разобьюсь, то именно Лиса хочу запомнить перед тем, как сверну себе шею. Встревоженный взгляд. Волосы цвета медной проволоки. Белую рубашку, красиво обтянувшую плечи. Блин-малин, я не могу позволить себе умереть. Вообще никак.

Поэтому я коротко выдыхаю, зажмуриваюсь изо всех сил и, оттолкнувшись от подоконника спрыгиваю вниз.