Глава 20 Богдан

Меня точно кто-то проклял!

Несу Каролину на руках через двор, а мое сердце колотится так, будто я не тридцатитрехлетний здоровый мужик, а какой-то астматик, только что пробежавший марафон.

Руки дрожат.

Дрожат!

Богдан Лукьянов, прошедший через десятки спецопераций, который никогда — никогда — не терял самообладания даже под пулями, сейчас трясется, как школьник на первом свидании.

А все потому, что эта чертова королева чуть не угробила себя в моей бане.

И она голая. Совершенно голая.

Всевышний, дай мне сил!

Мокрая кожа скользит под ладонями, пропахшие дымом волосы щекочут руки. Ее грудь прижимается к моей грудной клетке, и даже сейчас, когда она без сознания, когда я не знаю, жива ли она вообще, мой проклятый член реагирует на ее близость.

Лукьянов, ты законченный извращенец.

Девчонка едва дышит, а ты думаешь о сексе. Браво. Медаль тебе за человечность.

Но я ничего не могу с собой поделать. Ее тело — теплое, мягкое, идеально женственное — лежит в моих руках, как дар судьбы. Как награда за все годы одиночества. А я… я схожу с ума от желания.

Сосредоточься, придурок! Ей нужна помощь!

Опускаю ее на траву подальше от дымящейся бани, сам встаю рядом на колени. Каролина лежит неподвижно, глаза закрыты, губы приоткрыты. Дыхание едва заметное, но есть. Слава богу, есть.

Искусственное дыхание. Массаж сердца. Базовые навыки.

Я проходил курсы по оказанию первой помощи, знаю, что делать. Но почему у меня трясутся руки? Почему я не могу сосредоточиться?

Потому что это Каролина, идиот. Девчонка, которая уже свела тебя с ума!

Убираю мокрые волосы с лица. Кожа бледная, но теплая. Проверяю пульс на шее — слабый, но ровный. Наклоняюсь ниже, прикладываю ухо к ее груди. Сердце бьется.

Она жива. Жива.

Облегчение накатывает волной, но тут же сменяется паникой. А что, если она отравилась угарным газом? Что, если ей нужна больница? Ближайшая в сорока километрах, а на трассе на въезде в город точно пробка…

Не думай об этом. Делай то, что умеешь.

Откидываю ее голову назад, приподнимаю подбородок. Зажимаю ей нос, накрываю ее губы своими и делаю вдох. Ее грудь поднимается — хорошо, дыхательные пути свободны.

Еще вдох. Еще. Губы Каролины под моими такие мягкие, такие…

Твою мать, Лукьянов! Не сейчас!

Но я не могу этого не замечать. Не могу не чувствовать тепло ее кожи, вкус ее губ. Даже сейчас, когда я пытаюсь спасти ей жизнь, мое тело предает меня.

Кладу ладони ей на грудную клетку и начинаю делать непрямой массаж сердца. Тридцать нажатий, два вдоха. Тридцать нажатий, два вдоха. Механически, как нас учили.

Но под моими руками ее грудь, упругая, идеальной формы. И я чувствую, как кровь приливает к паху, как член напрягается в джинсах.

Что со мной не так?

За всю службу, за все операции со мной такого не случалось. Даже когда приходилось оказывать помощь красивым женщинам — а такое случалось, — я оставался профессионалом. Делал свое дело, не отвлекаясь на глупости.

А тут… тут я схожу с ума. От страха, от желания, от всего сразу.

Еще вдох.

Я накрываю ее губы своими и вдыхаю воздух в ее легкие. На мгновение у меня возникает безумное желание углубить этот поцелуй, проникнуть языком в ее рот, почувствовать ее вкус…

Больной ублюдок.

И тут она кашляет. Громко, хрипло, выталкивая из легких дым и копоть. Стонет, морщится, но глаза по-прежнему закрыты.

Слава богу.

Облегчение настолько сильное, что у меня подкашиваются ноги. Она жива. Дышит сама. Все будет хорошо.

Но почему я все еще дрожу? Почему сердце продолжает выпрыгивать из груди?

Потому что ты влюбился, дурак.

Нет. Не влюбился. Это просто… инстинкт. Желание защитить. Мужская потребность спасать слабых и беззащитных. Не более того.

Тогда объясни себе, придурок, почему у тебя стоит?

Каролина снова стонет, ее ресницы дрожат. Медленно открывает глаза. Смотрит на меня мутным, непонимающим взглядом.

— Богдан? — голос хриплый, еле слышный. — Что… что случилось?

Хочется обнять ее, прижать к себе и больше никогда не отпускать. Хочется расцеловать это бледное лицо, убедиться, что с ней действительно все в порядке.

Но вместо этого я сажусь на корточки и стараюсь говорить спокойно:

— Все хорошо, девочка. Все хорошо. Ты чуть не отравилась дымом в бане. Но сейчас все в порядке.

Она пытается подняться, но у нее не хватает сил. Она качается, как пьяная.

— Посмотри на меня, — говорю я, беря ее лицо в ладони. — Да, вот так. Вот так. Как ты себя чувствуешь?

— Голова… кружится. И холодно.

Конечно, холодно. Она же голая, черт возьми!

А я пялюсь на нее, как озабоченный подросток, вместо того чтобы что-то предпринять. Подхватываю ее на руки — снова эта шелковистая кожа, снова аромат волос, снова безумное желание — и несу домой.

Толкаю дверь ногой и затаскиваю ее внутрь. Капли воды падают с ее волос на пол. Она дрожит и прижимается ко мне всем телом.

В свою постель. Определенно, в свою постель.

Это неправильно. Нужно было отнести ее в домик, в ее кроватку. Но я несу ее в свою спальню, укладываю на свои простыни, укутываю своим покрывалом.

Каролина сворачивается калачиком, как котенок, и смотрит на меня блестящими от слез глазами.

— Мне холодно, — шепчет она. — Очень холодно.

Согреть ее. Нужно согреть.

Ложусь рядом, поверх покрывала, и обнимаю ее дрожащее тело. Прижимаю к себе, отдавая ей свое тепло. Она тут же впивается в меня ногтями и обвивает руками шею.

— Богдан, — шепчет она мне на ухо. — Я так испугалась…

Дыхание горячее и влажное. Грудь прижимается к моей грудной клетке, бедра касаются моих бедер. Под тонким покрывалом я чувствую каждый изгиб ее тела.

Это невыносимо.

Член окончательно встает, упираясь ей в живот. Она не может этого не чувствовать. Но вместо того, чтобы отстраниться, она прижимается еще сильнее.

Она же только что чуть не умерла, придурок! У нее шок!

А я лежу рядом с ней и думаю о том, как хочу сорвать с нее это покрывало. Как хочу целовать ее шею, грудь, живот. Как хочу войти в нее и забыть обо всем на свете.

Извращенец. Ты законченный извращенец.

— Что случилось в бане? — спрашиваю, пытаясь отвлечься от похотливых мыслей. — Как ты умудрилась…

— Я хотела помыться, — всхлипывает она. — Растопила печь, а потом… потом везде повалил дым. Я не понимаю, что пошло не так…

Дымоход. Наверняка забыла открыть заслонку дымохода.

Городская девчонка. Откуда ей знать, как правильно топить баню? Из-за такой глупости она могла погибнуть.

От этой мысли что-то сжимается в груди. Мир без Каролины… Почему-то он кажется мне пустым и бессмысленным.

Когда это случилось? Когда она стала так важна для меня?

— Могла бы позвать, — бурчу я, поглаживая ее по спине. — Я бы помог.

— Не хотела тебя беспокоить. Думала, справлюсь сама.

Упрямая. Гордая. Такая же, как я. Мы оба не привыкли просить о помощи. Привыкли полагаться только на себя.

Каролина перестает всхлипывать и затихает. Дыхание становится ровнее. Я думаю, что она заснула, но вдруг она поднимает голову и смотрит на меня.

Взгляд уже не затуманенный. Ясный, осознанный. В карих глазах что-то новое — не благодарность, не облегчение. Что-то другое.

Желание.

И все мои принципы, вся осторожность, все клятвы никогда больше не доверять женщинам летят в тартарары.

Я пропал.