Глава 3

8 июня, Дармоншир, замок Вейн, Марина

Проснулась я, когда солнце уже бросало косые лучи сквозь щели в занавесках. Пахло свежестью, морем и розами, а мне было жарко и уютно — уже неделю я не просыпалась на плече у мужа, забросив на него ногу, и даже не думала, что так соскучилась по этому.

Он тоже пошевелился, открыл глаза. Сонно, криво улыбнулся и поцеловал меня в лоб.

— Первый подарок сегодня — выспаться, — я сладко, долго, неаристократично зевнула. Посмотрела на часы — около девяти утра. — Но надо вставать.

— Почему? — так же расслабленно отозвался Люк.

— Потому что кто-то требует завтрак, — вздохнула я и положила его руку себе на живот, по которому изнутри явно колотили пятками.

Люк хмыкнул, пощекотал мне кожу, и малышня принялась плясать еще активнее.

— Я с ними не справлюсь, — со смешком сказала я.

— Со мной справилась, и с ними справишься, — заверил меня супруг. — Наймем отряд нянек, я заключу с десяток договоров с воздушными духами…

При мысли о духах я слегка расслабилась. Вздохнула, кутаясь в мужа как в одеяло, вжимаясь в него, стараясь беречь живот.

— Надо вставать. Освальд уже наверняка ждет у покоев.

— Освальд это кто? — лениво поинтересовался Люк.

— Наконец-то наступил момент истины, ваша светлость, — укоризненно проговорила я. — Вот так я обзаведусь свитой из красавчиков, а ты узнаешь об этом только через год.

— Хоть полезный красавчик? — уточнил Люк, жмурясь. От уголков глаз разбежались морщины, и я подумала о том, что он наверняка ужасно устал за эти дни. И так мне жалко его стало, что я обняла его крепче и поцеловала в эти самые морщинки.

— Полезный. Подарок и воспитанник Майки, он вместе с твоим секретарем его привез. Ты хоть успел со своим Вилкасом познакомиться?

— Сильно мельком, — признал Люк. — Надеюсь, он еще не сбежал. И что он хотя бы вполовину такой же полезный, как Майки. Без Доулсона-младшего мне действительно трудно.

— Вот и Освальд молодец, превращает мой хаотичный день в организованный. Он вчера шушукался с леди Лоттой и предоставил мне план на сегодняшний день. И до вечернего приема у меня ни секунды свободного времени.

— И что, — Люк покосился на меня, — он действительно так хорош?

— Как секретарь — да, — сказала я. И потерлась об его щеку носом. — А если я дождалась долгожданных ноток ревности в твоем голосе, — он засмеялся, — то ему, кажется, и восемнадцати нет, и мне хочется его усыновить.

— Подождет твой Освальд, — проговорил он. — У меня для тебя есть утренний подарок. Но, — он прислушался, — дождь, что ли, собирается? Громыхнуло.

Я, уже вставая, накинула пеньюар, подошла к окну.

— Да нет, — я распахнула окно, — небо чист… Люк!!!

— Да, детка, — отозвался он со смешинкой.

Передо мной, над лесом, на глазах проявляясь из воздуха, парили сотни воздушных духов-змеек. Внизу радостно визжали дети, показывая на них пальцами, а духи вдруг прыснули вверх, в стороны, выстраиваясь в гигантское имя на инляндском. А оно — снова распалось и сложилось в другие слова.

Марина.

С днем рождения.

Моя любовь.

— С днем рождения, моя любовь, — проговорил мне в ухо Люк и прикусил его.

— Спасибо, — я смотрела на трепещущих в воздухе, радостных — я точно знала, что радостных, — змеек, и сама чувствовала, как расцветает в груди шальная и светлая радость. Я вспоминала фейерверки над Иоаннесбургом и меня затапливало счастьем. — Как ты с ними договорился?

Он засмеялся.

— Ничего сложного. Три сотни жемчужин из сокровищницы, нажитых моими предками. — Люк вытянул руку вверх и проговорил. — Спасибо, мои маленькие братья по отцу. Вы свободны.

И змейки рассыпались ветерками, полетев во все стороны — только по кронам деревьев пошло волнение да затрепетали занавески.

Завтрак был накрыт в гостиной, а посередине стола располагался крошечный розовый клубничный тортик. Дети тут же захотели клубники, так что день мы начали со сладкого. Я надела светлое цветастое платье с кружевами на коротких плечиках и нижней юбке и бантом над животом, которое мне подготовила Мария, и теперь сама чувствовала себя подарком. Люк пил кофе и смотрел на меня, я смотрела на него и улыбалась, и обсуждали мы какие-то совсем дурацкие вещи: буду ли я танцевать на вечернем приеме и не усну ли до него от обилия поздравлений. Иллюзия блаженной бездельной жизни аристократов, в которую так приятно погрузиться. Ненадолго, конечно.

Освальд действительно оказался за дверями. Подождал, пока мы выйдем, поклонился.

— Моя госпожа, — он перевел взгляд на Люка, еще раз поклонился, — ваша светлость…

И покраснел так, как это бывает у рыжих, так, что даже шею залило.

— Так вы и есть Освальд Лоу, — проговорил мой муж. — Вас не успели мне представить. Рад, что у моей супруги есть такой усердный помощник.

Иногда Люк при общении становился настолько герцогом, насколько возможно. Эталонным герцогом.

Он протянул юноше руку и тот, покраснев еще больше, горячо потряс ее.

— Лорд Дармоншир, — голос его прерывался, — это огромная честь для меня. Я… мы следили за вами… за вашими подвигами… я восхищаюсь вами!

Люк хмыкнул.

— Надеюсь, это не помешает вам в работе, — благодушно сказал он. Я старательно делала серьезное и строгое лицо.

— Никак нет, мой лорд! — пообещал секретарь. — Моя леди, — он обратился ко мне, — слуги ждут вас.

— Ну, раз ждут, пойдем, — вздохнула я. И мы с Люком чинно направились принимать хвалы и подарки в мою честь.

— Теперь я поняла, что впору ревновать мне, — шепнула я Люку на ухо. — Он, оказывается, твой поклонник, а не мой.

Его светлость беззвучно рассмеялся. Собственно, хорошим настроением мы были обеспечены еще с вечера.

Слуги в высоких аристократических домах традиционно никогда не дарили дорогостоящих подарков, потому что считалось, что подарки должны быть символичные, с большим значением, учитывающие личность именинника, лучше — сделанные своими руками. Тем более, сейчас, когда война еще не отгремела окончательно.

У нас во дворце мама всегда проводила со слугами завтрак на второй день после дня рождения, который в стране праздновался три дня подряд, а дворецкий вручал ей подарок от всего персонала — набор добротных ручек с гербом или вышитых носовых платков, вазу в наших цветах или вид из окон кабинета на клумбу, оформленную в виде сокола.

«Подарок не должен бить по карману слуг, — говорила мама, — и не должен даже мысли допускать о подобострастии или подкупе хозяина. Дарить богатые подарки — неуместно. Уместно — практичные».

И сейчас Ирвинс собрал слуг в зале первого этажа на чай с пирогами. Когда мы вошли, все встали из-за десятков накрытых белоснежными скатертями столов: мужчины — поклонились, женщины — сделали книксены. Для нас тоже был подготовлен стол на небольшом подиуме, чтобы присутствующие имели возможность наблюдать наши светлейшие лица. Ирвинс под ревнивым взглядом дворецкого лаунвайтского Дармоншир-холла, Доулсона, который собирался возвращаться в столицу и приводить дом в порядок, произнес стандартную речь о том, как счастливы все работать у таких добрых хозяев и как повезло всем слугам. А затем преподнес несколько подарков. Небольшое, в четыре ладони, круглое резное деревянное панно, на котором по краю завернулся кольцом грозный змей, глядя на парящего в центре сокола. То есть на меня. Люка сделали очень натурально, мой клюв показался мне слишком сильно распахнутым, будто я на супруга орала. Хотя, ладно, это тоже было натурально. Подарили прелестную льняную скатерть ручной вышивки, которую я немедленно захотела на стол под дубом у замка. И деревянные украшения для гривы и хвоста Пастуха Августа. Это окончательно растопило мое сердце.

После того, как я всех поблагодарила, попробовала и похвалила пирог, слуги хором под басок Ирвинса, отбивая ритм хлопками и притопыванием, спели веселенькую инляндскую песенку про Мэри, которая прыгает по лужам и гадает, что ждет ее на день рождения. Пела даже моя Мария, чему я несказанно удивилась. Новенькие секретари скромно стояли у стены, но тоже хлопали. Собственно, песни я от чопорных инляндцев никак не ожидала.

— Это традиция, — сказал мне на ухо Люк, пока я старательно улыбалась, великосветски подхлопывала и пыталась не рассмеяться. — Знак особого расположения слуг.

— То есть могут и не петь? — так же тихо изумилась я.

— Моему отцу не пели, — подтвердил Люк. — Но он бы и сам посчитал это фамильярностью.

Противного Джона Кембритча мне было почти не жалко. Хотя, леди Лотта рассказала мне как-то за чаем, что он ранен и они планируют его навещать, и я даже передала ему записку с пожеланиями выздоровления. Я покосилась на Люка, но не стала его спрашивать, не решил ли он тоже навестить отца. Иногда лучше молчать, улыбаться и хлопать.

«Вам может казаться это скучным или тягостным, — говорила нам мама, — но помните, что слуги — это те, кто имеет доступ к вашей постели, вашему белью, вашим комнатам, вашей еде и вашим секретам. Будьте благодарны им за верность и старайтесь сердечно принимать проявления их любви. Никогда ими не пренебрегайте».

Я, конечно, вполне обошлась бы без этих церемоний. Но я понимала, что традиция — то, что делает Вейн крепче, а людей, которые в нем живут и работают — ближе. А еще меня действительно трогало то, что я видела в глазах своих людей и почтение, и благодарность. Это многого стоило.

Я еще не отошла от песни, когда мы поднялись на третий этаж, в Дубовую столовую, к семье. Там нас уже ждали на чай (а Люка — на кофе) леди Шарлотта, Рита и Берни — тоже нарядные и улыбчивые.

— А мы ждали вас к завтраку, — с намеком сказала Рита, когда мы все расцеловались, расселись за столом, и я выслушала, какая я прекрасная невестка и новообретенная сестра.

— Вот выйдешь замуж за Таммингтона, — ответил ей мой муж наставительно, — а мы будем приезжать к вам в герцогство гостить. И только попробуй не спуститься на завтрак.

— Это если выйду, — проворчала Рита, мгновенно мрачнея.

— Лорд Роберт, кстати, обещал быть сегодня, — заметила я. — И если он привезет подарок только мне, считай, что я как старшая, официально запрещаю тебе в него влюбляться дальше.

Маргарета фыркнула и независимо взялась за чашку с кофе. И Люк тоже пил кофе, и Бернард. Одна свекровь меня поддержала и налила себе чай.

— Это чтобы тебе так обидно не было, — улыбнулась она. Я вздохнула и отсалютовала ей чашкой. Кофе мне доктор Кастер запретил во избежание скачков давления, и пусть брачный браслет позволял переносить беременность легче, чем могло бы быть, следовало поберечься.

Свекровь, святая женщина, подарила мне ортопедическую подушку и специальную длинную подушку под живот, и я с чувством обняла леди Лотту еще раз.

— Вы — чудо, — проговорила я. — Раз мой муж иногда манкирует обязанностями доставлять мне комфорт во время сна, буду пользоваться ей.

— Как не стыдно, Люк, — покачала головой леди Лотта, по тону и жестам ужасно похожая на сына сейчас. — Не мог бы ты восстанавливать страну и спасать людей до десяти вечера?

— Постараюсь, матушка, — в тон ей ответил Люк, делая глоток кофе.

Рита протянула мне коробочку. Я открыла — там была брошь с изображением символа целителей и врачей, серебряного крылатого Инлия-змея, обвивающего крупную барочную жемчужину в форме человеческого сердца. А Берни, улыбаясь, вручил мне чемоданчик с игрушками для Бобби из дерева — там были и деревянные косточки, и бумеранги, и мячики. Собственно, Бернард моего пса обожал и подарок меня не удивил.

После семейного чаепития мы все спустились вниз, на крыльцо замка. И там, под восторженными взглядами детей, которые теперь с улицы не вылезали, прячась в замок только на время гроз и дневного сна, прошел марш и построение моих гвардейцев под командованием Осокина, и людей Леймина, которые ради такого случая оделись в цвета Дармонширов.

Я с удивлением осознала, что ведомство Леймина сильно разрослось, как и мой госпиталь — теперь в нем было человек тридцать, не меньше, и молодых, и сильно пожилых. От силовиков был общий подарок — амулет-переноска, похожий на тот, что выдавал нам Тандаджи. Амулет этот должен был при активации накинуть на меня щит и перенести в безопасное место.

— А где это безопасное место? — уточнила я, надевая переноску на тонкой серебряной цепочке на шее.

— Мы настроили на ваши покои во дворце Рудлог, — ответил Осокин. — Это согласовано с ее величеством.

Я повернулась к Люку — он кивнул, а, значит, был в курсе.

— Еще не время обеда, а я уже устала от чествований, — пробормотала я ему, когда гвардия, чеканя шаг, завернула за угол, а семья разошлась по своим делам. — Не зря все же служба протокола у мамы разносила это на несколько дней.

— С другой стороны, всего один день, и снова спокойная жизнь, — заметил Люк. — Сильно устала?

— Да нет, — я прислушалась к себе. — Скорее, хочется подвигаться.

— Тогда откладываем все протоколы и идем прогуляемся, — и муж протянул мне руку. Я подозрительно уставилась на нее, на него. Он смотрел совершенно серьезно, и лишь в глазах плясала смешинка.

— Там тер-сели будут устраивать хоровод? — уточнила я.

Он усмехнулся.

— Просто прогуляемся. Обещаю. Никаких сюрпризов.

— Ну хорошо, — вздохнула я. — Заодно выгуляю свою собаку, чтобы Бобби вспомнил, что у него есть хозяйка. — И повернулась: за моей спиной тут же вырос Ирвинс.

— Чего изволите, леди Марина?

— Пусть приведут Бобби. И принесут мне шляпку, — попросила я. И посмотрела на чуть посеревшее небо, с которого лило лучи жаркое полуденное солнце. Было душновато — не иначе дело снова идет к грозе. Но шляпка однозначно нужна, иначе к вечеру я буду краснолицей.

Ирвинс исчез так же незаметно, как появился. А когда вернулся с собакой и белой шляпкой, то отдал Люку в руки таинственный бумажный пакет.

— Что там? — насторожилась я.

Муж потряс пакетом.

— Пара сэндвичей и яблоки на случай, если ты проголодаешься.

Мы шли с Люком за руку вокруг замка, а Боб носился туда-сюда, припадал на передние лапы, просясь играть — и муж мой кидал ему палку, а радостная веселая собака с видом «впервые за тысячу лет со мной играют» приносила ему ее обратно. Я все поглядывала на супруга подозрительно, он отвечал мне насмешливым взглядом. Лишь раз произошло что-то странное — он взглянул на небо и посерьезнел, словно тень набежала на небосвод. И тут же отвел взгляд. Я тоже посмотрела — но даже с моей новоприобретенной способностью видеть стихии, увидела лишь сплетения потоков и все.

И когда я уже решила, что эта прогулка — просто прогулка, и расслабилась, до меня донеслось конное всхрапывание. Мы вышли за замок, к конюшням и выгону, где находился Пастух Августа. Бобби тоже обрадовался и понесся приветствовать друга лаем. Пастух ответил ему высокомерным ржанием.

Я заулыбалась, ускорила шаг, и опешила, завернув за конюшни — на выгоне пасся не только Пастух, но и две тонконогие изящные кобылки, одна постарше, вторая помладше, почти жеребенок. Палевые, светлогривые и светлохвостые вестха́лтинские лошади. Мой могучий жеребец уже очевидно взял их под покровительство — они ступали за ним, как привязанные, а он касался их загривков мордой. На Боба, который носился вокруг, он смотрел снисходительно, а пес радовался и так крутил хвостом, что я боялась, что лужу от счастья сделает.

— Никаких сюрпризов, да? — растроганно спросила я Люка.

Он обнял меня, и я поцеловала его в подбородок, в щеку. И вздохнула.

— Они очень красивые.

Пастух, увидев меня, подошел ближе, величественно склоняя голову, и я, оторвавшись от Люка, подошла к ограждению, протянула руку, погладила моего умницу по лбу, по щекам. Он горделиво прошелся туда-обратно, заржал требовательно — и кобылки робко и пугливо тоже пошли ко мне.

— Красавицы, — шептала я, гладя то одну, то другую. Они действительно были тощеваты, но видно было, что руку человеческую любят и что о них заботились, как могли. — Откуда ты их взял?

— Выкупил у хозяев конюшни недалеко отсюда, — ответил Люк, глядя на меня с тем же умилением, что я видела у него в глазах вчера вечером. — Они ухитрились в течение всей войны сохранить их. Не съели, прятали от иномирян в лесу. Но хозяин там очень слаб, и уже не мог о них заботиться, обратился в комендатуру городка. Оттуда доложили Майки, а он уже догадался сообщить мне.

Теплые лошадки смотрели умными черными глазами, похрапывали. Люк сунул руку в пакет, который ему выдал Ирвинс, достал яблоко, второе, отдал мне. И я, смутно ощущая, что все это уже было, что я где-то уже такое видела, протянула руку — и лошадь деликатно взяла с ладони яблоко, захрустела. Тут же в руку ткнулась вторая и тоже получила свою награду. Сунулся и Пастух, ревниво фыркнув на Люка.

— Ну куда же ты без награды, моя умница, — проговорила я, и он тоже получил угощение. — Как тебе твои девочки?

Пастух хрустел яблоком, но «девочками» явно был доволен. И я была довольна, разнежено снова обнявшись с Люком и глядя на его изящные подарочки. Усталость как рукой сняло — лошади всегда придавали мне сил.

— Как хоть их зовут?

— Ветерок и Весточка, — ответил он.

Я улыбалась. И улыбалась весь обратный путь, пока он мне рассказывал, что будут у меня полные конюшни, и ска́чки обязательно будут, и кубок моего имени он обязательно сделает.

Этого было так много, что я вдруг испугалась, что это плата за что-то трудное в будущем. И я даже понимала, за что. Люк этого не понимал.

Впрочем, если уж суждено нашей будущей жизни быть такой, какой я думаю, нужно набрать больше свободы и радости сейчас, не так ли?

— Есть у тебя время еще до обеда с коллегами? — спросил Люк, когда мы подошли ко входу в замок. Бобби сразу перехватили дети, и няни стали успокаивать их — им как раз пора было на обед и дальше на дневной сон.

Я взяла его руку и посмотрела на его часы. Двенадцать тридцать.

— Полтора часа.

— Тогда времени хватит, — сказал он. — Ты не против прокатиться?

Как я могла быть против — когда хотела увидеть все, что он мог мне показать?

Мы проехали по улочкам Реджтауна и остановились у узкого, почти смытого пляжа. С моря быстро приближалась гроза, и я чувствовала, как накатывает родственная грозная стихия.

Люк, обходя машину спереди, с наслаждением подставил лицо ветру. Подал мне руку, и я пошла рядом с ним к домику, у которого на колесной платформе, удерживаемая множеством опор, стояла красавица-яхта. И имя ей было «Марина».

Можно ли растрогаться еще больше? Люк столько в этот день показывал, как я важна для него, что у меня почти не осталось сил.

— Ты даришь мне яхту? — с нервным смешком спросила я.

— Ни за что, — усмехнулся он, — у тебя свои игрушки, у меня свои. Я просто хотел тебе ее показать. Думал покатать тебя на ней, понырять, поплавать, но пока не расчистим это, — он кивнул на торчащие в прибрежной зоне останки кораблей, — это невозможно. А я не успел.

Старик-сторож, безбожно смолящий трубкой, выглянул из домика, изобразил поклон. Посмотрел на надвигающуюся тучу, бросил Люку: «Мы ее хорошо заякорили, ваша светлость, не сорвет, не беспокойтесь», и исчез, только его и видели.

— Это на ней ты хочешь в кругосветное путешествие? — спросила я, оглядывая судно. В детстве мы катались на нашей яхте на море в Лазаревом, и она была большой, на двенадцать человек. Эта была лишь чуть меньше, но казалась более изящной.

— Угу, — отозвался он. — Поднимешься наверх?

Я оглядела опоры в поисках лестницы, но он просто обнял меня и взлетел в воздух. И опустился уже перед входом в кабину капитана. Открыл дверь, поманил меня внутрь. Там было тихо, а за окнами расцветало грозовое небо, накатывая с неумолимостью судьбы, и море с высоты казалось совсем близким, будто оно было вокруг. Торчащие остовы кораблей подернулись дождевым маревом и скрывались из вида один за другим.

Люк обнял меня со спины, положил голову на плечо. Я не спрашивала, о чем он думает и зачем он привез меня сюда. Мне кажется, я понимала.

В окна ударили первые капли дождя, сверкнуло, загрохотало и полило. За стеклами разверзлась серая мгла — и мы с ним плыли в этом океане, одни, вдвоем, свободные и от забот, и от прошлого, и от будущего. Свободные.

— В кругосветном путешествии нам быстро бы стало скучно, да? — со вздохом спросила я.

Он скользнул губами по моей щеке, развернул — и почти отчаянно поцеловал. Я ответила — и дальше мы жадно целовались под грохот грозы, вспышки, порывы ветра, заставлявшие яхту подрагивать, и оглушительный стук дождя.

Возможно, он привез меня сюда за утешением. А может, за мечтой, которая сейчас растворялась под струями дождя. Слова здесь были лишними.

Обратно мы выскочили под щитом и Люк, подхватив меня на руки, бегом донес до машины. Мы успели слегка промокнуть, пока забирались в машину, но ливень словно смыл уныние и отчаяние, накрывшее нас на яхте, и на обратном пути мы смеялись как безумные, стряхивая друг с друга капли воды.

Обед с коллегами прошел тоже очень приятно и расслабленно, уже без Люка. Я была слегка сонная, но ни за что бы не отменила этот обед. Здесь я ощущала себя, как в третьей большой семье, и здесь я была Мариной-медсестрой, а не леди Мариной, герцогиней Дармоншир, принцессой дома Рудлог. Здесь была моя свобода и мой выбор, и такой могла быть моя жизнь, если бы в крови моей не текла огненная кровь.

Но она текла, и я давно сшила две эти свои самоидентичности. А вот получится ли сшивать их потом, я не знала. И потому благодарила за поздравления, посмеивалась над байками, которые рассказывали доктор Лео и виталист Росс Ольверт, поднимала со всеми бокалы с мятным чаем и отдыхала душой. И подарок от коллег был полезный и забавный: набор медицинских шапочек с вышивкой «доктор Дармоншир».

Я улыбалась, но сердце кольнуло: потому что моя судьба непреклонно шла туда, где моя мечта должна была остаться в стороне. Просто потому, что на нее не хватит времени.

Но и обед закончился, и я по пути наверх заглянула к Люку в кабинет: муж, очень собранный, что-то диктовал своему новоприобретенному секретарю. Было накурено, поэтому я просто помахала ему от порога, но заходить не стала.

— Не вставай, — поспешно сказала я, но Люк все равно встал. Вилкас тут же притворился стеной, и я поняла, что Майки был прав — он хороший секретарь. — Я сейчас засну, — прошептала я мужу, когда он подошел ко мне, — так что поднимусь отдохнуть и готовиться к приему. Поэтому поработай за нас двоих, хорошо?

— Я провожу тебя, — проговорил он.

— Не надо, — фыркнула я, — иначе ты будешь слишком идеальным, Люк.

Но он все равно проводил, выключил в спальне свет и задернул шторы. И поцеловал меня в щеку перед выходом.

Это было настолько экстремально идеально, что я улыбалась, отгоняя от себя тревожную мысль, что не может все быть так хорошо.

Мария подготовила мне к приему нежное белое, чуть кремовое платье, с короткими рукавами и серебряно-золотыми манжетами, сверху — очень простое, рубашечного типа, свободно облегающее мой живот, а снизу, под талией до середины голени — с волнистой юбкой, расшитой золотыми и серебряными цветами. К нему я решила надеть серьги и кольцо, подаренные Люком, — и все. И хватит.

Я улыбалась, предвкушая встречу с родными. Помимо семьи Люка и Энтери с Таисией, должны были присутствовать сестры, их супруги (Алина, понятно, была одна) и отец. Каро, увы, оставалась в Йеллоувине, и я обещала ей навестить ее завтра. Должны были прийти Мартин с Викторией, а в пару Катерине, чтобы не скучала и не тушевалась среди моих венценосных родственников, я пригласила Александра Даниловича. Он не был мне близок, но жених лучшей подруги — это уже статус. Ну и Таммингтон, конечно. Он мне нравился, но приглашала я его с тайным умыслом порадовать Риту.

Я сидела у зеркала, подкрашивая губы, когда дверь открылась и вошел Люк — уже переодевшийся в серый костюм с серебристым жилетом, прикрепивший к лацкану драгоценную брошь в виде цветка шиповника. В ухе у него тоже поблескивал крошечный рубиновый цветок, и я, выцепив его взглядом, удовлетворенно прикрыла глаза.

— Гости собрались, Марина, — проговорил он. Провел руками мне по плечам, наклонился и поцеловал в макушку. И я наконец поняла, что мне все это сегодня напоминает. Он сегодня был папочкой, а я — его девочкой, которую он изо всех сил баловал.

Не скажу, что мне это не нравилось: в малых количествах это было и трогательно, и забавно. Раз в год можно и попробовать.

Когда я под руку с Люком вошла в зал для приема и под музыку крошечного оркестра, который каким-то чудом нашла леди Лотта, прошла к родным и друзьям, когда мы обнимались и целовались со всеми, когда меня торжественно усадили в обитое синим бархатом кресло и принялись дарить подарки, которые непременно нужно было открыть прямо сейчас, я чувствовала, что я плыву в мареве абсолютно беззаветного счастья.

Почти все свои люди рядом, все здоровы и живы — что может быть лучше?

Леди Лотта подготовила к приему три анфиладных зала на третьем этаже, в которые я всего раз заглянула перед праздником: тот, в котором мы находились сейчас, и в котором был подготовлен аперитив-фуршет, был простым, украшенным синим бархатом и панелями, а вот предназначенный для праздничного ужина после вручения подарков, располагался под угловой башней и имел два балкона. Квадратный, он был украшен в бело-золотых тонах, а потолок — радиально выложен светлыми деревянными панелями с круглым золотым «солнцем» посередине.

И стол там был примечательным, круглым, так что мы все будем сидеть за одним столом и слышать друг друга. Для детей Кати и моих племянников было подготовлено угощение в соседнем зале, где они играли под присмотром нянь. Но пока я опять принимала подарки — и как много они говорили не только обо мне, но и о тех, кто дарил их!

— Спасибо, — улыбалась я Ангелине и Нории, которые преподнесли мне маленький мозаичный алтарь с изображением нашего первопредка, который мог бы стать центром часовни. И правда, Вейну требовалось место, где я могла бы поклониться своему праотцу. И огнедухам, привязанным к башням, было бы куда заглянуть.

— Спасибо, — говорила я Василине и Мариану, а к горлу подступал ком: потому что Василина сделала копии семейных, личных альбомов нашей мамы. Там, где были домашние фотографии, где она сначала была с первым мужем и Ангелиной на руках, потом — с Васютой в люльке и маленькой Ани рядом, затем — со мной в слинге, и так далее. Расслабленная, смеющаяся, жующая, задумчивая — я быстро пролистала альбомы и прижала их к сердцу. Мне нужна была эта память.

— А это, — сказала Василина, взглянув на моего мужа, — ключи от дома в полях у Милокардер, Марина. Недалеко от выхода из нашего дворца. Там уже подготовлено окно под визиотелепорт, поэтому вам останется только сделать его в Вейне.

Я взглянула на Люка — и да, и это он знал.

— Как я погляжу, — рассмеялась я, — вы с моим мужем слишком много секретничаете.

Сестра улыбнулась с видом «а как иначе?».

Что подарит Поля, можно было и не гадать. Демьян тут, видимо, права голоса не имел — но мне было достаточно того, как он смотрит на нее. Умиротворенно и с любованием, потому что она своими движениями, энергией, смехом, заряжала всех вокруг.

И действительно, это была пара превосходных охотничьих ружей с серебряными вставками. Охоту я не любила, но мы в юности иногда развлекались с мамой стрельбой по тарелочкам.

— Ничего себе у тебя уже живот, — округлив глаза, сказала Полина, наклонившись, чтобы меня обнять и поцеловать. — Мы же всего неделю не виделись!

— Ты каждый раз это говоришь, — фыркнула я, и мы захихикали, так и продолжая обниматься. Демьян терпеливо ждал, чтобы поцеловать мне руку и пожелать здоровья, сил, счастья и далее все то, что было положено.

Алина тоже ожидаемо подарила мне книги. Учебники по неонатологии и педиатрии, госпитальной, инфекционной и неотложной, книг двадцать, не меньше.

— Я посмотрела программу медицинского университета и выписала все учебники, по которым они учатся по педиатрическому направлению, — серьезно сказала она. — Мне кажется, тебе захочется их прочитать.

— И ты абсолютно права, сестренка, — сказала я с чувством, обнимая ее. — Когда придет время, и я не смогу двигаться, а только кататься или лежать в кровати, мне будет чем заняться, чтобы не сойти с ума.

Она улыбнулась, и я с тревогой вгляделась в нее. Она уже чуть поправилась, ожила, но в глазах ее жила тяжелая, густая, черная тоска — я видела ее в каждый приход Алины в Вейн и хорошо помнила эту тоску в отражении своих глаз в зеркале.

— Как ты, ребенок? — шепнула я глупейший из вопросов.

— Живу, — ответила она, и я поцеловала ее в щеку, не желая отпускать, и все же отпустила.

Отец подал мне пышно цветущий экзотический куст в горшке, при виде которого оживилась леди Шарлотта, и свиток с рисунком от Каро.

Я развернула его, криво улыбнулась и тут же свернула.

— Что там? — тут же поинтересовался Люк.

— Девичий секрет, — строго сказала я. — Мальчикам такое видеть нельзя.

Свиток жег мне руку, я не знала, куда его деть. Чтобы никто не увидел и не пошли ненужные разговоры. Чтобы не увидел Люк — я не хотела, чтобы что угодно оказывало на него давление в этом вопросе. В результате я спрятала его в футляр от ружей.

Но перед внутренним зрением все еще стояла я, восседающая на белом, словно слоновой кости, троне, в вышитом серебром платье, покрытая горностаевой мантией и с малой короной Инляндии на голове. Той, которой короновали королев-консортов.

С одной стороны, я будто уже приняла, что это неизбежно, с другой — Каро сама говорила, что ей показывают лишь самое вероятное развитие событий. Что любое действие может его изменить. Что сам факт предсказания может стать таким действием, если человек примет во внимание то, что предсказано.

Энтери с Тасей преподнесли набор душистых трав к чаю в драгоценных серебряных горшочках, а Катя — прелестный серебряный компас с одной-единственной стрелкой.

— Мне его собрал Саша, — она качнула головой в сторону Свидерского, который рядом смотрелся очень органично, — а я зачаровала его так, чтобы ты могла найти любую потерянную вещь. Просто скажи, что ты ищешь, представь — и стрелка поведет тебя куда надо.

А Мартин, конечно же, отличился: когда подошла их с Викторией очередь, поманил меня к двери, затем по коридору — к лестнице. А за нами пошли все — даже сильным мира сего свойственно любопытство.

— Я уже нервничаю, — со смехом призналась я, когда он остановился у ограды лестницы. А затем что-то нажал на ограде, и открылась дверка прямо в пустоту — и он шагнул туда под мой возмущенный вопль. И застыл — потому что под ногами его оказалась прямоугольная металлическая платформа, на которой могли свободно разместиться человек шесть.

— Пойдешь? — спросил он, протягивая руку. Лицо его было довольным-довольным. — Это наш с Вики тебе подарок, Марина.

— Ну конечно же, — проговорила я и тоже ступила на платформу. Посмотрела на Викторию, она со смехом качнула головой.

— Оставляю право презентовать мужу, не буду лишать его триумфа. Он и себе, и мне голову заморочил, пока придумал и сделал. По ночам колдовали, пока ты спишь, чтобы ты не догадалась.

— Второй, — проговорил Мартин, и платформа неощутимо поплыла вниз и остановилась на уровне второго этажа. — Первый, — и она вновь начала спускаться и остановилась на площадке центральной лестницы, под которой был уже холл первого этажа. — Ну как?

— Она на голову никому не опустится? — вопросила я, глядя наверх, откуда выглядывали мои близкие.

— Нет, мы с Викторией тут поставили щитовые артефакты специально, чтобы никого не раздавили, — и Март показал на очерченную по краю платформы рамку. — Так что теперь у тебя и у Вейна есть лифт, Марина.

Я могла бы, конечно, пошутить, что я и птицей могла бы на поздних сроках оборачиваться, чтобы с животом спускаться вниз. Но не стала — потому что это было проявление заботы. Я просто обняла его и шепнула:

— Спасибо, Март. Я тебя очень люблю.

— И я тебя, Марина, — ответил он серьезно. И тут же подмигнул. — Пойдем наверх? Я мельком увидел твой торт и теперь ужасно хочу его попробовать.

Не подвел и Таммингтон — он подарил мне набор драгоценных подвесок-бантов к платьям и очень трогательно и обтекаемо дал понять, что вовек не забудет того, что я для него сделала. Но больше меня порадовало то, что после он подошел к Рите и что-то преподнес и ей. Они болтали, как друзья, несмотря на то что оба чуть краснели, и я чувствовала себя старой сводней, глядя на них, занявших угол и не обращающих ни на кого внимания. Впрочем, Люк, похоже, испытывал то же самое. А уж как довольно щурилась свекровь, не передать.

Вечер, наполненный смехом, любовью и взаимной приязнью, шутками, тостами и поздравлениями, плавно перешел за круглый стол, за который мы расселись на ужин. Прекрасный был вечер, настолько идеальный, насколько он мог быть. Из-за обилия впечатлений я будто чуть отстранилась от происходящего и слушала разговоры, рассматривала друзей и родных, улыбалась им и спокойному, умиротворенному течению моих мыслей.

Среди всех моих прекрасных, оживленных, красивых родственников беспокоила меня одна Алина. Она сидела рядом с отцом, и я видела, что он тоже бросает на нее тревожные взгляды, и отвлекает ее, и разговаривает, но она словно была устремлена в себя. Мы все это замечали, и она, похоже, тоже видела, что мы видим, но не имела сил изображать, что все хорошо.

Люк выходил покурить на балконы, к нему присоединились мужчины — кто-то курил, кто-то просто общался. Судя по всему, пошли уже разговоры о политике и торговле. Опять вдалеке громыхала гроза. Скоро должны были подавать сладкое, когда Люк встал и протянул руку мне.

— Неужели еще один подарок? — спросила я, вкладывая руку в его руку.

— Ну конечно же, — ответил он невозмутимо. — Я же говорил, что это не все.

Люк вывел меня на балкон и указал вниз. И мне действительно захотелось обернуться птицей и слететь на газон, потому что у входа в Вейн на дороге, освещаемая прожектором с уцелевшей башни, стояла красная «Колибри» — копия той, что исчезла в море, когда я повернула руль, убегая от Люка.

Воспоминания о том дне и о том, что было потом, полоснули меня — и отпустили. Все это было в прошлом. А это — мое настоящее.

— Откуда? — спросила я, прижимаясь к мужу. Сил на бурную радость уже не было, но я была абсолютно счастлива. — Ты же говорил, что их выпустили всего несколько штук.

— Майки нашел тех, кто заказывал их вместе со мной. Один из хозяев согласился свою машину продать. Он на ней почти не ездил, коллекционер.

— А что ты будешь мне дарить на следующий год? — полюбопытствовала я с нежностью. — Если ты все, что мог, подарил мне в этом?

— Ну, во-первых, всегда есть малая герцогская корона, — ответил он, усмехаясь. — А во-вторых, поверь, далеко не все.

Так много всего было в этот день, что я застыла, глядя на машину. За моей спиной оживленно и радостно переговаривались близкие, Люк отступил, чтобы дать кому-то обзор, я повернулась к нему — и увидела, как проявляется рядом с балконом гигантская воздушная птица, чья голова была размером с замок — точь-в точь как те, которые я видела над гробницей Инлия, — как захлестывает Люка хвостом и вместе с ним рвет вверх, в темное небо, на котором уже опять перекатывались зарницы.

Я опешила. Глотнула ртом воздух раз, два…

— Ну нет! — заорала я вслед. — Только не сейчас! Только не в мой идеальный праздник!

Сверху ударил поток ветра такой, что я отшатнулась. Меня поддержал Мариан — а с ветром пришло и шипение, в котором я с трудом различила слова:

— Не волнуйссся, красссная, мыссс толькоссс поговоримссс и вернемссс егоссс тебесссс…

— А вчера вы поговорить не могли? — крикнула я в ярости. Сорвала с ноги туфлю, бросила в ветер — и он отозвался мягким смехом. — Или завтра!!!

Ветер обнял меня, погладил, мягко толкнул, разворачивая к родным. Те казались такими же обалдевшими, как и я.

— Впрочем, — раздался спокойный голос леди Лотты, — чему мы удивляемся, Марина?

И почти все повернули к ней головы и с пониманием кивнули.

— Ладно, — выдохнула я, потому что меня начал душить нервный смех. — Кто-то что-то про это знает? Нории, — мой голос уже почти не был истеричным, — ты же знаешь воздушных духов. Что они хотят от моего мужа?

Красноволосый дракон склонил голову под строгим взглядом Ангелины и настойчивым — моим.

— Я знаю, сестра жены моей, — сказал он, — но, полагаю, мой брат по отцу все должен тебе рассказать сам. Но я не чувствую опасности. И ты, думаю, тоже.

Я фыркнула и снова посмотрела на небо. Вот уж действительно, подарок так подарок. В небесах разворачивалась буря — ветер гнал грозовые облака с такой силой, что ревело даже здесь, хотя тут, внизу, даже дерево не пошевелилось.

— Ну что, — очень светски сказала я гостям, — у нас что свадьба, что день рождения не без происшествий. Будем считать, что это традиция. Предлагаю вернуться ко столу, дорогие гости. Тем более, что мне обещан какой-то невероятный торт. Моему мужу… пришлось отлучиться по делам, как вы видите. Но он вернется, — и я едва сдержала рвущееся в голос тяжелое предвкушение, — обязательно вернется.

«И все мне объяснит», — добавила я мысленно. И оскалисто улыбнулась гостям, подавляя желание обернуться тут же и полететь вверх за ним.

Судя по лицам моих старших сестер, чего-то такого они от меня и ждали.

Торт, кстати, оказался великолепным. Особенно вкусно было его есть, когда окна дрожали от воющего снаружи ветра и непрерывных раскатов грома.

* * *

Люк завис в темных звездных небесах посреди струящегося серебристого великолепия. Он словно находился внутри огромного клубка, и по стенкам этого клубка неслись сотни гигантских змееветров, глядя на него с раздражением.

Он вздохнул и обернулся — потому что в небеса его подняли в человеческой форме, и он как-то сразу понял, что брыкаться не надо. А еще — что надо каяться.

'Проссстите меня, — прошипел он мысленно и очень почтительно, — я не хотел оскорбить вассс…

«Тыс-с-с-с пряталс-с-ся от наш-ш-шего зовас-с-с, наглыйс-с-с змееныш-шш! — обрушилось на него шипение со всех сторон. — Тыс-с-с с-с-считаеш-ш-шшь, чтос-с-с мыс-с-с будемс-с-с этос-с-с терпетьс-с-с?»

«Как я мог? Я не пряталсся, братья по отцу. Я просссил еще несссколько дней», — осторожно проговорил Люк, прикидывая, куда драпать, если разъяренные старшие братья, которые решили устроить в небесах бурю, а ему — похоже, задать трепку, — все же решат им перекусить.

«Прос-силс-с-с онс-с-с, — раздраженно прошипели со всех сторон. — Ты не наш-ш-ш-шел временис-с-с поднятьс-с-ся и попрос-с-с-сить как с-с-с-следуетс-с-с?»

«Виноват. Не подумал. Не сердитесь, великие и прекрасссные, я и не думал васс избегать», — добавил он льстиво.

Духи так хором недоверчиво зашипели, что небеса содрогнулись, а Люка начало швырять туда-сюда как теннисный мячик.

«Я виноват, — проорал он сотням уставившихся на него зубастых клювов и как-то уцепился лапами за случайный поток, притормозил. — Я больше никогда не допущу такого непочтения, мои ссстаршие братья по отцу. Проссстите меня».

И он раскланялся во все стороны, в которые мог, гадая, не клюнет ли его кто за чрезмерное усердие.

«Но зачем вы хотели меня видеть, великие и могучие?» — спросил он, осторожно надеясь, что речь не пойдет о долге.

«Тыс-с-с намс-с-с долженс-с-с жизньс-с, змееныш-ш-ш, — не оправдали его ожиданий ветра. — Помниш-шь? С-с-коро нас-с-ступит времяс-с-с отдавать долгс-с-с».

«Вы ведь не хотитесс меня убить?» — на всякий случай уточнил он. Холодок по перьям побежал, не скроешь.

Змееветры переглянулись с таким скептическим выражением, что Люк уже до того, как они начали говорить, почувствовал себя дураком.

«А зачемс-с-с намс-с-с тебяс-с-с было спас-с-сать тогдас-с-с?» — прошелестело справа ехидно.

«А он намс-с-с точно нуженс-с-с? — спросил кто-то из оппозиции, видимо. — Дас-с-с, он храбрс-с-с и ловокс-с-с, хитерс-с-с, как ис-с-стинный ветерс-с, но глупыйс-с-с какой-тосссс, зачемс-с-с намс-с-с глупыйс-с-с?»

Люк был готов побыть глупым, если это его спасет, и чуть не закивал. Но сдержался.

«Нуженс-с-с, — одернул скептика другой великий змееветер с мерцающими глазами. — Он с-с-самый с-с-сильный. А намс-с-с нужнас-с-с королевс-с-с-ская кровьс-с-с на алтарес-с-с», — и они все снова уставились на Люка почти с гастрономическим интересом.

Люк нервно пошевелил хвостом.

«Что вы хотитессс в уплату долга?» — уныло уточнил он, хотя тут и дурак бы, каким они считали его, догадался.

«Чтобы тыс-с-с вс-с-стал под коронус-с-с нашегос-с-с отцас-с-с, — заволновалось воздушное море со всех сторон. — Чтобыс-с-с вс-с-стал на Аренус-с-с, когда будетс-с-с коронацияс-с-с-с… Положис-с-с с-свою жизньс-с-с, которуюс-с-с долженс-с нам, на с-с-служениес-с-с земле отцас-с-с наш-шего Инлияс-с-с…»

Шипение затихало, и со всех сторон смотрели выжидательно. Скажи не то — и точно сожрут.

И потому следующие слова он произносил очень осторожно.

«Великие мои братья, прекрасные и могучие…»

Змееветры не расслаблялись. Чувствовали подвох.

«…в детстве мне читали сказки. И там всегда давали возможность отыграть долг…»

Его оглушило шипением.

«Ты отказываешшшшься от сссвоего ссссловасссс?»

«Нет, нет! — прокричал он мысленно, распушил крылья и воротник, расставил лапы — мол смотрите, какой я искренний. — Просто… так же интереснее, да? Вы же любите играть? Дайте мне отыграть долг!»

Духи замерли. Наступила оглушающая тишина.

«Хитрецс-с-с-с…» — прошелестел кто-то едва слышно.

«Сын Инлияс-с-с-с» — даже с какой-то гордостью и симпатией отозвались ему…

«Он не хочетссс быть королемс-с-с…»

«Не готовссс брать на сссебя ответственнос-с-с-сть…»

«Можетс-с-с, он не такс-с-с с-с-силенс-с-с, как мы думаемс-с-с?»

Сотни сияющих глаз рассматривали его — кто с насмешкой, кто с сомнением. И не сказать, что сам Люк не испытывал в этот момент сомнений.

«А чтос-с-с мы получимс-с-с, ес-с-ссли соглас-симся, — спросил один из змееветров. — Ес-с-сли твоя жизнь и такс-с-с у нас-с-с?»

Люк сглотнул.

«Удовольствие?» — спросил он с надеждой.

Духи переглядывались так, будто что-то хотели сказать. И Люк ощущал странное выжидательное разочарование.

«Нельзяс-с-с бытьс-с-с хозяиномс-с-с землис-с-с, которую не хочеш-ш-шь и не любиш-шь…» — прошелестело с одной стороны.

«Был бы онс-с-с хозяиномс-с-с, он быс-с-с еес-с-с не смог отдатьс-с-с», — зашумело с другой.

«Неужелис-с-с мы ош-шиблис-с-сь в немс-с-с, неужели ош-шиблись», — лилось со всех сторон, и если бы у Люка были лапы подлиннее, он бы точно заткнул ими уши. Если бы нашел их на змеиной голове.

Это разочарование раздражало. Но свобода… и свободная Марина рядом были ценнее.

«Что жес-с-сс, неразумныйс-с-сс змееныш-ш-ш, — снисходительно сказала одна из голов Великого Ветра. — Приходи к намс-с не позжес-с, чем за трис-с-с дняс-с-с до коронации. Будем игратьс-с-с. Проиграешшшь — полетиш-ш-шь на Арену».

Люк перевел дыхание. Все же небольшая лазейка осталась.

«А во что будем играть?» — спросил он, судорожно соображая, что бы предложить, как извернуться. Про игры он никак не думал — думал предложить отработать, храм поставить или, как Нории договорился со своим Терновником, договориться с Великими духами — что по всему Дармонширу будут их почитать и дары приносить.

«А прилетайс-с-с к намс-с-с, как реш-ш-шишьс-с-сся, — ответили ему, с предвкушением переглядываясь. — Тамс-с и с—сскажем-с-с-сс. Но помнис-с-с — не позжес-с-сс, чемс-с-с за трис-с-с дняс-с-с до коронациис-с-с. Не прилетиш-ш-ш-шь — значитс-с-с с-с-ссам явиш-ш-шься на Аренус-с-сс…»

Люк подзавис, пытаясь судорожно найти хоть какую-то зацепку, чтобы улучшить свое положение, поторговаться, получить хоть намек на то, во что с ним собрались играть.

«С-с-сссогласен?» — рявкнули на него.

И он торопливо, пока не передумали, кивнул.

«Согласен».

И клубок духов распался — и они потекли вновь по небу великими ветрами.

Люк перевел дыхание, облизнулся. И его вдруг вновь захлестнуло хвостом — и швырнуло к замку, под дождь.

Он едва успел обернуться в воздухе, как рухнул рядом с подарочной машиной, в свете прожектора, омываемый ливнем и подсвечиваемый грозой.

Похоже, у всех детей ветра похожее чувство юмора. Он поднял голову выше, в небо — там не было ни просвета, — посмотрел на угловую башню, где светились окна. И, выставив щит, мрачно закурил, чувствуя, как стекают по лицу потоки воды.

Открылась дверь, там возник силуэт Ирвинса с зонтом. И чтобы старик не шел к нему по грязи и под беснующимся ливнем, Люк, с наслаждением выпуская дым, сам пошел к нему.

— Отлучались, милорд? — невозмутимо спросил Ирвинс, когда они вошли в холл.

— Пришлось, — ответил Люк мрачно.

— Позволю себе предложить вам бокал глинтвейна, — проговорил дворецкий и как фокусник взял с подноса, который стоял на столике у дверей, широкий бокал с дымящимся напитком.

Люк начал прикидывать, сколько он уже выпил, сколько осталось, плюнул и взял бокал. Глотнул раз, два, блаженно закрыл глаза.

— Как вы догадались, что понадобится, Ирвинс?

— Леди Марина приказала, — ответил старый дворецкий. — Сказала, что вы вышли по делам и можете промокнуть. И что перед разговором с ней вам точно нужно будет выпить глитвейна.

— У меня мудрая жена, Ирвинс, — пробормотал Люк, приваливаясь к двери и прикрывая глаза. От происшедшего начало слегка колотить.

— О да, ваша светлость. Гости еще здесь. Полагаю, вы хотели бы переодеться?

— Безусловно, Ирвинс. Безусловно.

Вечером, после объяснений с гостями (к сожалению, наши старшие братья не понимают этикета и просто хотели обсудить будущее Инляндии, дорогие гости), после провод и раскланиваний, Люк поднялся с Мариной на новообретенном магическом лифте в семейные покои. И там рухнул в кресло, откинув голову на спинку.

Марина села ему на колени, заглянула в глаза.

— Рассказывай, — попросила она.

— А как же этап, когда ты меня бьешь? — с ощущением поражения откликнулся он.

— Будем считать, что меня умилостивил торт, — ответила она. — Что от тебя хотели?

— Я задолжал им жизнь, — проговорил он, — и они действительно серьезно мне помогли, спасти Берни, выиграть войну. Я им благодарен и не могу не отплатить. Но они требуют, чтобы я короновался. Я смог выторговать только возможность отыграть долг. У меня есть время до трех дней до коронации. И оттягивать я ее могу, но не буду — потому что все равно придется это решать.

Марина серьезно и тихо гладила его по голове, о чем-то раздумывая и будто слегка улыбаясь.

— Ты не спросишь, почему я не сказал тебе?

— Я знаю, почему ты не сказал, — вздохнула она. Посмотрела на него. — Ты не хочешь быть королем? — спросила она почти строго.

— Нет, — ответил он быстро.

— Тогда ты справишься, — ответила она и поцеловала его в губы. — А я, если понадобится, тебе помогу.