Глава 6

Ночь с 16 на 17 июня, Дармоншир, Люк

Люк проснулся в четыре часа ночи, поцеловал Марину, быстро оделся, еще быстрее перекусил и прошел к телепорт-залу. В четыре тридцать по Инляндии и в шесть тридцать по Иоаннесбургу он уже был во дворце Рудлог, где его встречал собранный и совсем не сонный Мариан, крепко пожавший ему руку и испытывающе всмотревшийся в него, и придворный маг — который за пять минут скрепил договор о неразглашении кровью.

Затем герцогу выдали маску, закрывающую глаза, Мариан взял его под руку… они прошли через несколько порталов, явно путая следы, и дальше Люк, чье любопытство плескало через край, слушал звуки и пытался вычислить, где он сейчас. Во дворце или нет?

Они шли куда-то по тихим коридорам, спускались по лестницам в гулкие и холодные помещения. Скрипели какие-то механизмы, он вдыхал воздух, пахнущий мхом и сыростью — и снова они куда-то шли под уклоном вниз, сворачивали, снова спускались.

Судя по тому, как тонули звуки в одних местах и отдавались гулким эхом в других, они уже были в подземелье и спускались под сильным наклоном. А то, что они приближаются к месту, стало понятно, когда Люку стало тепло — и все вокруг стало наливаться жаром. И не только им — он ощущал, как волосы на затылке становятся дыбом, как пульсирует его аура, чувствуя давление ярости и боевого азарта, грозового гнева и чего-то безудержного, что он всегда ощущал в Марине.

Они остановились.

— Я приду за тобой в полдень по Инляндии, — сказал Байдек.

— Благодарю, — Люк стащил с глаз маску, огляделся. Темный наклонный коридор, чьи стены, — он похолодел, — были покрыты застывшими потеками лавы. Мариан поймал его взгляд, усмехнулся.

— Будь благоразумен, — только и сказал он. Вновь протянул руку для рукопожатия, неожиданно дружески хлопнул по плечу и ушел.

Люк достал из кармана бутылку с водой, отпил. Осторожно, не сходя с места глянул в сторону расположенной шагах в тридцати внизу арки, открывающей вид на залитый застывшей лавой пол усыпальницы. Больше видно не было ничего, и он не рискнул даже шага вперед сделать. Только поклонился. И вылил на наклонный пол три флакона масла — шиповник, роза, гранат.

— Прости, отец жены моей, что даже так беспокою твой покой, — прошептал он, вглядываясь в освещаемый отблесками огня провал. — Не посчитай меня трусом. Я делаю это, потому что не хочу для твоей дочери тяжелой судьбы. Она заслуживает свободы.

Масло тонкими ручейками, все ускоряясь, текло ко входу в усыпальницу. И как только оно пересекло арку, раздалось едва слышное «Ха!» — и Люк на одно мгновение увидел всю усыпальницу, словно растворились стены. Увидел он огромный, невероятно огромный зал, и величественные фрески с воинами, встающие по кругу до самого потолка, и лавовый круг, и обелиск над ним, на котором спал-почивал беловолосый воин.

Показалось все это и пропало. А Люк, ошарашенный, с пересохшими губами, облизнул их и поклонился вновь.

— Спасибо за доверие, — осторожно сказал он, стараясь ничем не рассердить бога огня. — Я буду достойным его.

Ему показалось — или сквозь толщу камня раздалось насмешливое громыхание грозы?

— Ну что же, — прошептал он уже себе. Сел на пол, прислонился спиной к теплой стене, снова отпил воды. — А теперь только ждать.

Мерцание огненных отблесков на стенах, тепло и тишина, нарушаемая только далеким потрескиванием пламени, усыпили его, и он задремал прямо на полу. И не видел, как из зала то и дело заглядывают в коридор бабочки-искрянки и огненные саламандры, оставляющие за собой на стенах раскаленные следы крошечных лапок.

* * *

Вновь загорался рассвет над Инляндией. И вновь огромные духи, вечные ветра, начинали охоту за изворотливым змеенышем.

Они облетели всю страну — но нигде не было его ауры, а в замке Вейн самый сильный запах был у телепорта. Они за пару часов с небывалым азартом пронеслись над всей Турой, заглянув и на северные и южные льды, и в горы, и в пустыни. Запустили младших братьев-ветерков, что полетели по всем странам, заглядывая во все дома, в пещеры и овраги, дворцы и подвалы, просачиваясь везде, где могли они просочиться. Но нигде не было дерзкого юного ветра.

С таким рвением искали они, что кое-где появлялись неожиданные торнадо, где-то выпадал град, принесенный тучей с холодных гор, а где-то разбегались облака, словно их разделил кто-то огромный.

И тогда стали они звать других Великих духов и спрашивать у них. Только дух земли, к их досаде, сладко еще спал в небесных чертогах Хозяина Лесов и на вопрос просто перевернулся на спину, выставляя каменный животик.

А когда до полудня оставалось каких-то полчаса, в часовне Красного воина, что стояла около огромной смятой наковальни, увитой шиповником, на глазах молодого священника вспыхнули все свечи. А из них соткалось несколько бабочек-искрянок, которые полетели к двери.

Священник был догадлив, с чудесами от Красного сталкивался не впервые, поэтому быстренько поклонился статуе, которая, казалось, ухмылялась, и открыл двери. И искрянки вылетели из храма, заплясали, понеслись ввысь, и там заиграли, резвясь и рассыпая искры, с маленькими ветерками. И исчезли все, кроме одного, нырнув в наковальню — отчего на ней расцвело еще с сотню цветов шиповника.

А оставшаяся искрянка игриво полетела на кладбище, сопровождаемая склоняемыми до земли деревьями, прожгла крошечное отверстие в двери склепа Седрика-Иоанна Рудлога, ткнулась в невидимый рычаг, который тут же нажало давлением ветра — и полетела по открывшемуся проходу вниз.

Люк проснулся оттого, что услышал далекие шаги Байдека. Посмотрел на часы — без пяти двенадцать.

Но только он осторожно приготовился ликовать, как перед его лицом застыла, насмешливо мерцая крылышками, огненная бабочка. И она метнулась куда-то в сторону, потом к нему, образуя красивую красную стрелу. Не успел он испугаться, как его дернуло за ногу — и поволокло по подземелью вверх.

Краем глаза он увидел опешившего Мариана Байдека. Тот, что-то сообразил, обернулся медведем и понесся за Люком. Его светлость потащили еще быстрее.

— Я все объясню, — крикнул он принцу-консорту, одновременно пытаясь сотворить щит, чтобы ему не отбили все нужное и ненужное. — Спасать меня не надо! Все в порядке!

Рычание было ему ответом.

Но Мариана он уже не видел — его унесло дальше по коридору. Щит все не сотворялся, и когда его светлость пару раз стукнулся головой об пол и выругался, воздушное щупальце перехватило его целиком и потащило почти под потолком, так молниеносно быстро, что Люк только жмурился, опасаясь, что его сейчас впечатают в стену на повороте, и вместо коронации он попадет на собственные похороны.

Его выдернули в какой-то склеп с саркофагом, но не успел он передохнуть и ничего рассмотреть (и слава богам, ему еще с Василиной объясняться), как двери склепа распахнулись, и его вынесло вверх, к самым облакам.

И вновь он висел перед довольными, очень довольными змеиными мордами. Если бы змеи умели улыбаться во все пасти, то это выглядело бы именно так.

Люк взглянул на часы. Без трех полдень. Чуть-чуть не дотянул. Взглянул, спелёнатый чьим-то хвостом, вниз — там лежал Иоаннесбург, а королевский дворец был совсем игрушечным, маленьким.

Он вздохнул и с намеком отодрал от себя кончик хвоста. Его с удовольствием отпустили, и он полетел под радостное шипение вниз — и обернулся змеем, раздраженно хлестнув себя хвостом по бокам.

«Разве чессстно, — спросил он, злой и раздосадованный, — использовать помощь духов других стихий?»

Духи, словно ждали этого, засмеялись-зашипели, скользя вокруг него, и он терпеливо ждал, пока они над ним напотешаются.

«Разрешшшшено всссе, чтоссс нессс запрещеноссс, змеенышшшш», — отвечали ему со всех сторон. И радости в их словах было столько, что ему стало и смешно, и кисло.

«У меня еще одна попыткассс», — напомнил он.

«Есссть, ессссть», — засмеялся многоголовый старший брат. Какая-то из голов дразняще щелкнула клювом прямо перед мордой Люка, и он раздраженно зашипел, встопорщил перья, и вторая утащила нахалку, что-то шипя ей, что-то, очень похожее на «не бессси его, пусссссть играетсссс».

«Тогда я полечу готовитьссся?» — спросил он с должной долей почтительности, но прямо ощущая, как тело сжимается и разжимается, желая броситься в драку с многократно превосходящим его размером противником.

«Летиссс», — ответили ему.

«И готовьсссся лучшшшше», — добавили издевательски в спину, когда он уже развернулся в сторону Инляндии.

Люк рванул стрелой, и только минут через пятнадцать сообразил, что нужно вернуться, поблагодарить Василину, объясниться с Байдеком, и уйти через телепорт в Вейн.

Байдек в медвежьем облике выбирался из склепа, когда Люк спустился к нему и обернулся человеком.

— Только не бей мне морду, — попросил он, наблюдая, как медведь становится человеком, — во-первых, меня, можно сказать, уже побили, во-вторых, мне нужны неотбитые мозги на завтра.

Принц-консорт мрачно осмотрел семейное кладбище, веселенькое, зеленое и торжественное под полуденным солнцем, выразительно глянул на склеп.

— Объяснишься? — коротко спросил он.

— Не могу, — развел Люк руками. — Дал слово.

— Это не опасно для Марины? — был второй вопрос.

— Да это и для меня не опасно, если честно, — буркнул Люк, — скорее, унизительно. Василине расскажешь?

Байдек снова осмотрел кладбище.

— Я стараюсь не скрывать от нее ничего, — ответил он после паузы. — Она… расстраивается потом. Поэтому я опишу, что видел.

Люк кивнул. Нащупал в кармане сигареты.

— Красный воин показал мне свою усыпальницу, — сказал он. И добавил под настороженным взглядом принца-консорта. — Клянусь, я ни шага ни сделал от того места, где ты меня оставил.

Мариан покачал головой.

— И это я скажу Василине. Она сейчас на совещании, не сможет с тобой пообщаться лично, но это должно ее смягчить. Или, может, останешься на обед?

Люк мотнул головой.

— Марина будет волноваться.

Байдек кивнул, принимая аргумент как железобетонный.

— Одного не пойму, — он прикрыл двери склепа, запер засов, и мотнул головой, приглашая Люка следовать за ним. — Почему с тобой всегда происходит какая-то ерунда, Дармоншир?

— Мой бывший начальник спрашивал у меня то же самое, Мариан, — усмехнулся Люк, уже отходя от нервной дрожи. Все же закурил, с наслаждением выпустил дым. — Наверное, потому, что я все это люблю.

Байдек покосился на него, сдержанно улыбнулся, и пошел рядом дальше, ни о чем больше не спрашивая. Прекрасное качество. Прекрасное.

В свои покои Люк зашел осторожно, но Марины там не было, и он постоял на балконе, глядя в режущие глаза лазурью небеса, посмотрел на спокойные деревья, ощутил, что пахнет от него окалиной, да и одежда в пыли, и направился в душ.

Под шум воды он расслабился, когда услышал Маринины тяжеловатые шаги. Повернулся — она заглядывала в душевую зону.

— Проиграл, детка, — сказал он поспешно, только чтобы опередить вопрос.

Она выдохнула.

— А я уж испугалась, что выиграл.

— Испугалась? — переспросил он, глядя ей в глаза.

Марина усмехнулась.

— Тогда бы ты всю жизнь жалел, что не смог поиграть третий раз. Тебя же все это в восторг вводит, Люк.

Он улыбнулся и подставил лицо воде, провел по нему руками.

— Ты права, — сказал он хрипло. — Я проиграл, но я в абсолютном восторге, Марина.

— Куда в третий раз? — тихо спросила она его, когда они спускались на лифте в столовую на третьем этаже на семейный обед. Он все рассказал ей — и она не могла удержаться от смеха. Да и сам он не смог.

— Туда, где не будет чуждых духов, и где меня опять будет скрывать сильная аура, — ответил он.

И этот день Люк забил делами под завязку. Семья готовилась к завтрашней коронации, после которой все оставшиеся инляндские рода будут приносить во дворце Инландеров клятву новому королю.

Люк из докладов Майлза знал, что телепорт у Арены уже установлен, что множество семей уже вернулись в свои дома, несмотря на разруху и отсутствие электричества, продуктов и удобств. Мартин и Виктория фон Съедентент проверили защиту дворца Инландеров, настроив ее на корону: пропустит щит лишь коронованного короля, чтобы избежать возможности захвата власти, если корона останется неподвижной. А во дворце уже работают слуги — немного, но есть, — и выделено два десятка человек на гвардию, что нашлись повара, хотя праздничного обеда не получится, разве что кормить приглашенных армейской кашей.

«Почему бы и нет?», — написал Люк Майлзу.

В конце концов, военное время еще не закончено, не до изысков. В Вейне они тоже питались сытно, но просто.

А братьев и сестер правителей будущий король пригласит на торжественный обед потом, когда в Инляндии станет сыто и спокойно.

Дамам готовили наряды, и Люк мельком видел Маринин — серебро с лазурью, длинная юбка в пол. Его цвета, его жена — он обожал это чувство принадлежности. Рита очень волновалась и была рассеянна. Леймин мимоходом говорил ему, что камеры засняли Таммингтона, пробирающегося ночью ей в спальне, но Люк даже не мог возмутиться — настолько его мысли были заняты другим. Он просто пообещал себе потом пообщаться с Маргаретой, и попросил Леймина, чтобы информация ни в коем случае не попала к маме. А то леди Лотта поженит этих двоих, не успеют они глазом моргнуть.

Сам он, подумав, тоже велел себе приготовить костюм в цветах Дармоншира — пойдет прятаться в нем, а после полудня успеет еще долететь и поклониться Тамми, соблюсти все приличия и поддержать собрата по крыльям.

В полночь он попрощался с Мариной.

— Удачи, — шепнула она ему и сладко, горячо и очень нежно поцеловала в губы. Так, что у него даже чуть закружилась голова. — Жду завтра с победой, Люк.

— Я сделаю это для тебя, Марина, — пообещал он хрипло, как когда-то уже обещал, и она едва заметно куснула его за губу.

— Сделай это для себя, — попросила она жестко. — Ну же. Лети, Люк!

Он вышел на балкон, еще раз похлопал себя по карманам — сигареты взял, дневниковые записи деда на случай, если удастся почитать и дочитать, — тоже, и, поднявшись в воздух в человеческом обличье, направился к морю. Там он обернулся ветром, нырнул в воду, смывая с себя свой запах и напитываясь запахом моря и соли, и в полной тишине понесся понизу к усыпальнице Инлия Инландера.

Он страшился того, что условие змей не распространяется на усыпальницу — но нет, рядом с ней тоже было тихо, и не суетились внутри и снаружи змейки-ветерки, и никто не тащил в клюве жемчужину или самоцвет. Только аура Инлия Инландера разливалась вокруг на полкилометра, не меньше.

Люк нырнул в усыпальницу, своды которой тут же раздвинулись над ним, являя огромное пространство, заваленное драгоценными камнями. Но он, не отвлекаясь на них, спеша, невидимым пронесся до залы, где сидел, вечно любуясь на Маль-Серену, первый из Инландеров. Сила его пригибала к полу, и Люку вдруг показалось смешными, недостойными и нелепыми и его игры в прятки, и то, где он собрался прятаться.

«Ты прости меня, отец, — попросил он, борясь с желанием подползти на брюхе и ткнуться клювом в ноги, — но я вот так, да…»

Инлий не отвечал, хотя на миг Люку представилось, что он сейчас оживет, обернется и настучит потомку по пернатой башке. Но нет, по-прежнему мягким светом сияла хрустальная глыба размером с двухэтажный дом, а зависший над ней серебряный трон, на котором недвижимо сидел Великий Змей, обвивая ножки мощным хвостом, был скрыт рыжими длинными волосами.

Туда, меж этих волос, меж витков хвоста и ножек трона и нырнул Люк. И затаился. Ждать оставалось очень долго.

Марина. Утро восемнадцатого июня.

Я проснулась на рассвете оттого, что шторы раздуло ветром, а по полу и стенам пробежали ветерки.

— А его нет, — забавляясь, проговорила я. — Ищите в другом месте.

Мне не поверили — серебристые змейки пролетели под кроватью, меня погладили-потрепали по волосам, провели хвостиками и крылышками нежно по животу — и умчались искать моего мужа в далекие дали.

Я легла после полуночи, но сейчас спать не хотела совершенно. И, открыв шторы, наслаждалась розоватым, сонным, таинственным небом.

Облачка неслись быстро-быстро, взбалмошно, трепетали деревья, в лицо освежающе тянуло морем. Я ощутила взгляд в спину и обернулась.

Зеркало, повернутое к стене, медленно переворачивалось ко мне. И я уже знала, кого там увижу — поэтому шагнула к нему.

— Ну шшшшто этот мальчишшшшка ещщщее выдумалссс? — раздраженно прошипела одна из тетушек-змеиц, выползая на пол.

Я улыбнулась, развернулась, словно в танце, наклонилась и поцеловала ее меж глаз. Затем — другую. Я уже различала их — Инри была чуть посветлее, с небольшими пятнышками на щеках, Осси — потолще и посерьезнее.

— Подлизываешшшься, — ворчливо прошипела Осси. Инри тем временем положила голову мне на живот и блаженно шипела «змеяткиссс, малышшши, ай, какиессс ссссильныессс, мои хорошшшие». — Подлизываешшшься, а надо было мужжжа сссвоего на исссстиннныйссс путьссс насссставитьссс! Уссстроилассс быссс исстерикуссс, топнула ногойсссс, — и змеица показала, как надо топать, хлопнув по полу хвостом. — Выссс, красссные, это умеетессс!

— Нессс браниссс еессс, — строго оборвала ее Инри. — Онассс не виноватассс, что мальчишшшка играетсссс в такойссс моментссс… — и она снова заворковала, обвиваясь вокруг меня.

— И чтоссс? — брюзгливо спросила Оссси и поднялась на уровень моих глаз. — Не рассскажешшшь, где онссс?

Я покачала головой, не переставая улыбаться. Я их обожала, обожала их перебранки, их ехидство. Да, если честно, сегодня я почему-то обожала весь мир.

— Тоже безответссственнаясс, — проворчала Осси.

— Да ладноссс тебессс, — успокоила ее Инри, — младшшший змейссс тоже неплохссс, тоже неплохссс…

— Но не ссстаршая кровьссс! — рявкнула Осси, Инри на нее зашипела, зашикала, да еще и хвостом морду зажала.

— А вы зачем зашли? — спросила я, как всегда закрывая глаза на шушуканье этих заговорщиц.

— Затемссс и зашшшли уговоритьссс тебяссс расссказатьссс, где онссс прячетссся, — прошипела Осси. — Ты чтоссс, не хочешшшь в королевыссс?

Я села на кровать, поглаживая их по головам, которые они положили мне на колени. Задумалась. Хотя я уже знала ответ. Но не произнесенное вслух не считается, не так ли?

Мне вспомнилась коронация в Рудлоге, красная корона, летящая ко мне, и те несколько мгновений, на которые я поверила, что она выберет меня.

Нет.

Я надеялась, что она выберет меня. Я захотела, чтобы она выбрала меня. Я видела себя королевой. Я жаждала в тот момент ей быть.

— Хочу, — прошептала я, и змеи одобрительно зашипели. — Но нужно, чтобы и он хотел, девочки. Понимаете? Чтобы он страстно, всем сердцем, возжелал корону. Так, — я усмехнулась, — как он хочет меня. А может, и больше. Понимаете?

— Ай затейницассс, — прошелестела со смешком Инри.

— И ты играешшшь, — недовольно отозвалась Осси. — Детиссс…

— Какие есть, — я наклонилась и снова поцеловала ее в лоб, и она чуть оттаяла, нежно шипя. — В любом случае, не забывайте меня, хорошо?

Змеи зафырчали и еще некоторое время ругались на глупую молодежьсссс, но затем уползли — дворец требовал и их внимания тоже. А я посмотрела на себя розовенькую, веселую, задумчивую в зеркало и пошла в ванную. Заснуть сегодня я все равно не смогу.

Через полчаса я спускалась во внутренний двор замка, держа в руках три флакона. Мягко прошла по теплым камням, — мимо меня опять скользнули ветерки, вопросительно поиграли моей юбкой, и я пожала плечами, отвечая на тот же вопрос.

Двери семейной часовни Дармонширов скрипнули. Похолодел браслет, и я погладила его.

Инлий Белый стоял на пьедестале, опираясь на хвост, и смотрел на меня, улыбаясь знакомой улыбкой и держа в руке мое сердце. И черты его словно менялись — Люк был не похож на него и ужасно похож одновременно.

— Спасибо, что дал мне его, — прошептала я и вылила в чашу у его ног флакон с маслом ветивера. — Спасибо, что дал ему победу, — и я вылила флакон с маслом жасмина. — Дай ему то, чего он достоин, отец мужа моего, — я поклонилась и перевернула над чашей масло хлопка.

Белый Целитель молчал и смотрел на меня — но от чаши поднимались ввысь серебристые потоки. Или мне очень хотелось их видеть.

Я поклонилась еще раз и пошла обратно.

Мы завтракали с Ритой и леди Лоттой, тоже вставшими рано, и они не спрашивали меня ни о чем. Они говорили о том, что с Берни предстоит встретиться прямо в Лаунвайте, а я прислушивалась к шуму ветру и погромыхиванию грозы снаружи и ждала, что вот взметнется тюль и встанет в окне мой муж. И скажет, что проиграл, не понимая, что выиграл.

Или нет? И я увижу через три часа, как корона опускается на голову Таммингтона? Мне нравился лорд Роберт, я видела, как оживляется Рита при упоминании о нем. Он действительно достоин, он прекрасный, честный, трудолюбивый и справедливый человек.

Но мой Люк лучше просто потому, что я люблю его.

Во мне росла нервозность, и, видимо, так заметно, что леди Шарлотта пригласила нас прогуляться после завтрака. Гуляли мы молча, и я все смотрела в небо. Но Люка не было.

И когда я надевала платье в его цветах, я вставила в уши рубиновые серьги в серебре, и приколола к платью бордовый цветок шиповника, и надела рубиновое колье, и парные браслеты. Потому что сегодня мне нужно было обозначить свое пламя, которое рвалось наружу. Я глянула в зеркало — только темный цвет камней и скромный, даже строгий вид украшений, спасали мой облик от избыточности.

Мы собрались в телепорт-зале. Меня потряхивало, и леди Лотта взяла меня за руку. Люк не появлялся. Мы подождали своей очереди и вышли из арки у подножия холма, на котором находилась коронационная Арена. У телепорта стояли военные, почтительно, но строго распределяя вышедших — и нас быстренько попросили пройти дальше, к ограждению, где нас и встретил Бернард, одетый в дармонширский мундир.

Флаги Инляндии трепетали от ветра по кругу Арены. Люди семьями проходили внутрь — их останавливали, проверяли принадлежность к инляндской аристократии, и я с удивлением увидела на входе лорда Розенфорда, который лично и проводил фильтрацию.

Люка не было — и я шагнула ко входу. Розенфорд коротко поклонился нам, что-то изумленно спросил — но я даже не слышала его, я спешила внутрь.

На Арене в тридцати шагах от статуи Инлия стоял, выпрямившись, в зеленом и серебре герцог Таммингтон. И смотрел он только на своего первопредка. Вокруг статуи торжественно и спокойно заканчивали приготовления священники. А перед ней на пьедестале лежала корона Инландеров.

Люка не было — и нас провели на трибуны, уже заполненные чуть менее чем наполовину людьми. Они замолкали, увидев нас, и нам в спины несся один и тот же безмолвный вопрос.

«Где герцог Дармоншир?»

У меня дрожали руки.

Мы успели сесть. Я успела несколько раз обвести Арену взглядом, увидев и своих сестер с мужьями, и пышные представительства домов Йеллоувиня и Маль-Серены, и ложу эмиров, и тидусских представителей, среди которых выделялся смуглый молодой человек — махараджа Санду Тиваладжа. Я помнила его с коронации Цэй Ши и из газет.

Лица моего вновь коснулся ветерок, и я втянула носом воздух, сжала зубы, ощущая себя как тур, несущийся на врага.

— Шшш, спокойнее, помни о детях, — шепнула мне леди Лотта.

Подавив всплеск ярости, я поспешно отвернулась, чтобы моя добрая свекровь не ощутила ее на себе. Я искала взглядом Алину — и нашла ее в ложе Рудлога, но она не видела меня — она смотрела на ложу Тидусса. На Жреца в теле ее мужа, сидящего прямо, будто скрытого в тени, хотя солнечный свет лился почти вертикально.

Там был бог, но ее мужа не было.

И моего мужа на Арене не было тоже.

Ярость и смирение колотили мне в оба виска, и я болезненно улыбалась, сжимая мраморную лепную перилу, отделяющую первый ряд Арены от коронационного поля.

Раздалось три удара гонга.

Два.

Один.

В небесах разочарованно взвыли ветра.

Церемония началась — и я закрыла глаза, не желая видеть, как лорд Роберт стоит там в одиночестве.

— Марина, — вновь шепнула леди Лотта.

Я открыла глаза — чтобы увидеть, как выросшие на моей руке когти крошат белоснежный мрамор. Убрала руки на колени и выдохнула.

В конце концов, ты дала ему свободу. Ты сделала свой выбор — а он сделал свой.

Я улыбнулась, почти смиряясь, и вслушалась в слова молитвы.

Жрецы играли на крошечных дудочках и звонких трубочках, напоминающих музыку ветра. Никаких жестких, боевых гонгов, как у нас. Переливы, серебряный смех ветров, поземка и бриз, муссон и вступившая трембита — рев урагана. Жрецы играли, а Его Священство пел размеренно, мягко, и голос его серебристой спиралью поднимался к небесам:

Инлий, отец всех ветров,

Податель здоровья,

Управитель виты, данной Триединым,

Рассекающий пространство,

Любвеобильный,

Хитроумный и справедливый,

Легкий, как ветер,

Укажи на того, кто достоин тебя,

Твоего венца, трона твоего…

Статуя Инлия начала наливаться белым светом, и я вновь закрыла глаза.

«Где же ты? — спросила я яростно у себя самой. — Где ты, Люк? Почему ты не здесь? Я бы сказала тебе, что ты достоин не потому, что я люблю тебя, и не потому, что считаю тебя лучшим, а потому, что ты освободил эту страну, ты бился за нее, ты исцелял ее, и ты уже ведешь себя как король, хоть и нет на тебе короны. Где ты, Люк?!!»

* * *

Люк сначала увидел, как встает над усыпальницей рассвет — все вокруг окрасилось розовым и перламутром, — а затем ощутил, как понеслись во все стороны потоки воздуха. Загомонили змейки-овиентис, пролетая в нескольких шагах от него, затрепетали, застелились на ветру рыжие волосы первопредка, и его светлость невидимым ветром забился еще выше под трон, чтобы никто, никто его не увидел.

Это было тяжело и ужасно скучно — приходилось контролировать себя, чтобы не обернуться обратно, а через несколько часов захотелось и есть, и пить, и спать. Он подглядывал за змейками, то залетающими сюда с драгоценностями, то вылетающими прочь, но он был в безопасности — все они почтительно огибали трон и почившего первопредка белых королей и драконов.

Солнце двигалось, менялись радужные, жемчужные тени на полах. Люк рискнул проявиться, посмотреть на часы — всего семь утра, — и едва удержался, чтобы не выругаться. Это оказалось тяжелее, чем он думал.

И он все-таки задремал.

Во сне в сияющей бесконечности глядел на него огромный змей. Глядел задумчиво и безмолвно. Но так, что его светлости очень хотелось оправдаться. И так ему во сне было стыдно, что от стыда этого он проснулся.

Проявился, посмотрел на часы — девять утра. Чертыхнулся. Посмотрел наружу. Было очень-очень тихо, жизнь текла своим чередом — змейки купались в драгоценностях, тащили сюда камни. Никому не было до него дела, и Люк, уже не в состоянии оставаться невидимым, так и остался в человеческом облике, зависнув под сидением трона.

Он много делал, чтобы отвлечься и развлечься. Он мысленно накидывал для будущего короля то, что нужно будет ему перехватить у Люка, чем заняться, какие проекты продолжить. Потом он обнаружил, что большинство дел ему хочется оставить себе.

«Я просто поддержу и разгружу Тамми», — успокоил он себя.

Затем он начал мечтать о том, что нужно будет сделать в Дармоншире, и куда и как они с Мариной будут выбираться, когда все будет сделано, а дети подрастут. Мечталось как-то непросто, и в какой-то момент он словно уперся в предел желаемого и возможного. Не построишь пять треков для трасфлая, скучно в десятый раз обходить вокруг света, да и сексом на всех поверхностях в мире не займешься, как бы ни хотелось. Люк с досадой потянулся к карману с сигаретами, но вовремя одернул себя.

Чем дальше текло время, тем страннее казалось ему то, что происходит. Снаружи было на удивление спокойно. Змееветров за все часы он видел всего несколько раз — и они лениво скользили мимо как стражи, а не как охотники. Драгоценности в потоках их тел медленно подлетали, крутились в вихрях, осыпались сверкающим дождем. У его светлости, признаться, мысленно слюни текли, но он держался, лишь каждый раз, когда мимо скользил огромный змееветер, чуть ли не задевая его хвостом, он поджимался к вершине трона.

Скучно было.

Он осторожно достал записи деда и погрузился в них. Чем дальше, тем больше было пометок для него, Люка, и рекомендации, описания политики и правителей, надои, сыры, винодельни и оружейные заводы, институты и школы так захватили его светлость, что он спохватился, что уж слишком громко шуршит страницами. И замер. Выглянул.

Солнце медленно двигалось к полудню, вокруг все сияло и блестело в тишине. Люк посмотрел на часы — половина одиннадцатого. Через полчаса все решится, через час можно вылезать.

«Я совершил в жизни много ошибок, Люк, за которые расплачиваются все мои потомки. Я не могу уберечь тебя от ошибок. Но хочу, чтобы ты запомнил. Никогда не жертвуй людьми ради политики. Особенно близкими людьми, мальчик мой. И второе. Несмотря ни на что, Люк, я глубоко убежден: лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть. Мне не нужно тебе этого говорить, это твой характер, таким был ты с самого детства, и я хочу, чтобы ты знал, что несмотря ни на что, я люблю тебя и очень бы хотел, чтобы мы помирились. Я верю и знаю, что тебя с твоим характером, силой духа и склонностью к риску ждет великая судьба. Ты вернешься в Вейн, и ты станешь настоящим хозяином этой земли. И прости меня. Все, что я делал, я делал из любви к тебе».

Дневник закончился. Люк посмотрел на дату — это было написано за месяц до смерти деда. Тогда, когда внук не желал его знать и катился на дно в Рудлоге.

На бумагу упала капля, другая, и Люк поднял вверх голову, останавливая слезы. Закрыл дневник, бережно положил его во внутренний карман традиционного удлиненного серого сюртука с серебряной вышивкой на манжетах, воротнике и лацканах, надетого поверх лазурного жилета.

— Я тоже люблю тебя, старый ты упрямец, — прошептал он. Потянулся к сигаретам и спохватился.

На часах было без двух одиннадцать. Немного осталось, совсем немного.

Он выглянул еще раз меж завитков хвоста. Тихо, сонно и спокойно было в усыпальнице.

Люк поднял голову, разглядывая серебряное сидение трона и изящные ножки изнутри. И вдруг подумалось ему, что он сейчас выбирает свою жизнь — и ее ему предстоит так и провести, под троном.

Где-то над ним разочарованно и печально взвыли ветра.

Еще сильнее захотелось курить. Тишина вокруг стояла мертвая. Было так тихо, что…

Его вдруг осенило. И он достал сигарету, щелкнул зажигалкой. Потянулся из-под трона сладковатый табачный дымок.

Никто не обратил на него внимания. Змейки те и вовсе прыснули прочь.

Люк, уже начиная соображать, опустился на глыбу под трон. Затянулся. И побежал к выходу.

Над резным мостом его ждали сотни огромных духов. Они безмолвно, кто строго, кто ухмыляясь, смотрели на него.

— Вы меня и не искали, — сказал он, переводя дыхание. — Вы, вашу мать, меня и не искали! Вы могли просто сказать!

Под раскаты змеиного смеха, рассерженное шипение и разворачивающуюся в небеса бурю он пронесся потоком ветра к огромной зеркальной скале, что стояла напротив моста, и нырнул в нее с размаху, не задумываясь. Чтобы вынырнуть человеком в кабинете Луциуса Инландера.

Тетушки-змеи, обвившие кресло Луциуса, при его виде раздраженно зашипели. Часы показывали одиннадцать ноль пять.

— Быссстрееее, — подгоняло его шипение, пока он несся к окну, — быссстреее!

Кажется, кто-то из них дотянулась и влепила ему хвостом подзатыльник.

Он вырвался из окна, обернулся змеем и полетел к Арене. Сердце стучало бешено, и он видел уже как наливается белым статуя Инлия — а сверху переливается перламутром погодный купол.

Люк обернулся потоком ветра, выбил двери Арены так, что они пролетели почти до статуи, чуть не снеся пару священников, и встал человеком рядом с бледным Таммингтоном.

На Арену опустилась тишина. И в этой тишине он нашел Марину — она поднялась, крепко держась руками за поручень, и ее взгляд был готов убивать.

«Я все объясню, детка», — сказал он ей одними губами.

Она прикрыла глаза.

«Надеюсь», — ответили ее губы.

— Как я рад, что ты здесь, Лукас, — прошептал Таммингтон. — Я, признаться, очень надеялся, что ты появишься.

Люк перевел дыхание. Вновь робко заиграли дудочки — и в это время статуя Инлия раскинула руки.

— ВЫБИРАЮ СИЛЬНЕЙШЕГО СЫНА СВОЕГО! — прошелестела она, и белый венец Инландеров поднялся в воздух. Люк затаил дыхание и заставил себя не закрывать глаза.

Корона зависла в воздухе перед ними. Тамми выдохнул. Арена молчала, и звенящее напряжение словно заставляло воздух вибрировать.

— НО ПРЕЖДЕ СВИДЕТЕЛЬСТВУЮ, — вдруг раздалось над Ареной, и над ней выросла гигантская полупрозрачная фигура Инлия, чтобы видел и слышал весь город, — ЧТО ЛУКАС БЕНЕДИКТ ДАРМОНШИР — СТАРШИЙ СЫН ЛУЦИУСА ВТОРОГО ИНЛАНДЕРА И ЕГО ЗАКОННЫЙ НАСЛЕДНИК.

Арена ахнула. Люк мысленно выругался и застыл, боясь пошевелиться, глядя в глаза ожившей статуи. Он ощущал, как изумленно повернул к нему голову Таммингтон, как вся Арена смотрит на него, как замерли, вслушиваясь, люди в городе.

— СВИДЕТЕЛЬСТВУЮ, — гремело над городом, — ЧТО КОЗНЯМИ НЫНЕ ПОБЕЖДЕННЫХ ВРАЖЕСКИХ БОГОВ БЫЛА СТЕРТА ПАМЯТЬ У МАТЕРИ И ОТЦА И ВСЕХ, КТО ЗНАЛ, ЧТОБЫ ОСЛАБИТЬ ПРЕСТОЛ И ЗАВОЕВАТЬ ТУРУ. СВИДЕТЕЛЬСТВУЮ, ЧТО МАТЬ ЛУКАСА БЕНЕДИКТА ЯВЛЯЕТСЯ ЗАКОННОЙ ВДОВСТВУЮЩЕЙ КОРОЛЕВОЙ ИНЛЯНДИИ…

Люку очень хотелось посмотреть на мать. Но он не мог оторваться от глаз статуи. Его трясло.

— И ВОТ МОЯ ВОЛЯ, — в голосе бога слышна была зарождающаяся буря. — КРОВЬ ОТ КРОВИ МОЕЙ, СЫН МОЙ, ПРЯМОЙ НАСЛЕДНИК МОЕГО ТРОНА ВОЗЬМЕТ ПОД СВОЕ КРЫЛО И ИНЛЯНДИЮ, И БЛАКОРИЮ…

Арена вновь вздохнула как один человек — над короной Инландеров появилась знакомая многим корона Блакори, и два венца спаялись в один, высокий.

— А ПОСЛЕ СМЕРТИ НАЗВАННОГО КОРОЛЯ, ВЕНЦЫ ВНОВЬ РАЗДЕЛЯТСЯ. ПРЕДНАЗНАЧЕНЫ ОНИ ДЛЯ ТЕХ ДЕТЕЙ, ЧТО РАСТУТ СЕЙЧАС В ЧРЕВЕ КРАСНОЙ ЖЕНЫ КОРОЛЯ. СТАРШИЙ ИЗ НИХ ПОЛУЧИТ КОРОНУ ИНЛЯНДИИ, А МЛАДШИЙ — БЛАКОРИИ…

Корона взмыла, сияя, и опустилась на голову Люка. Арена замерла. А его величество отмер и с укоризной, ощущая, как его обыграли вчистую, посмотрел на усмехающегося первопредка.

— Твою же мать, — разнесся над Ареной хрипловатый голос нового короля. И следом раздался звонкий, нервный, даже слегка истеричный смех ее величества Марины-Иоанны, урожденной Рудлог, потому что над ее головой проявился и опустился на нее сдвоенный белый малый венец, венец королевы. А в небесах победно, радостно, величественно запели ветра, напитываясь взрывным шаром родственной силы, расходящейся от новокоронованного. И люди замерли, ощущая, как напитывает их вита, как прибавляются силы, чище становится сознание и крепче — тело.

«Его величество очень эмоционально отреагировал на коронацию, — потом напишут в газетах. — А ее величество была очень счастлива. Так счастлива, что выбежала на песок, чтобы выразить свою верность и любовь коронованному супругу».

— Я тебя убью, — прошептала Марина, вцепляясь ему в воротник. Корона на ее коротких волосах держалась, похоже, исключительно магией, глаза супруги горели бешенством, и он только приготовился оправдываться, как она почти прорычала: — Ты почему так долго?

Люк поцеловал ее долго и нежно. Прижал к себе, переживая головокружение.

— Я люблю тебя, детка, — прошептал он в ответ, поднимая руки в ответ ревущей, аплодирующей, вставшей Арене. — Нам предстоят нелегкие дни, да?

— А когда было иначе? — ответила она ему в сюртук. А затем развернулась к людям, расправила плечи и тоже подняла руку, приветствуя подданных.

* * *

— Ваше Священство, — тихо обратился молодой священник, который держал в руках огромную духовую трубу, к задумчиво застывшему начальству.

— Что, брат Джон? — отозвался Его Священство, глядя на то, как его помощники торжественно выносят мантии и королевские регалии.

— А вас не смутило, — еще тише проговорил обратившийся, — что у Инлия Белого кончики хвоста и волос отливали темным?

Его Священство отмер и бросил быстрый взгляд на ложу, где сидел Черный Жрец. Точнее, его проекция. Затем посмотрел на очень внимательного служителя. Далеко пойдет. Но есть вещи, которые лучше не знать тем, кто не обрел понимания, что не все прямолинейно и правильно в истории.

— Мало ли в каком настроении Великий Целитель был, — ответил он. — Сила-то его была, ты ощутил?

— Ощутил, — растерянно подтвердил брат Джон.

Его Священство похлопал его по плечу, не став напоминать, что Жизнь и Смерть так близки, что часто перетекают друг в друга.

— Боги многое делают того, что не понять нам, простым смертным, — наставительно сказал он, не став добавлять, что боги иногда и врать умеют, когда нужно.