Глава 7

Восемнадцатое июня, Лаунвайт, Люк

Последний раз Люк, точнее уже его величество Лукас Бенедикт Дармоншир Инландер, был в таком оглушении лет десять назад, после подпольного боя в одном из бойцовских клубов Лаунвайта, когда его отправили в нокаут.

Собственно, сейчас состояние почти ничем не отличалось, разве что на боях его вырубило сразу, а сейчас накрывало усиливающимися волнами. И не пели и не смеялись тогда в небесах вечные ветра, а от Люка не шли потоки силы, подпитывающие и их, и все живое вокруг, и каждое малое зерно в земле, которое раскрывалось и шло в рост. И не кланялись ему сотни людей, вставшие на трибунах, ощущающие, как накрывает их белым потоком.

Если после смерти Белых королей охватил Инляндию и Блакорию ураган разрушительный, то после коронации разворачивался ураган невидимый, жизнетворный.

Люк знал и ощущал, что те, кто были рядом и попали под первичный выплеск его силы, обеспечены долголетием и плодовитостью. Видел внутренним взором, что напитанные им ветра побегут сейчас вокруг планеты, чтобы смешаться с дождями и передать силу и остывающей Туне, и жаркой Манезии, и всему материку до самых дальних берегов, и островам, и морям. И от масштаба того, кем он теперь является, у него мутилось в глазах.

Он видел людей и потоки вокруг — и одновременно ощущал свою землю от границы с Рудлогом на юге до Северных гор на севере. Словно толчками открывалась перед ним карта его территории, и Люк понимал, что смотрит глазами ветров, больших и малых. Оттого, что почувствовал он врагов на своей земле, на миг проступили во рту клыки, и невероятных сил стоило ему сейчас удержаться на Арене, не взмыть в воздух, чтобы уничтожить всех тех, кто еще не сложил оружие и смел угрожать его людям.

Он держал Марину за руку — точнее, держался за нее, чтобы не рухнуть, потому что невидимая буря, причиной которой был он сам, все усиливалась. Вспышками проявлялись вокруг ауры аристократов, магов, священников и правителей — и он понял, насколько тускло видел их ранее. Сердца детей в животе Марины пульсировали, ауры их тянулись к нему, и он почти различал сыновей — маленьких, серебристых, тоже ощущающих, что вокруг творится что-то грандиозное, и радующихся этому. Маринин огонь обтекал его, с такой страстью сплетаясь с его потоками, усиливая их, что Люк облизнул губы.

Не время.

Буря достигла границ его земли, и Люк ощутил непорядок. Не было защиты — и даже руки зачесались от потребности прямо сейчас нестись к алтарю и кормить алтарных змей кровью. Потоки частично потекли дальше по Туре, частично оттолкнулись от границ и за несколько секунд вернулись к нему. В голове словно выключатель щелкнул — и Люк вдруг собрался. Только ощущение парения над землей появилось.

Он посмотрел под ноги, на Марину, которая стала как-то ниже, но не отпускала его руку, удерживая, — и поспешно опустился на мраморные плиты, потому что действительно воспарил, как воздушный шар.

Люди на трибунах садились. Зазвучали благодарственные гимны, и Марина отпустила его руку. Пришло время символических церемоний.

Люк закрыл глаза. Он пытался найти в себе желание усмехнуться над этим церемониалом и не смог. Ему было торжественно и светло.

«Ты сделал выбор, — напомнил он себе. — И ты никогда не будешь об этом жалеть. И примешь все, что сопутствует твоему выбору с достоинством. И спокойствием».

Марина едва заметно погладила его пальцы, и он повернул к ней голову. Она улыбалась — и понимающе, и взволнованно, и едва заметно иронично.

«Ведь можно не высмеивать все это, — словно говорил ее взгляд. Или, может, он озвучивал ее голосом свои мысли? — Но кто нам запретит продолжать относиться с иронией к себе?»

И правда. Игры не закончились. Они просто перешли на другой уровень.

Священники, не переставая петь, накинули ему и Марине на плечи тяжелые горностаевые мантии с серебряным бархатом. Его Священство вручил его величеству регалии — белый скипетр с гигантским бриллиантом в навершии, который прострелил руку электричеством, и знакомую уже державу. Клубок змей, опустившийся в руку, приветственно зашипел, как старому знакомому, и засветился видимой витой.

— Это мудрость и милосердие, — торжественно возвестил Его Священство. — С мудростью и милосердием правьте нашей стра… нашими странами, государь.

Подали ему пояс с белым клинком, и Его Священство надел его на Люка, подали и перстень с большой плоской жемчужиной, на которой была вырезана печать Инландеров.

— Это сила и закон, государь, — возвестил священник. — Правьте нашими странами силой и законом, но помните, что закон превыше и силы, и короля.

Перед новокоронованным развернули свиток с клятвой, поднесли артефакт, усиливающий голос. И Люк зачитал, вставляя свое имя и меняя «страну» на «страны»:

— Я, Лукас Бенедикт Дармоншир… Инландер, избранный Инлием Целителем, божественным первопредком нашим, основателем стран наших, быть королем и правителем Инляндии и Блакории, клянусь хранить народ, данный мне под руку.

— Клянусь вести страны к процветанию, миру и благоденствию, быть со своими людьми и в легкий год, и в тяжелый, хранить спокойствие, препятствовать несправедливости, надзирать за правосудностью и свершать акты милосердия.

— Клянусь быть добрым отцом всем людям, над которыми поставлен я волею бога, и служить им и день и ночь. Клянусь быть достойным сыном своего отца Инлия Белого.

— Клянусь. Клянусь. Клянусь.

Прозвучало эхо «клянусь» над трибунами и вновь полыхнула от него волна силы. А когда она осела, перед Люком появился Таммингтон. Традиция — все, кого не выбрала корона, если претендентов было несколько, должны были поклониться новому королю и прямо на Арене принести присягу. И Тамми, сосредоточенный, спокойный, опустился на одно колено и проговорил:

— Я, Роберт Хэмиш, герцог Таммингтон, приветствую вас, государь мой, и приношу вам клятву верности. Мой род, мой дом, моя жизнь принадлежит вам и Инляндии.

— Принимаю, — хрипловато проговорил Люк. — Встаньте, герцог.

И, когда Тамми поднялся, Люк протянул ему руку.

— Знаете, ваше величество, — тихо в сердцах сказал Таммингтон, крепко пожимая ее, — у меня вся жизнь пронеслась перед глазами, когда я понял, что церемония уже началась, а вас все нет.

— Ты был бы хорошим королем, Роберт, — отозвался Люк, с трудом переходя от чувства всевластия к светскому разговору, — и ты оказался смелее меня. И мы не перестали быть друзьями из-за того, что у меня на голове корона. В личном общении называй меня по имени и на ты, будь добр.

— Хорошо, — невозмутимо кивнул лорд Роберт. — Конечно, я бы исполнил свой долг, Лукас. Но мне пришлось бы разрываться между Таммингтоном и Инляндией, а Таммингтон заслуживает того, чтобы его герцог ни на что не отвлекался. Поэтому я очень рад, что обе короны — твои.

— Но не надейся уклониться от поста премьера, — напомнил Люк.

— Только после того, как восстановлю герцогство, — серьезно ответил лорд Роберт. Оглянулся: готовилась церемония приветствия от царственных коллег. — Я должен успокоить родню, — проговорил он с легкой иронией, — они, вернувшись из Рудлога, очень рассчитывали стать родней короля. И выражу свое почтение твоим родным, Лукас. Крепись.

Лорд Роберт удалился. Люк проводил его взглядом и поднял недоумевающий взгляд на небеса. Сердце было не на месте из-за Тамми. Более того, ему даже было за него обидно. Вот вам прекрасный, великодушный, честный, ответственный белый аристократ. Вы не могли дать ему хотя бы Блакорию?

Боги не отвечали. Зато чувство собственности ударило в виски, зашипело в ушах «моя территория, никому не отдам», и Люк чуть не затряс головой, пытаясь отдышаться.

Вновь подошел Его Священство, который на все четыре стороны объявил, что коронация состоялась, поклонился новому королю и помазал ему лоб тремя маслами Белого. Сильно запахло ландышем и ветивером. Такого же помазания удостоилась и Марина. Его Священство, улыбнувшись, спросил: «Позволите, ваше величество?», — и когда она кивнула — мазнул маслом и ее живот, поверх платья.

— Долгих лет их величествам! — возгласил он, и вновь поднявшиеся трибуны прокричали:

— Долгих лет! Долгих лет! Долгих лет!

Его Священство удалился к другим священникам. Наступала светская часть церемонии.

— Что это за история с тем, что ты сын Луциуса? — не переставая улыбаться, прошептала Марина, глядя на то, как от лож царственных собратьев и сосестер Люка расстилают к ним в центр Арены дорожки в цветах правящих домов.

— Я не знал, — отозвался приглушенно Люк, оглядывая трибуны. Даже по ним было понятно, как проредили аристократию взрыв на похоронах королевы Магдалены и война. — Я подозревал, но деталей не знаю, Марина. Все молчат. — Он бросил взгляд на трибуну, где сидели мать, отец и Рита с Берни. Поднял руку, и родные, даже герцог Кембритч, помахали ему в ответ. Сидящие вокруг жадно ловили эти жесты, и он, улыбнувшись, отвернулся. — Как узнаю, тебе расскажу первой.

— Смотри, ты обещал, — проворчала она и погладила его по руке.

Поздравления и традиционные короткие напутствия от правящих братьев и сестер позволили ему немного перевести дух и заодно лихорадочно обдумывать, как в свете новостей, которые Отец-Инлий явил миру, теперь себя вести. И где, богов ради, теперь узнать, как это все получилось? От мамы и отца, который оказался не отцом, вряд ли получится что-то добиться, раз раньше не говорили. Остаются только великие ветра и змеи-хранительницы. Люк ставил на них, а еще на какие-то тайные записи, которые, возможно, найдет в кабинете. У Луциуса же мог быть дневник?

«У помешанного на безопасности змея? Не мог», — ответил он себе, глядя как подходят к ним царственные коллеги.

Маринины сестры и их мужья поздравляли его, как члена семьи, остальные — как велит этикет и инляндская традиция. Он видел, с каким изумлением, тревогой и радостью обнимают сестры Марину, а сам в это время почтительно и уважительно подал руку проявившемуся перед ним Корвину Черному. Остальные правители расступились, пропуская бога.

Тот ответил на рукопожатие холодной рукой. Склонился к Люку и шепнул, да так, что голос его раздался прямо в голове:

— На все твои вопросы ты найдешь ответы, сын брата моего. Брат мой не может сейчас помочь тебе, но я могу. Обращайся ко мне, когда упрешься в стену и будешь точно знать, что не справишься сам.

— Благодарю, — все еще ошарашенно ответил Люк и поклонился, потому что в голове было пусто-пусто, теснилось множество вопросов, и он хотел бы задать их все. Но Жрец обратился в ворона и взлетел в небо в тишине, и там растворился.

И Арена снова ожила. Шептались и взволнованно переговаривались люди. Люк уже жал руку царевне Агриппии Таласиос Эфимония, которая звонко пожелала достойному брату долгих лет правления и мудрости. Цэй Ши, коснувшись плеча, прочитал короткую речь о том, что достоинство мужчины — благополучие его семьи, а достоинство правителя — благополучие его народа. Нории просто обнял и похлопал по спине.

— Ты справишься, брат, — сказал он. — А я помогу тебе. Случается, что не мы выбираем, а нас выбирают обстоятельства и мир. Зачем-то мы нужны именно на этом месте, и нужно сделать все от нас зависящее, чтобы быть его достойным.

Было крепкое рукопожатие от Демьяна Бермонта, который тоже обещал помощь и надеялся на долгое торговое сотрудничество, витиеватые речи эмиров, строгий взгляд Ангелины Валлерудиан и улыбка, тронувшая ее губы, когда она потянулась к нему, чтобы обнять, и сказала:

— Когда человек находит свое место, он больше ничего не ищет, Лукас. Надеюсь, что ты наконец-то нашел свое. Как я нашла свое.

С любопытством обнимала его Полина Бермонт, и он не мог не улыбнуться смешинкам, которые играли в ее глазах, витая в своих мыслях — Алина Рудлог. А вот Василина вздохнула и произнесла:

— Тебе будет сложно. По своему опыту скажу, Лукас, что первые четыре месяца кажется, что ты никогда не разберешься, а вокруг творится бардак и дел с каждым днем все больше. Но потом все становится яснее и яснее и вот я уже не представляю, как жить иначе. Совет — не пытайся объять необъятное, это приводит в отчаяние. Делай посильно то, что нужно и срочно.

Он обнял ее с благодарностью, потому что даже при мысли о том, что делать дальше, у него холодели руки.

Ну а Мариан Байдек остался верен себе.

— Помни, что Марине нужно внимание и забота, и всегда, каждый день выделяй семье время, — коротко посоветовал он, пожимая руку так крепко, что это выглядело как «а иначе я тебе руки переломаю и не посмотрю, что ты теперь величество».

Люк взглянул на Марину — и затем на всех, кто окружал его, и его вдруг накрыло осознанием, что большинство из них — это его большая семья, и он действительно часть этой семьи. И приняли его давно, несмотря на очень сложные отношения, и сейчас за него рады как за своего.

— Дорогие братья и сестры, — сказал он, легко перестраиваясь на новый тон, — я благодарен вам за ваши слова и поддержку. За то, что вы сделали и делаете для Инляндии и Блакории. К сожалению, положение в странах не позволяет мне пригласить вас на пир в честь коронации. Но он обязательно состоится, когда я буду убежден, что каждый человек в двух странах имеет кров и пищу. Благодарю вас и до встречи на ближайшем Королевском совете в Тафии. Сейчас же я должен отдать дань уважения своим родителям, а затем позвольте проводить вас к телепортам.

Коллеги склонили головы — а Люк с Мариной направились к его родным. Те при его приближении встали, вышли на Арену. Окружающие затаили дыхание.

— Матушка, — он склонил голову и поцеловал ей руки, — хочу разделить эту радость с тобой. Не представляю, какую тяжесть ты несла на душе, но ты пережила все с достоинством.

И бледная леди Лотта, как и положено, ответила:

— Для меня главное, чтобы ты был счастлив, сынок. Я делала все для этого.

Они все говорили, что положено, словно играли роль. Только играли ради того, чтобы защитить семью и прошлое семьи.

И Люк повернулся к Кембритчу-старшему, который смотрел, выпрямив спину, но в глазах его была растерянность и… такая непривычная печаль, что Люк не сразу сообразил, что и ощущать окружающих он стал куда сильнее.

— Отец, — сказал Люк торжественно, — несмотря на то, что наш Отец-Инлий сообщил нам, ты всегда останешься тем, кто воспитал и вырастил меня. И мое уважение и почтение всегда будет с тобой.

— Ты достойный сын, и я горжусь тобой, — почти не дрогнув голосом, ответил лорд Джон. — Ты будешь великим правителем, я в этом уверен.

И они пожали друг другу руки, как идеальные политики, и обнялись — под прицелом сотен глаз. Завтра Люк придумает, как все это дать в газетах, до завтра он постарается разузнать все по максимуму, а сегодня нужно сохранять лицо.

Затем были поздравления от младших, а потом он как радушный хозяин с одной стороны и Марина как хозяйка с другой стороны, действительно провели делегации до портала по оцепленному коридору, за которым радовались и кричали приветствия люди — а Люк улыбался и кивал им, и всем, как положено, на прощание сказал нужные слова. На Арене сейчас выстраивались пэры королевства и их семьи для шествия за автомобилем. Медленно-медленно будет ехать машина в сопровождении гвардии. Обычно — верховой, но где сейчас найдешь двенадцать крепких коней? А за ними будут идти аристократы.

Виктория и Мартин фон Съедентенты, все это время почти маниакально сопровождавшие королевскую чету, лично открыли с двух сторон двери длинной машины, королевского «Полоза». Люк, сопроводив Марину к ее двери, заметил, как подмигнул ей барон, и она будто чуть расслабилась.

По-прежнему нужно было держать спину. Народу на улицах было немного, но приветствовали их величеств от души. Шагали вокруг машины маршевым шагом гвардейцы, играл позади традиционные песни Инляндии и Блакории неизвестно откуда взявшийся военный оркестр, летели на воздушных досках маги, настороженно оглядывая все вокруг, серебристой колонной шли позади аристократы.

— Как ты? — тихо спросила его Марина. Он едва расслышал сквозь крики и музыку.

Он покачал головой. И одними губами, чтобы не услышал водитель, произнес:

— Хочу курить. И выпить.

— Как ни странно, — пробормотала Марина, сдержанно улыбаясь, потому что толпа начала кричать «Да здравствует королева!», — я тоже. Но ты на своем месте, Люк.

— Да, — просто ответил он. — Определенно, детка. Я там, где должен быть. И ты, — он склонился к ней и легко поцеловал ее в губы, — тоже.

«В колонне мы видели новое лицо инляндской аристократии, — писали потом газеты. — Почти восемьсот аристократических фамилий было в Инляндии до начала войны, и в каждом белом доме — не менее десятка человек. Взрыв на похоронах королевы Магдалены обезглавил больше двухсот старших белых родов. Множество аристократов погибло в боях за свои земли, часть семей была уничтожена подчистую. Спаслись женщины и те, кто был слишком юн, чтобы воевать, наследники, которые были вовремя вывезены главами семейств в Рудлог, да те, кто смог избежать уничтожения, скрываясь в лесах. Часть семей на Арене и в колонне были представлены дальними родственниками, к которым перешли титулы. Из герцогов остался один лорд Таммингтон. Герцог Ливенсоуз, второй из герцогов, не присутствовавший на похоронах королевы, отважно, несмотря на годы, оборонявший герцогство, пал вместе со своими землями в первые недели войны, и от всей его семьи остался племянник семнадцати лет, который и принял титул. Мы все понимаем, что инляндской, как и блакорийской аристократии предстоят нелегкие времена, а его величеству предстоит назначать управляющих для обезглавленных земель до тех пор, пока не будет найден или назначен наследник…»

День для Люка шел кадрами, зарисовками, а чувство, что все так, как должно быть, только усиливалось. Он, подъезжая к дворцу Инландеров, смотрел на него и видел по-новому, в потоках родовых защит, в тонких росчерках змеек-помощниц, в ровном сиянии сокровищ, лежавших где-то в основании дворца. Все это он ощущал своим. Люк смотрел, стоя на тронном подиуме рядом с Мариной, на пэров, которые кланялись им и приносили оммаж в большом коронном зале, и чувствовал, как склоняются они перед его силой, признавая его. И это тоже было правильно. Так, будто последние недостающие фрагменты его личности вставали на место.

Одной из первых для присяги подошла к тронному помосту княгиня Диана Форштадская в сопровождении барона Альфреда. Точнее, уже не барона. И они оба опустились на колено.

— Ваше величество, позвольте представить вам моего мужа, князя Форштадского, — проговорила она, поднявшись после клятвы. Лицо ее было уставшим, но глаза — сияли. Где осталась та мечтательная музыкантка, которую обижал бывший муж? Сейчас в Диане словно прибавилось стати, и ощущалась в ней и уверенность, и сила.

— Я наслышан о вашей доблести, князь, — любезно проговорил Люк. — Надеюсь, вы с супругой останетесь сегодня при дворце? Я хотел бы узнать, как дела в Форштадте.

Князь, чьи шрамы на лице меньше не стали, ответил на его едва уловимую ироничную улыбку своей. «Кто бы мог подумать, — вертелось в голове у Люка, — тогда, когда ты ломал мне колени, что все сложится так? И я даже буду относиться к тебе с приязнью».

Кажется, князь Альфред думал о том же.

— Обязательно останемся, — пообещала ее сиятельство. Люк, заметивший серебристое сияние в области ее живота, решил было уже их поздравить, но вовремя себя остановил. И княжеская чета удалилась ждать, пока оммаж принесут остальные и начнется обед.

«Почти шесть сотен человек присутствовали на коронационном обеде, — писали газеты, — аристократы, министры, офицеры, но стол был скромен и по-военному строг. Пэры преломили овсяный хлеб, отведали овсяной каши с тушеным мясом, и подняли чашу вина из погребов дворца за короля, вторую — за всех погибших, третью — за солдат, офицеров, союзников и командующего Венсана Майлза, который наверняка займет после окончания войны высокий пост. Его величество пил скупо, по одному глотку. Он четко обозначил свою позицию: никаких пиров и излишеств, пока остаются в двух странах голодные люди . Разломив с братьями и сестрами по отцу хлеб и сказав речь, через час его величество вышел к народу на балкон Глоринтийского дворца с супругой и близкими, высшими пэрами и министрами, а также высшими офицерами, обеспечившими нам победу…»

Люди собрались на площадь перед дворцом. В дни коронации открывались ворота дворцового парка, и все желающие могли пройти внутрь, чтобы увидеть короля — под присмотром гвардии, а по нынешним временам — армии, конечно. Дымили полевые кухни, играли оркестры.

Когда Люк увидел это море людей внизу, на парковой поляне перед дворцом, и на площади за воротами до самой реки — видимо, не так уж мало их выживало в Лаунвайте, или уже так много вернулось, — когда замерли за его плечами те, кто вышел с ним на балкон, — он услышал всех этих людей. В мыслях их, воспринимаемых как гигантские волны, заглушая шум толпы, накатывали на него счастье и надежда, восхищение и уважение, гордость и любовь.

— Я усилила ваш голос, ваше величество, — тихо сказала из-за спины леди Виктория. Они с бароном тоже приносили оммаж, а их щиты и сейчас сверкали со всех сторон.

Люк поднял руку и на площадь опустилась тишина. Люди ждали, что он скажет — а он столько раз говорил перед солдатами, что и сейчас слова сами легли на язык.

— Люди Инляндии, — хрипловатый свой голос Люк слышал словно со стороны, — люди Блакории. Я, Лукас Бенедикт Дармоншир Инландер, волею Инлия Белого возведенный на престол, обещаю вам быть добрым и справедливым королем и служить странам и народу как своим родителям, а заботиться, как о своих детях. Нам предстоят нелегкие времена, но самое тяжелое мы уже пережили и теперь будет только лучше. Уже начали возвращаться те, кого угнали на Лортах, и мы не успокоимся, пока последний инляндец и блакориец не вернется в свой дом. Уже засеяны наши поля, и мы ждем урожай, который позволит пережить зиму. Поступает помощь от наших союзников, которым мы безмерно благодарны. Уже идет восстановление разрушенного, а наши армии преследуют и уничтожают последние отряды врагов.

Эта война навсегда останется в нашей памяти. Но тем ценнее мир, который уже почти наступил. Тем ценнее то, что и мы, и наши божественные господа сберегли Туру. А нам остается только жить дальше. Я же сделаю все, чтобы эта жизнь как можно быстрее вернулась в привычное русло.

Спасибо, что в этот день вы со мной. Долгие лета Инляндии. Долгие лета Блакории!

И площадь, дождавшись звона гонга, означившего окончания речи, дружно выдохнула:

— Долгие лета королю!

После общения с народом Люк поблагодарил всех присутствующих, попрощался с семьей, которая направились к телепорту. Их величеств проводили, как было положено, в семейные покои. Люк бы обошелся без этого и отправил бы Марину в Вейн пораньше, чтобы она отдохнула, — но традиция.

Первый этаж дворца был отдан под хозяйственные и парадные помещения, второй — под государственные службы и кабинеты. А вот на третьем располагались покои короля и королевы. И далековато они находились друг от друга, прямо скажем: на противоположных сторонах квадрата. Сразу видно было, что не сильно жаждали их бывшие величества друг друга видеть.

Осмотрели покои Марины: королевский мажордом так сиял, будто показывает новый дом родной дочери.

— Очень мило, — сказала ее величество, — но я предпочитаю жить с мужем.

Мажордом не дрогнул и повел их к комнатам короля, расписывая по пути, что там двое смежных покоев, и если захочется уединения, можно использовать оба, и что он готов выслушать пожелания к обстановке. Люк слушал это с серьезным лицом. И Марина тоже. С очень серьезным.

А у дверей королевских покоев Люка ждал, выпрямившись, секретарь Луциуса, лорд Палмер, которого его величество уже видел на оммаже. Рядом стоял Вилкас.

— Рад видеть вас, — проговорил Люк. — И вы, Вилкас, уже здесь. Это похвально.

— Я взял на себя смелость быть там, где мой господин, — ответил секретарь, поглядывая на Палмера. — Если в нынешних обстоятельствах я еще вам нужен.

— Дел будет много, — дипломатично сказал Люк, — и, полагаю, мне потребуется не один секретарь. У вас есть предложения, как поделить ваши обязанности, лорд Палмер?

— Позвольте еще раз сказать, что я рад продолжить служить дому Инландер, — ответил лорд с поклоном. — Есть должность королевского секретаря, который является главой королевской канцелярии и занимается официальной перепиской. И есть персональный секретарь, который разбирает личную корреспонденцию, занимается согласованием графика. Предлагаю господину Вилкасу занять вторую должность.

— Согласен, — отозвался Люк, чувствуя себя так, будто совершил первую дипломатическую победу. — Введите господина Вилкаса в детали, лорд Палмер. Вы что-то принесли мне?

— Да, ваше величество, — секретарь протянул ему папку. — Здесь список всех должностей, которые удалось закрыть в министерствах и кабинетах, все, кого удалось найти за эти дни лорду Розенфорду и кто готов в ближайшие дни выйти на работу. Жду ваших указаний.

— Благодарю, — проговорил Люк, и они с Мариной эвакуировались в королевские покои. Выслушали мажордома, отослали его… наконец-то можно было выдохнуть.

Марина рухнула на софу и сняла корону. Оглядела накрытый стол, интерьер, вздохнула. В спальню они тоже заглядывали — и монументальная кровать на подиуме, с которой легко свалиться, впечатлила так, что как-то стало понятно: спать они тут пока не будут. Несмотря на все уважение к новообретенным предкам, Люк представил себе, сколько их отбыло в мир иной на этой кровати и решил, что будет и так тяжело, так что придется ставить что-то поизящнее и повеселее.

Гостиная в бархатных панелях, старинная темного дерева мебель, такая тяжелая, что ее наверняка не двигали с момента создания, монументальный стол и кресла с резными спинками, тоже обитыми бархатом. На всем — клеймо в виде герба Инляндии. Единственная радость — высокие, в пол, арочные окна, и много света.

— Знаешь, — со смешком проговорила Марина, — я вдруг поняла, что не готова сейчас заниматься переделкой дворца и переездом. Как-то других дел навалом. Давай хотя бы на ближайшие годы оставим дворец Инландеров для работы, а Вейн — как резиденцию для жизни, а?

Он рухнул рядом с ней. Тоже снял корону. Обнял жену с нежностью, и они прижались друг к другу, выдыхая ту растерянность, которая, похоже, будет крепко сопровождать их ближайшие месяцы.

— Нам предстоят нелегкие дни, детка. — Говорить было легко, потому что он очень, очень ее понимал. — Поэтому усложнять мы себе их не будем. Мне тоже понадобится место, где я смогу подышать и отдохнуть. И да, без Вейна мне тоже будет тяжело. А Глоринтийскому дворцу, — он вновь оглядел дышащий стариной интерьер, — нужно не только уважение к прошлому, но и свежий ветер. Он тоже заслуживает того, чтобы в нем хотелось жить. Но этим мы займемся потом.

После короткого отдыха и рассказа о том, что с ним было в усыпальнице (Марина смеялась до слез, да и сам он усмехался, вспоминая, как старательно ветра его не искали), Люк проводил супругу до телепорта. Он знал, что Марина все равно не сможет оставаться в стороне — шаг за шагом и она вольется в роль королевы. И за социальные сферы она точно возьмется раньше, чем за ремонт и подбор цвета подушечек в гостиные. Но сейчас ему очень хотелось, чтобы она имела возможность еще немного побыть женой и будущей матерью. Пока он вгрызется в работу, пока разберется, расчистит ей поле для деятельности, пусть отдыхает, насколько это возможно для его беспокойной жены.

— Я постараюсь прийти на ужин, но не обещаю, — шепнул он ей у телепорта, у которого уже ждал фон Съедентент, и она улыбнулась, погладила Люка по щеке.

— Ты только помни, — сказала она очень строгим голосом, — что тебе предстоит марафон, а не спринт. Береги силы и дыхание, иначе свалишься и будешь прятаться от всех.

— Прятаться я точно больше не буду, — усмехнулся он, и она засмеялась, поцеловала его в губы.

Погас телепорт за ней и Мартином, а Люк огляделся: зал, в классической инляндской манере обитый деревянными панелями с резьбой, располагался в середине дворца на первом этаже, и проход из него выводил прямо к парадной лестнице, где обычно встречали делегации. И арок-переходов тут было три. Практичность — девиз инляндцев.

«И блакорийцев», — напомнил себе Люк. Потянулся к сигаретам, тут же пообещал себе не курить во дворце нигде, кроме кабинета, покрутил плечами, словно проверяя, вытянет ли он тот объем, что лег на них сейчас, и, отчего-то развеселясь, под взглядами охранников, выделенных Леймином, пошел на второй этаж к кабинету Луциуса. Точнее, уже к своему. Зеленые ковровые дорожки, укрепленные латунными скобами, ложились под ноги, поскрипывал паркет, менялись залы, узкие коридоры, приседали в книксенах и кланялись те немногие слуги, которых успели найти, сверкали многочисленные зеркала… и на диво уютным показался Люку этот дворец. Не Вейн, конечно. Но и пренебрежения он не заслуживает.

И его величество Лукас Первый, похлопав по деревянной панели с неизменными охотничьими сценками, пошел по своим владениям дальше. И когда он распахнул двери королевского кабинета, он не показался ему больше тесным и темным. Он был ровно таким, каким должен быть для удобной и долгой работы.

Через полчаса Люк сидел в кресле Луциуса Инландера, курил, ощущая, как играют в кабинете ветерки из распахнутого окна, и рассматривал тяжелый серый конверт, который только что отдала ему леди Виктория. Как отдала: сняла с шеи медальон в виде маленького серебряного конверта, сделала рукой неуловимый жест — и подвеска развернулась до большого письма.

Звучали еще далекие возгласы толпы: кабинет выходил в парк сбоку, где народа не было, но доносилась музыка, слышны были запахи полевых кухонь, раздавался смех, люди пели гимны и традиционные песни.

Волшебница застыла у стола, и Люк едва заметно поморщился.

— Леди Виктория, сядьте, пожалуйста. Луциус велел передать его именно мне?

— Нет, ваше величество, — отозвалась леди, опускаясь в гостевое кресло. — Письмо предназначалось будущему королю.

«Кем бы он ни был», — мысленно дополнил ее Люк.

— Моя роль заключалась в хранении и защите. Я зачаровала его так, что в случае моей гибели оно бы переместилось в сокровищницу Инландеров, под присмотр змей-хранительниц.

По полу потянуло холодком, и Люк улыбнулся. Змеедамы были тут как тут. Виктория тоже почувствовала их, склонила голову.

— Почему тогда он не отдал его напрямую хранительницам? — поинтересовался Люк. Ему очень хотелось письмо открыть, но он откладывал это как откладывают распаковку подарка, чтобы насладиться, прочувствовать предвкушение в душе. Обожающий тайны, он сейчас почти подрагивал, как охотничья борзая, вставшая на след. Он слушал волшебницу, а в голове его крутились и картины прошедшей коронации, и все те детали, которые он почти год кропотливо складывал в память и которые говорили, просто-таки кричали ему, что с его рождением все не так просто.

— Я думаю, — тяжело проговорила Виктория, — он просто не успел. Письмо запечатала уже я, ваше величество. Я же наложила защиту. А еще, да простят меня почтенные хранительницы, но духов можно обмануть или нейтрализовать…

Раздалось едва слышное возмущенное шипение, впрочем, не сильно агрессивное.

— А вас нет? — усмехнулся Люк.

— И меня можно, — серьезно ответила волшебница. — Но сложно. Ваше величество, прежде чем я уйду, скажу: я понимаю, что я нужна здесь вам, но позволите ли вы выполнять задачи для командующего Майлза? Мартин нужен на севере Блакории, он не сможет меня подменять, но я обещаю как можно скорее подобрать себе помощников.

— Конечно, — ответил Люк. — А вы, леди Виктория, решили остаться на должности придворного мага?

— Если вы не против, ваше величество. Я не смогла защитить его величество Луциуса и у вас могут быть сомнения в моей компетентности, но…

— У меня нет сомнений, леди Виктория, — ответил Люк. — Только не в вас.

На том и распрощались. И теперь Люк, приказав лорду Палмеру никого не пускать, делал затяжку за затяжкой, рассматривая письмо, поглаживая его, ощущая через конверт покалывания родной стихии. А затем, решившись, открыл.

Там, упакованная в бархатный мешок, лежала объемная книга, обтянутая белой змеиной кожей. Его величество с недоумением достал ее, попытался открыть — не удалось, страницы были словно склеены. Присмотрелся — на белой обложке посередине было углубление, словно вдавленное пальцем. А на его дне — крошечная серебряная игла.

Люк понятливо вдавил указательный палец в острие, поморщился. Книга щелкнула и раскрылась. И он взглянул на первую страницу. Буквы, старинные, витиеватые, непривычные, сначала даже не считывались, и он водил пальцем, пытаясь разобрать старо-староинляндский. Но потом мозг выхватил слово, второе, и вдруг сложилось все. И он прочитал:

«Я, Инлий Инландер, оставляю свод знаний сей о силе крови нашей потомкам своим и наказываю каждому Инландеру добавлять сюда то, что познал он о сути нашей и что должно знать детям нашей крови. Листы в книжице этой никогда не кончатся, и никто не откроет ее, кроме избранного короной…»

Люк листал листы, исписанные самыми разными почерками — убористыми и размашистыми, с печатными буквами и письменными, — с холодком благоговения. Книга, не очень толстая — пальца два толщиной, листов внутри имела куда больше, чем позволял этот объем. Кто-то из Инландеров исписывал страниц двадцать, кому-то хватало двух: но читать Люку было и читать. Его величество выхватывал чертежи тайников и подземелий во дворце и под Лаунвайтом, описания самых разных сокровищ, которые удалось заполучить его предкам, описания ловушек и проходов в самой сокровищнице…

(Ему стоило огромных усилий не сорваться туда прямо сейчас, и остановился он, только пообещав себе в первый раз прийти туда с Мариной. Это немного подняло тонус организма и Люк продолжил чтение с должным благоговением).

…способы призывов разных форм духов, способы лечения болезней, стратегии ведения войн, истории правления, сделанные в дневниковых формах, силы и слабости других королевских домов. От обилия информации, оттого, что и сколько ему предстояло узнать и про себя, и про свой род, и про мир, у него закружилась голова. Все это прочитать невозможно было не то, что за месяц — за год. Сколько там поколений Инландеров прошло с момента правления Инлия? Четыреста?

Он открыл последнюю страницу, отлистал обратно до заголовка «Луциус Гарольд Инландер» и принялся читать. Но и здесь не было ничего про тайну рождения Люка — но очень много про устройство и управление страной, решения, принятые Луциусом, их обоснования, его размышления о том, возможно ли увеличить поголовье змеев, усилив род красной кровью, и нужно ли это сделать. Много полезной информации — но ничего, ничего про него, Люка.

Его новоявленное величество досадливо прикурил еще одну сигарету, дочитывая последнюю страницу — и увидел в конце короткую загадку. Такой чужеродной показалась она тут, выписанная торопливой рукой, что Люк перечитал ее несколько раз.

«Встретиться с мертвым можешь ты, сказав, что любил он больше всего на свете».

Его величество потер переносицу и откинулся на спинку кресла. Затянулся.

— Мою мать, — громко сказал он. — Леди Шарлотту Кембритч, в девичестве Мелисент.