Глава 8

Раздалось шипение и поднялись напротив у стола две серебристые хранительницы. Ну конечно. Если бы Люк хотел что-то передать, он бы тоже воспользовался помощью духов.

— Показывайте, — велел Люк. — Пора… давно пора все узнать.

Змеи поднялись к нему, обвив кресло, змеи коснулись его висков холодными головами — и он, не закрывая глаз, словно раздвоился. Посреди кабинета будто поставили зеркало. Люк сидел за столом — и отражением видел, как сидит за тем же столом напротив Луциус Инландер. Как пишет он что-то, склонившись — Люк присмотрелся: писал бывший король в книгу, которая сейчас лежала перед нынешним, — как кладет Луциус ручку и откидывается на спинку кресла. Как зажигает сигарету — Люк словно наяву услышал запах «Вишнерома».

Луциус посмотрел на него и заговорил.

— Если ты видишь и слышишь меня, Лукас, значит, отец наш дал мне меньше времени, чем я надеялся, и обмануть рок у меня не вышло. Значит, судьба привела тебя на трон. Твой по праву трон.

Он встал, подошел к окну. К отражению окна. Люк курил и смотрел на Луциуса, и покойный король… никак не мог Люк еще назвать его иначе… тоже смотрел на него и выпускал дым, и полное было ощущение, что он здесь, что рядом.

Тишина казалась звенящей. Луциус затушил сигарету в пепельницу на окне. И понятно было, что скажет сейчас призрачный собеседник, но Люк все равно зажмурился на мгновение, как пацан.

— Ты родился не четырнадцатого марта. Ты родился четырнадцатого января, за два месяца до твоей официальной даты рождения. Через восемь месяцев после свадьбы Лотты и Джона Кембритча. Дату сместили так, чтобы ни у кого и сомнений не появилось, — зазвучал суховатый и будто отстраненный голос Луциуса. — Люк, — слово прозвучало с таким хрипом, будто покойному королю горло сейчас сжимали. Люк открыл глаза и увидел, что глаза у Луциуса Инландера светятся белым, а лицо покрыто испариной, и он выталкивает из себя слова. — Люк. Я. Твой. Отец.

Из носа его фонтаном брызнула кровь, он закашлялся — засмеялся, задирая голову, а на лице его, на руках, вздувались жилы, глаза наливались красным. Люк, обалдев, забыв, что все это — нереально, что все это происходило давно, вскочил, и картинка поплыла. И тут же выправилась, когда он рухнул обратно в кресло и змеи вновь приникли к нему.

Напротив уже мертвый король залечивал нос, а одна из хранительниц зализывала кровь на нем и вокруг.

— Ну здравствуй, папа, — сипло отозвался Люк. Одна из змей утешительно лизнула его в щеку, в подбородок. Бешено колотилась кровь в висках, и одна за другой накатывали на Люка волны ярости и обиды, горечи и непонимания, боли за мать и за себя, теснились вопросы к деду, к маме, к отцу, к Чернышу, к Луциусу… Ведь одно дело — подозревать, другое — убедиться, что ты прав. Ощутить, как часть тебя, у тебя отобранная, с болью встает на место.

Он смотрел, как бледный король льет себе в бокал из графина коньяка. Люк покосился в сторону шкафа — и тут же одна из хранительниц рванула к нему.

— Вина, пожалуйста, — попросил он, глядя, как шатает его покойное величество. У Луциуса кровь потекла снова, но уже тонкой струйкой — и он, зашипев, слизнул ее и вновь поднес окутанную сиянием руку к лицу.

Инри споро, обхватив тяжелую бутылку хвостом, налила полбокала вина, и Люк, заставляя себя не спешить, сделал полглотка и выдохнул. Смотреть на то, как шатает собеседника, на белое лицо в потеках крови было жутковато.

— Надеюсь, ты там не испугался, — тяжело усмехнулся Луциус. Он вытер лицо, прислонился к стене у окна, но голос его уже был ровным, как обычно. — Это плата за прошлое, которую я едва-едва смог преодолеть. Запрет почти сломан. Дальше будет легче. Инри и Осси покажут тебе то, что я буду рассказывать. Они и те, кто служит мне, многое видели, а что не видели, возьмут из моей головы. И я не прошу не судить меня… хотя я достоин суда. Более того, я надеюсь, что корона Инландеров тебя минует, но я должен оставить эту информацию на случай, если нет. Очень рассчитываю на то, что если ты сядешь на трон, ты будешь справедлив с моими детьми и семьей и позаботишься о них и их добром имени. Я люблю их, хоть и… хотя нет, это к делу не относится и знать тебе не нужно.

Луциус и в покаянном послании оставался Луциусом.

— Да, Люк, я твой отец… И я очень удивлюсь, если ты не понял этого раньше. Я не прошу простить меня… хотя нет, прошу. Но, прежде чем ты меня осудишь или оправдаешь, я расскажу тебе, что случилось. Почему я оставил и женщину, которую любил всю жизнь, и тебя.

Люк чувствовал на языке ягодный вкус вина и терпкий — табака, но пуще прочего ощущался горький вкус раскрываемой тайны. У него холодок бежал по позвоночнику, так он хотел узнать, что же там было. Как там было. Ради чего… ради чего это сделали с ним и с мамой?

Он так сжал зубы, что едва не откусил стекло от бокала, который как раз снова поднес к губам.

— Я планирую через год, когда закончится траур, сделать твою мать моей женой и королевой. Но, возможно, все же организую церемонию раньше. Ты, — Луциус усмехнулся, — теперь должен точно знать, вышло ли у меня…

Люк задумался, вспомнив материнские траурные одежды и ее поездку на Холм Королей с Берни, вспомнил провозглашенное Инлием Белым и удовлетворенно кивнул. Значит, Луциус успел. А мама… сколько же тайн она хранит?

— Хоть так исправлю, хоть что-то… — Луциус осторожно потрогал переносицу и вновь сделал глоток коньяка. — Она делает меня счастливым, Люк. Я хочу сделать счастливой ее. Надеюсь, я успею… ты знаешь, наш первопредок, Инлий Инландер, предчувствовал свою смерть. И сам с помощью великих духов создал свою усыпальницу. И велел каждый год потомкам из правящего дома приходить туда на тризну в день его смерти, которая пришлась на Вершину года, первое февраля, первый день его сезона. Правда, — Луциус сделал еще глоток, — тридцать пять лет усыпальница для нас закрыта… но про это я расскажу позже. А нам Инлий оставил знание о приближающейся смерти, чтобы мы могли также приготовиться и завершить дела. Это и благо, и проклятье, Люк, но запомни — в один из дней ты проснешься со знанием, что в течение года ты умрешь. Было всего несколько случаев, когда Инландерам удалось обмануть смерть или уйти от нее, и хорошо, что они были, потому что я могу надеяться сейчас… но все равно завершаю дела, Люк. — Бывший король поболтал коньяк в бокале. — Очень рассчитываю, что у меня вышло все же женить тебя на Марине Рудлог. Или ты все же извернулся, не ведающий своего счастья мальчишка? Надеюсь, что нет… Хотя, если ты слушаешь это, значит, все же женился. Только ее кровь могла привести тебя на трон. Упустить ее было бы величайшей глупостью…

— Тебе удалось, — тяжело пробормотал Люк. Его вдруг накрыло осознанием, что если бы мама стала королевой тогда, когда забеременела им, тридцать шесть лет назад, то, скорее всего, их никого бы сейчас не было в живых. Потому что темные заговорщики, те, кто убивали королей ради возвращения Черного Жреца, убили бы семью Луциуса в любом случае, какой бы она ни была.

Какая причудливая и жестокая ирония судьбы. Знать, что то, что тебя отвергли, спасло тебе жизнь.

Луциус тем временем допил коньяк, посмотрел на залитые кровью ладони, которые старательно, но недостаточно очистили змеи. Направился в другой угол кабинета, туда, где стоял латунный рукомойник, и аккуратно вымыл себе руки и лицо. А затем, вернувшись к окну, ветром поманил к себе сигареты и зажигалку со стола, прикурил, прошелся туда-сюда от окна к столу, и Люк в очередной раз увидел, как же похожа даже их манера движения, разве что у бывшего короля — более сдержанная, как похож поворот головы, как так же с наслаждением затягивается Луциус, запрокидывая голову.

В груди вновь сдавило, и Люк помотал головой. Изображение снова поплыло, он послушно замер.

— Но вернусь к тому, зачем я записываю тебе это послание. К ответу на вопрос «Почему?». Почему? Почему!!! — Луциус сдавил сигарету так, что она сломалась, и он достал новую. — Сколько раз я задавал себе этот вопрос. Сколько раз думал, можно ли было сделать все иначе… ты бы упирался до последнего, я знаю, но я… я был воспитан в понимании, что прежде всего — страна. Потом уже личное. Ты тоже научишься, поверь. Правители, которые выбирают личное — плохие правители.

Он прикурил, сделал несколько затяжек.

— Началось все с форштадтской войны…

Для Люка это было так неожиданно, что он тряхнул головой, не понимая, при чем тут война. А Луциус продолжал:

— Хотя нет. Началось все с падения династии Гёттенхольд почти два века назад, последующих за этим пятидесяти лет гражданской войны, что не оставила претендентов, способных принять черный венец, и с воцарения младшего Инландера на троне Блакории.

Понятнее его новокоронованному величеству не стало тем более.

— Блакория, — говорил Инландер, — в отсутствие короля начала задыхаться от эпидемий и наводнений, стремительно заболачиваться. И тогда один из немногих раз на человеческой памяти, Люк, произошло вмешательство богов в жизни и судьбы людей. Позволю себе небольшое отступление, потому что, скорее всего, ты еще не успел прочитать Белую книгу. Нам, своим потомкам, отец является нередко и отвечает на наши вопросы и просьбы. Часто туманно, чтобы не понести наказание… да, ты не знаешь, но узнаешь, что боги имеют лимит вмешательств в дела людей, и чем сильнее вмешательство, тем быстрее богу придется уйти отрабатывать его, родившись на Туре в слабом, больном теле, не способном на размножение… Так заповедал Триединый, чтобы боги не забывали про милосердие, и это знание передал нам отец. Он сказал, что бог второй душой проживает жизнь в теле такого ребенка, и чувствует себя им, и видит его глазами, и будто сливается с его душой. Единственное, что детей, принявших в себя душу одного из богов, отличает — это особый дар, целительство или эмпатия, умиротворение или умение управлять огненными духами. Не знаю, что известно про перерождения в других королевских домах, полагаю, правители, как и мы, хранят эту тайну: никто не должен знать, что первопредок ушел на перерождение, кроме короля, его наследника и старшего священства. Никто, потому что иначе начнется среди простого народа истерия — сколько обладающих даром нездоровых детей объявили бы перерождениями богов на земле? Сколько бы спекуляций и преступлений происходило из-за этого? Но, конечно, у наших с тобой предков иногда, очень редко, получалось косвенно отслеживать появление в мире детей, которые могли быть перерождением нашего отца-Инлия. Ты найдешь упоминания о них в Белой книге.

Луциус рассказывал, мешая историю и важнейшие сведения, и Люк внимал, затаив дух. Потому что как наяву прозвучали у него в голове слова духа воздуха, сказанные в ответ на вопрос: «Что с нашим отцом?»

«Онссс ушшшел, но обязательно вернетсссся через несссколько летссс… или десссятков летссс».

Вот оно что, оказывается. Вот оно что. Как же много знал Луциус, как много он мог еще дать, если сейчас он и к сути-то не перешел, а уже сказал столько, что голова кругом. Но тогда… Люк недоуменно моргнул. Кто же тогда короновал его, Люка? Или жизнь, прожитая праотцом в этот раз, была очень коротка?

Он усилием воли отложил этот вопрос на потом, потому что у него теперь было у кого спросить. Да и духи теперь ему ответят, и Его Священство тоже. Не так-то и важно это по сравнению с тем, что открывалось сейчас.

— Вернусь все же к истории. Сто пятьдесят лет назад, — продолжал говорить Луциус, — наш божественный отец Инлий явился двум братьям, Лоуренсу и Ллойду Инландерам во время их молитвы в часовне, и приказал Ллойду…

Под слова короля, которые становились все глуше, перед глазами Люка встали два коленопреклоненных рыжеволосых, рыжебородых Инландера, одетых в старинные длинные камзолы с вышивкой по бортам и на воротниках, короткие штаны — кюлоты и чулки. Но взгляд его прикипел не к двум братьям, а к молодому богу, что спускался с пьедестала: был он небольшой статуей из белого мрамора, а стал гигантом с прекрасным лицом и мягкой улыбкой. Весь словно светился перламутром, а его волосы сияли, как солнце на закате. Люк помнил его грозным, смертоносным бойцом, а здесь он выглядел добрым отцом.

— Боги не могут оставаться равнодушными к бедам людей Блакории, — слышал Люк его шелестящий голос и видел, как раскрывает он руки в благословляющем жесте, — а потому через три дня встанешь ты, мой сын, Ллойд Инландер, на Арену в Лаунвайте, и примешь венец, новый венец короля Блакории. Станешь ты основателем дома Блакори, сын мой, силой не меньше, чем твой брат Инландер.

— Благодарю, отец, — потрясенно ответил Инландер-младший.

Инлий благосклонно кивнул и положил руку сыну на голову — и потекло от бога белое сияние, напитывающее тело будущего Блакори.

— Венец этот, — говорил Белый, — даст тебе и твоим потомкам право владеть и править Блакорией до тех пор, пока мой божественный брат, Черный Жрец, не вернется к своей стране и не найдется его потомок, способный принять корону Гёттенхольдов. Будешь ты, Ллойд Блакори, и все потомки твои кормить алтарного стихийного духа так же, как кормит твой старший брат, через три года после него, и оттого Стена станет вдвое сильней и охватывать будет и Инляндию и Блакорию. А между вами не будет Стены, потому что вы братья и научите потомков своих никогда не воевать друг с другом, иначе будет им мое наказание. Запомните и передайте мои слова в точности, дети мои, чтобы каждый Инландер и каждый Блакори помнил их как мой закон.

Картинка пропала, где-то на фоне Луциус Инландер пересказывал слова первопредка. Змеи-хранительницы, по-прежнему прижимающиеся к Люку, поблескивали серебристой призрачной чешуей, и у Люка вдруг ударило пониманием, почему именно они — Хранительницы. Они действительно очень давно хранят дом Инландеров. И не только его, но и память о том, что происходило в нем…

— А я к вам без почитания, — пробормотал он виновато.

Инри насмешливо фыркнула и ткнула-поцеловала его холодной мордой в щеку. Осси только посмотрела снисходительно, мол, не отвлекайся!

Перед ним снова появился Луциус — будто бывшего короля ставили на паузу. Он молчал, курил, глядя в окно, и струйка дыма вырывалась туда. В зиму. Там, за стеклом, Люк отчетливо видел зиму и падающий мягкими хлопьями снег.

Луциус повернул голову и посмотрел на Люка в упор, и его новокоронованное величество накрыло тоскливым, невыполнимым, совершенно детским желанием перескочить через время и спасти погибшего, крикнуть ему, чтобы он не ходил на похороны. Потому что с Луциусом ему было интересно и… тепло, хоть и трепал тот его, как щенка. Потому что, кажется, Люк на какие-то пару недель ощутил, что такое иметь пусть строгого, властного, но умеющего и сильного отца, который видит в тебе себя.

Хотя если бы Луциус и Гюнтер не погибли, тогда не открылись бы порталы и Жрец бы не вернулся на Туру, а Тура бы погибла… Бесконечные «если бы», которые говорят, что все должно было случиться так, как случилось, как бы тяжело это ни было. Что судьбы сложились единственно возможным способом для спасения мира. Люк затянулся и приготовился к дальнейшему погружению в прошлое.

— Это сейчас мы благодаря видениям и сведениям, предоставленным Василиной, предполагаем, что Жреца нет на Туре, что он в другом мире, — говорил Луциус, — а тогда на Туре еще ощущалась его сила. Ослабевшая, конечно, но считалось, что это из-за падения Гёттенхольдов. А сам Жрец занимается своими изысканиями, делами мирскими не интересуется и на люди появляться не спешит.

«А что же боги?» — подумал Люк, и Луциус снова будто услышал его.

— Боги молчали, и священство молчало по поводу того, где Великий Ворон сейчас, — он неодобрительно покачал головой и выпустил дым. — Однако священники волю богов касательно второго Белого дома в Блакории, который будет править до возвращения жреца и его наследника, истинного Гёттенхольда, объявили по всему миру на все четыре стороны, как водится. Ллойда Блакори короновали. Он из уважения к прошлой династии не стал занимать дворец Гёттенхольд и велел сохранить и его, и Арену. А сам построил себе и своему дому новые. И, надо сказать, что Блакория начала прибавляться благосостоянием. Старший брат помогал, да и люди, утомленные гражданской войной, что длилась несколько десятков лет, приняли волю богов с радостью.

Он плеснул себе еще коньяка, и с таким очевидным наслаждением сделал глоток, дернув кадыком, что Люк понял еще одну очевидную вещь, которую ранее не понимал. Прав был Нории, говоря о том, что Луциус — человек сильных страстей. Только то, как он наслаждался вишневым табаком и вкусом коньяка, показывало, насколько же он любит чувствовать.

— Зачем я тебе все это рассказываю, Лукас? — вдруг спросил бывший король, опередив его мысленный вопрос, словно почуяв его недоумение от этой исторической справки. — Я не услышу тебя, но скажи мне, мой сын, мой преемник, что важнее всего для короля?

И так знакомы были эти учительские интонации, что Люк не выдержал, снова коснулся губами бокала с вином.

— Знать, с чего все… — прошептал он.

— … началось, — проговорил одновременно с ним Луциус. — В чем корень проблемы. Когда знаешь историю — видишь, что семя проблемы посеяно давным-давно беспечными предками, и это семя потом укореняется и вырастает в дерево раздора, которое почти невозможно выкорчевать. В случае с Блакорией все было просто. Между нами не было Стены. Боги когда-то, после того как они уже воплотились на Туре и основали королевства, и вернулись в свои небесные чертоги, создали алтари. И напитали их своей силой и кровью своих детей, что правили на тот момент, и создали Великих духов, что являются помощниками правителей, и источниками Стен, что защищают границы государств. Алтарь у Белых королей был один и дух был один. Не стал наш небесный отец, не желая границ между своими детьми, создавать второй. Был ли он прав или слишком хорошо думал о нас, Люк? Я склоняюсь ко второму. Стена Инляндии растянулась на границы Блакории в тот же момент, когда первый Блакори отдал свою кровь Алтарю.

Он помолчал.

— И наши страны и дома действительно жили дружно, Люк. Да, все правители Туры между собой за столько тысяч лет породнились так, что если бы не доминанта божественной крови у главы дома, то все бы мы были похожи друг на друга. Но с Блакори всегда была особая история. Нам нечего было делить… почти.

Луциус поморщился и вздохнул.

— Я читал в твоем деле, что по истории у тебя был не лучший балл, Люк, — проговорил он, и снова кольнуло сердце. Да, Люк на истории скучал. — Но, надеюсь, ты помнишь, что не всегда границы наших стран имели те же очертания, что и сейчас. Полторы сотни лет назад и Инляндия, и Блакория были поменьше, по границам с Рудлогом и Бермонтом было около десятка княжеств и великих герцогств. Что и говорить, — он усмехнулся, — давно ли Дармоншир воевал за свою независимость? Обе страны постепенно заглатывали княжества, где дипломатией, где экономическим давлением, где и военными походами, где брачными предложениями. Если бы этого не делали Белые дома, это бы сделал Рудлог или Бермонт, и мы торопились. Так торопились, что около сотни лет назад незахваченным остался один Форштадт.

Люк это помнил, но слушал с интересом.

— Форштадт был слишком велик, чтобы его взять одним походом, слишком богат, чтобы не обращать на него внимания, и его оставляли на потом. Хотя чего стоило кому-то одному взять его, пока второй был отвлечен на северном или южном направлении, я не знаю, — проворчал Луциус, и это было весьма непочтительно к предкам. — Рудлог не трогал Форштадт только потому, что с их стороны, на границе с Севером, оставались значительные выработки и железа, и известняка, и опалов, им хватало с лихвой. Но оба Белых дома понимали, что стоит промедлить, и если Форштадт не попадет под Стену Белых королей, то скоро его будет огораживать Стена Красных. Значит, он должен был попасть под чье-то покровительство, войти в чей-то состав.

Луциус вновь с наслаждением затянулся и выпустил дым, похожий сейчас на суховатого экстравагантного лектора, выступающего для единственного ученика.

— Понятно, что и Блакори, и Инландеры помнили наказ нашего отца, Люк. Оба дома постоянно бывали друг у друга в гостях, породнились десятки раз, и кто чей племянник, а кто чей сколько раз кузен не разобрать уже было. Хорошо, что близкородственное скрещивание не бьет по потомкам богов, — он усмехнулся. — Можно сказать, это стало традицией… да и твоя мать ведь моя кузина… но вернусь к делу. Несмотря на это, люди всегда остаются людьми со всеми их страстями. Мы все несовершенны. Блакори всегда ощущали себя младшим братом. И им это не нравилось. Инландеры всегда вели себя как великодушный старший брат, который и прижать может, если вдруг младший сделал что не так. И нам не нравилось, когда у младшего вдруг оказывалось свое мнение. Да и невозможно быть правителем страны и не конкурировать с другими правителями и другими странами. Всегда будет напряженность, когда кто-то получит контракт с международной компанией, а кто-то нет, кто-то раньше откроет технологию, которая разрабатывалась у тебя, кто-то украдет твои разработки… А если вы еще и производите почти одно и то же…

Люк тяжело подумал, что это ждет и его детей, и что отец-Инлий, да простит он его за дерзость, если все же он короновал Люка сам, ничему не учится. Чего стоило просто тогда создать единое государство и уничтожить саму возможность конкуренции?

— Нас спасало то, — продолжал говорить Луциус, — что Блакория из-за географических особенностей — преимущественно индустриальная страна, страна-добытчик ресурсов, а Инляндия — аграрная. Но были и отрасли, где мы конкурировали — например, экспорт корнеплодов, рыбы и морепродуктов, древесины… Пока речь шла о традиционных ресурсах, конкуренция воспринималась нормально, кто-то выигрывал, кто-то уступал, и соблюдался баланс. Хотя напряженность из-за дисбаланса младший-старший все равно росла. Но вот в один момент обе наши страны обратили взор на Форштадт. И уступить никто не захотел. Мы — потому что старшие. Они — потому что им надоело быть младшими.

Он вновь помолчал, глотая дым. За окном снег падал мягко, ласково.

— Первые переговоры о статусе Форштадта прошли около сотни лет назад, — проговорил Луциус. — Блакория настаивала, что он должен отойти к ней, так как она индустриальная страна, а Форштадт — это скалы и шахты. Инляндия настаивала, что он должен отойти к ней, потому что у Блакории и так достаточно ресурсов. Поделить пополам не получалось никак, потому что железо и опалы там расположены вкраплениями, разведанными только частично, и каждый боялся, что отдаст землю, где опалов будет в десятки раз больше, чем останется у них. Максимум, на который они договорились — совместные разработки.

«Не помню, участвовал ли в переговорах Форштадт», — подумалось Люку.

— Форштадт, как ты понимаешь, — Луциус усмехнулся, словно из прошлого услышав его мысли, хотя они были навеяны самой логикой рассказа, — никто не спрашивал. Хотя пропаганда, конечно, велась обеими странами, и довела до того, что половина форштадцев хотела в Инляндию, половина — в Блакорию. То, что никто не даст им остаться независимыми, все понимали. Но зря их не принимали во внимание. Потому что тогдашний князь Форштадтский, прадед нашей Дианы, понимая, что его съедят, затеял свою игру. И начал играть на две стороны. Я его понимаю: он интригами своими максимально выторговал время независимости своему княжеству. Я им даже где-то восхищаюсь, — Луциус вытянул из пачки новую сигарету, — умнейший был человек. К сожалению. Он встречался то с одним королем, то с другим, каждому говорил, что хотел бы войти в состав его страны, но повторить публично это не рискнет, потому что боится за свою жизнь. Он продавал Инляндии одну шахту и тут же, соседнюю, продавал Блакории. Он выдал свою старшую дочь за младшего блакорийского принца, а младшую — за инляндского наследника, моего деда. И так как кровь князей Форштадтских сильно разбавлена простой кровью, этот брак, ослабляющий кровь Инландеров, случился только потому, что негласно предполагал переход Форштадта под руку Инляндии.

Постепенно земля Форштадта становилась похожа на лоскутное одеяло, где смешивалось инляндское и блакорийское присутствие, и при этом больше половины добычи оставалось княжеству, и долю за пользование шахтами оно получало значительную. Обе страны отправили туда свои войска, как ты понимаешь, для охраны шахт. И так это тянулось, пока сорок пять лет назад старый князь, доживший до ста десяти лет в весьма бодром состоянии ума, не умер.

Новым князем стал его сын. Поглупее, пожиже. Мой дед решил, что это хорошее время решить территориальный вопрос, который попил уже очень много крови дипломатам и заявил право на Форштадт на том основании, что он король, женат на младшей княжне Форштадтской, и логично, если княжество войдет в Инляндию в королевские земли. Так-то он был прав, — задумчиво проговорил Луциус, — а если бы женился на старшей дочери бывшего князя, то тут и оспаривать было бы нечего, несмотря на имеющегося наследника Форштадта. Но отошедший в мир иной старый князь нарочно путал карты, и Блакори заявили, что пусть на старшей дочери женат не наследник, а их второй принц, но зато на старшей, а значит права на земли у них больше. А Инляндия в ответ вспомнила, что трон Блакори — временный, до возвращения наследника Гёттенхольд. И потому зачем отдавать Форштадт стране, которая потом будет принадлежать Жрецу, а не Белому. Нет-нет, Блакория должна уступить.

Люк слушал, слегка обалдевая, потому что в голове его все еще никак не стыковалась Форштадская война и то, каким образом он оказался сыном Луциуса. Но понимал, что тот не зря все это рассказывает. Уж чем-чем, а лишней словоохотливостью или слабоумием его величество Луциус не страдал.

— Дому Блакори так много раз ненароком напоминали — что он дом-наместник, ненастоящий дом, временный, обязанный работать на благо истинного белого королевства, что Блакория — ненастоящая страна, что этот факт стал восприниматься оскорблением. Тем более на тот момент уже более ста лет прошло со дня основания дома Блакори. Власть получить легко, отдать трудно, Люк. Во втором белом доме стали считать, что отец-Инлий мог и ошибиться. А, может, предки-свидетели, которые передали наказ бога, что-то напутали? Или Жрец никогда не захочет вернуться к делам туринским? Много раз в истории бывало, что правители не выполняли волю своих первопредков, и не всегда это приводило к плохим последствиям, иногда и сами боги признавали, что правы были их дети, а не они. И, повторю, вмешиваются боги в дела людей редко, Люк. К сожалению или счастью, наш отец отличается особой свободой в отношении своих детей. История показывает, что он не предотвращает ошибки, позволяет их совершать. Жаль, что я не могу спросить у него, оправдался ли его метод…

Он снова помолчал.

— Когда началась война, мне было десять лет, — задумчиво продолжил он. Сигарета затухла, и он стряхнул ее в пепельницу и направился к столу, прихватив бокал. — Я считал Гюнтера братом, а семилетнюю Магдалену — сестрой. Мы с Анной ходили к ним в гости, а они — к нам. И к твоему деду тоже, к слову сказать, а Лотту я знаю с четырех лет. Ее родители тогда были у нас в гостях, и тогда же там была королева Гертруда с Тери и Леной. И Тери напугал твою мать пауком, она рыдала до икоты. И мне пришлось отдать ей леденец. А потом мы навещали твоих родителей в Вейне…

Перед Люком мелькнула картинка — щекастый рыжий мальчишка лет шести, в котором почти нельзя узнать будущего короля Луциуса, и четырехлетняя девочка возятся на пледе, расстеленном на зеленой траве, с парой веселых лохматых собак.

— Ваше высочество! Ваше высочество Луциус! Осторожнее! — беспокоится гувернер, но принц недовольно и в уже узнаваемой манере отвечает:

— Мне уже скоро семь, господин Илдис. Я уже не ребенок!

— А почему ты сказал, что тебя зовут Лици, если ты — Луциус? — удивленно спрашивает маленькая Лотта.

— Потому что это домашнее имя, для близких, — снисходительно объясняет принц, которого в этот момент слюнявит веселый собачий язык. — А ты моя кузина. Фу, Рони, фу! Папа — Луциус, и чтобы не путаться, меня зовут Лици. А тебя как дома называют?

— Мама — Вишенкой, а папа — Шарлоттой, — застенчиво отвечает девочка. — И графиней Мелисент, если сердится.

— Не Дармоншир? — хмурится мальчик. Ему очень хочется выглядеть знающим.

— Нет, — старательно мотает головой девочка. — Папин титул передается только мальчикам. Поэтому я ношу его второй титул. И у меня есть свое графство!

— Пфф, у меня будет целое королевство, — парирует принц, но девочка смеется, потому что ей в живот тыкается собачий нос, и она щекочет золотистого пса за ушами. — Фифи, ты попрошайка! Я уже давала тебе крендель! — Она обхватывает его за голову, закрыв глаза, и собака послушно ложится, высунув язык. Принц невозмутимо смотрит на все это.

— Я буду звать тебя Лотти, — решает он. — Ты слишком маленькая для Шарлотты.

— Но я же вырасту! — соображает будущая графиня Мелисент.

— Когда ты вырастешь, — точно копируя кого-то интонацией, строго говорит принц, — я буду звать тебя леди Шарлоттой. А ты меня — ваше величество Луциус. А пока мы Лици и Лотти. Поняла?

И он совсем невеличественно нажимает ей пальцем на нос и дергает за кудрявый локон. Лотта надувается, собираясь что-то сказать, но тут ее вновь толкает пес, и она падает на спину и смеется, забыв обо всем. И Луциус смеется тоже.

Лето, светит солнце, шелестит яркая зелень, за спинами детей виднеются взрослые. Дальше — стены Вейна.

Люк с жадностью подался вперед, всматриваясь в молодые лица бабушки Ингрид и деда Кристофера, но они растаяли, и вновь появился его величество Луциус, который улыбался с затаенной, горькой нежностью.

— Мы с Гюнтером и Леной виделись иногда чаще, чем с нашими занятыми отцами. Моя мать, сестра твоего деда Матильда, и мать Гюнтера Гертруда были близкими подругами. А вот Рудольф Блакори, отец Гюнтера, был на двадцать лет старше моего отца, Луциуса Первого. Он был тяжеловесным, суровым и неулыбчивым. Это несвойственно детям ветра, но нужно помнить, что во всех стихиях есть своя темная сторона. И она вовсю проявилась в Рудольфе Блакори. Да, ветер тоже бывает разрушительным и яростным.

Луциус снова помолчал.

— Наследного князя Форштадта уже никто не брал в расчет. А зря, — второй раз Луциус повторял это «зря» и делал это невесело. — Запомни, Люк, никогда не упускай из расчетов даже самые малые факторы. Сейчас уже известно, что он, испугавшись потери власти и жизни, переодел своих людей в форму Инляндии и напал на блакорийских военных, охранявших шахты. Он надеялся, что страны двинут друг на друга войска через границы и Форштадт еще на несколько лет оставят в покое, а договариваться князь будет уже с победителем, выторговав себе преференции. Но, как я уже сказал, ума в нем было поменьше, чем в почившем отце, и он не рассчитал, что война развернется исключительно на территории Форштадта. Блакория не поверила нашим заверениям о том, что это не инляндские военные. Полагаю, у князя были заготовлены доказательства. Блакория ввела свои войска и напала на инляндских военных. Инляндия была вынуждена ответить. Были отозваны послы, и мы погрузились в войну.

Он покачал головой.

— Война началась, когда у нас в Глоринтийском дворце гостили королева Гертруда с Гюнтером и Магдаленой. Я помню, — Луциус снова смотрел куда-то вдаль, в прошлое, — как спешно ушли они от нас. Мы с Гюнтером были детьми, мы ничего не понимали, прощались как братья, думая, что увидимся через пару недель. А его мать спешила — и потом я понял, что она боялась, что их оставят как заложников. Потом я узнал, что мой отец, твой дед, действительно думал так поступить и принудить Блакорию к миру. Поколебался, не стал. А надо было, — жестко и неприятно проговорил Луциус. — Да, отношения были бы разрушены, но они и так были разрушены, а войны бы не случилось.

Люк вспомнил, что королем он не хотел быть еще и из-за необходимости принимать тяжелые и грязные решения. И ему хотелось спросить — а когда это научился делать ты, отец? Стал ли я и мама Лотта для тебя таким тяжелым и грязным решением?

— Конечно, — Луциус прошел к столу и опустился в свое кресло, и теперь полностью отзеркаливал Люка, — потом я понял, что не случилось бы войны из-за одной инсценировки. Она просто стала последней каплей противоречий, накопившихся между странами. Их катализатором. Хотелось бы мне сказать, что все они появились из-за интриг умершего князя, но нет. Сами, все сами, мы — своим высокомерием и неумением отпускать, Блакория — потребительским отношением и в то же время демонстративной независимостью. Обычные братья, — Луциус покрутил плечами, — подерутся, и помирятся. И никто не пострадает, кроме них.

Одна из змей-хранительниц стекла по плечу Люка ниже, к его запястью.

— Можжносс? — спросила она. — Нужнассс силассс показывать тебессс дальшшшше.

Люк понятливо закатал рукава и едва заметно поморщился, когда Осси впилась в его запястье. По телу побежала легкая эйфория, и он постарался не потерять концентрацию, слушая Луциуса.

— У наших же стран, — говорил тот, — едва хватило разума не переносить военные действия на всю границу. Войска стягивались в Форштадт, часть жителей уехали кто в Блакорию, кто в Инляндию, часть спряталась, часть разделилась — кто-то встал на сторону наших войск, кто-то блакорийских. Границу закрыли, но ведь в каждой семье Инляндии есть родственник в Блакории и наоборот. Целые семьи перемещались кто туда, кто сюда, деревни, по которым прошла граница, разделялись по живому — вот стоял дом отца, а на той стороне оказался дом сына, тут брата — там сестры, и так далее. Белая аристократия с воцарением Блакори ведь частично перебралась в Блакорию, потому что черной там почти не осталось, получила там земли, и теперь война эта столкнула двоюродных братьев, дядьев и племянников…

Луциус рассказывал это отстраненно, но то, как он морщился периодически, обнажая зубы, как качал головой и тянулся к сигаретам, было понятно, что войну эту он переживал как личное горе.

— То, что, как все ожидали, будет коротким столкновением, превратилось в затяжную войну. Пошли гробы с погибшими в обе стороны, и родня начала ненавидеть друг друга. В каждой аристократической семье по обе стороны границы оказался кто-то, кто погиб в этой войне. Каждый следующий день преумножал потери и ненависть, а они уже разжигали войну сильнее. Она набирала обороты, она выхлестывалась за границы Форштадта, а само княжество было на семьдесят процентов разрушено. Мы ждали, что Блакория дрогнет, они ждали, что посыпемся мы. А на самом деле мы стали слишком похожи, одной крови, одной отваги, и никто не хотел уступать.

Он сухо улыбнулся.

— Удивительно знаешь что? Что мы, потомки бога жизни, знающие ей цену и то, как сложно вылечить хрупкое человеческое тело, так упоенно убивали друг друга. А миротворцем в конце концов выступил Константин Рудлог, потомок бога войны. Это очень иронично, не так ли? Конечно, Рудлог понимал, зачем ему мир — беженцы шли и к ним, а это лишняя нагрузка на бюджет, а страна тогда переживала не лучшие времена. Вдобавок, там, где война, там всегда нелегальная торговля оружием, там всегда преступность — а Константину не хотелось иметь под боком осиное гнездо. Да и в Рудлог иногда залетало что-то из артиллерийских снарядов, кому это понравится? Но самое удивительное, что он был добр, король Константин. Я помню свои впечатления от него. Он был весел и добр. И он, несмотря на свой статус, занимался челночной дипломатией, бывая то у Блакори, то у нас, создавая переговорные группы, заставляя работать свою разведку и посольства.

К тому времени баланс сил сместился в нашу пользу. Все же Блакория поменьше, и, несмотря на то что у нее превосходная школа боевых магов, на них одних не выедешь. Ты ведь знаешь, да, что твой дед Кристофер был одним из командиров в этой войне и был сильно ранен, да так, что выжил только благодаря белой крови? Ты знаешь, сколько могил вашей родни с той войны находится на кладбище Дармонширов? Он потом был моим наставником в военной академии…

Люк знал — недаром у деда было превосходное военное образование, он долго служил в инляндской армии и дослужился до полковника, и ушел оттуда только потому, что скончался его отец, прадед Люка, и нужно было принимать дела герцогства. И могилы он видел — полтора десятка, не меньше.

— Спустя три года войны, — продолжал Луциус, — погиб князь Форштадский, и место князя занял его сын, отец Дианы. Он, желая остановить войну, которая разрушала княжество, стал налаживать отношения и с нами, и с Блакори, а также обратился к Константину Рудлогу, попросил его о встрече, и изложил свои предложения. Константину они понравились. И он передал их нам с Блакори. И предложил созвать первый Королевский совет, чтобы остальные правители засвидетельствовали наши договоренности друг с другом.

Блакория проигрывала, но могла сопротивляться еще очень-очень долго. И тем самым наносила большой урон не только нам, но и себе. Все устали от войны, от смертей, от ненависти и пропаганды. Стоил ли Форштадт этого? Видимо, нет.

Блакории предложили условия, которые позволяли ей сохранить лицо и уйти от звания проигравшей, а нам — те, при которых мы могли назвать себя победителями. Блакории предлагалось признать переход Форштадта под вечный протекторат Инляндии, но без входа княжества в наш состав. За это она получала вечную долю в тридцать процентов добычи опалов Форштадта. Тридцать переходило Инляндии и сорок оставалось Форштадту. Инляндия отдавала Блакории еще два острова на морской границе — а, значит, новые рыболовецкие зоны.

Рудольф Блакори долго согласовывал детали. И выдвинул помимо прочих еще одно условие.

Осси, пьющая кровь, скользнула вновь к виску Люка. И тут же ко второй руке спустилась Инри, и Люк сдавленно застонал, когда ледяные клыки впились ему в вены.

— Справедливое условие, — заметил Луциус и поморщился. — Разумное. Он сказал, что раз между нами много крови, то кровью это должно и решиться. И связаться. И предложил скрепить мир браком. Будущий король Инландер, и его будущая королева из Блакори, и их дети, которые будут племянниками королю Гюнтеру. И что только после этой свадьбы Форштадт отойдет окончательно Инляндии. И будет подписан окончательный мирный договор с четким переходом протектората. Только на этих условиях.

Луциус перечислял это все глухо, а потом поднял голову и посмотрел, казалось, прямо в глаза Люку. Люку, который в этот момент все понял — зачем, для чего была эта долгая историческая справка.

— Мир закрепили мной и Леной, Люк. Мне было тринадцать, когда мой отец и король Блакории первый раз встретились за одним столом с Константином Рудлогом. Через полгода переговоров в Иоаннесбурге состоялся первый Королевский совет, на котором договоренности были утверждены. А еще через полгода, когда мне было четырнадцать, состоялась моя помолвка с Магдаленой Блакори.

Помолвка с ней была знаком уважения старшего брата к младшему, она шлифовала унижение от неизбежного проигрыша Блакории и от того, что все же Форштадт, пусть не полностью, но ушел Инляндии. Эта помолвка была символом того, что два брата помирились и признают свои родственные связи. Что они смогли переступить через десятки тысяч погибших солдат и простых граждан, через сотни погибших аристократов, через беснование прессы обеих стран и последствия военной пропаганды. Я знаю, что Рудольф Блакори подписывал мирный договор, но в душе его не было мира. И мой отец об этом знал. И эта помолвка была той цепью, которая принудила бы обе наши страны вернуть прежние отношения, несмотря ни на что.

Луциус протянул руку и вновь наполнил бокал коньяком на полпальца. Глотнул. Сжал губы, словно хотел стереть с них что-то.

— Лене тогда было тогда одиннадцать лет, и нужно было ждать, пока она достигнет восемнадцати, чтобы мы могли пожениться. Нет, Рудольф Блакори настаивал на том, чтобы свадьба состоялась в ее шестнадцать, сразу после официального представления свету, но мой отец до войны подписал закон, поднимающий брачный возраст до восемнадцати, и он не хотел делать исключений. Сейчас же я понимаю, что он пытался дать мне подольше побыть свободным. Я же только год как прошел малую коронацию и обрел крылья, мне не было дела ни до чего кроме как носиться ветром. Хотя… несколько раз отец показывал мне Форштадт, и я навсегда это запомнил. Тогда же… я еще не вышел из школьного возраста, с детства понимал, что у меня будет династический брак, и был к этому готов так, как может быть готов подросток. Запахи с Маль-Серены интересовали меня больше, чем будущая семья. Я бы не мог отказаться, да и не хотел.

Я почти всю войну скучал по Гюнтеру, пока мы с ним не пересеклись в небесах. Он, оказывается, обернулся на три месяца позже меня. Ветра не знают границ, Люк… пока наши родные воевали, мы с ним встречались и играли на границе, на островах. Конечно, в первый раз мы подрались. И во второй. Но продолжали летать друг к другу. И мне казалось это таким важным, что брат, которого я чуть не потерял, станет еще ближе благодаря нашей с его сестрой помолвке и браку. Да, — он усмехнулся, — я был совсем юным дураком еще. О Лене я не думал совсем. Семь лет было впереди, и они казались мне вечностью. Кто бы мог подумать, что этого так мало, Люк.

Ведь после окончания войны и после помолвки, когда все устаканилось, мы все начали демонстративно опять ездить друг к другу в гости. Мы вставали на годовщину памяти погибшим в Блакории рядом с Блакори, а на следующий день они вставали рядом с нами на службу в память погибшим инляндцам. Война была объявлена трагедией, произошедшей из-за козней убитого князя Форштадского. Всегда надо искать кого-то третьего, кто стал причиной, — Луциус невесело улыбнулся, — нельзя признать, что мы оказались неспособны решить все дипломатическими способами.

Постепенно все налаживалось. Я часто видел твою маму — она все-таки была племянницей моей матери и моей двоюродной сестрой. Лотта пока не выезжала в свет и была тонкой, неуклюжей, длинноногой, похожей на жеребенка. Она много читала, много училась, много занималась спортом: конным, атлетикой. Но уже тогда в ней была эта невозможная мягкость, и достоинство, и то, как она шутила и смеялась, и остроумие. Она выглядела, как девочка, но мыслила так, что я иногда чувствовал себя с ней младшим. Я думать не думал, что она возьмет мое сердце — я воспринимал ее как сестру и друга, да и, признаться, мне было с кем проводить время, чем я и пользовался до свадьбы. Знаешь, — Луциус снова улыбнулся, — уже тогда она умела так слушать, что с ней я успокаивался и начинал ясно мыслить.

А потом Лотте исполнилось шестнадцать и был ее дебют на балу дебютанток в Глоринтийском дворце. День рождения Лены был через полгода, на балу ее не было, и я открывал бал с Лоттой как с самой знатной дебютанткой, да еще и моей кузиной.

Осси у виска Люка пошевелилась, и он увидел маму в светло-желтом платье, в котором она была похожа на юное солнце, и молодого, очень живого Луциуса, который вел ее по залу под звуки фальсо. Улыбались они друг другу как старые приятели, и обсуждали что-то очевидно забавное, мимолетное, личное, как друзья-заговорщики.

— Следом, — говорил Луциус, — состоялась Королевская охота, — взгляд его затуманился. — И я увидел Лотту, несущейся на лошади по полю, со слетевшей шляпкой, с рассыпавшимися волосами, на рассвете… она первой подстрелила зайца и мой отец помазал ей лоб кровью и преподнес подарок, и таков был контраст между мягкой Лоттой, которую я знал, и этой, перемазанной кровью, со сверкающими дикими глазами, что я… влюбился без памяти.