Глава 9

Луциус поболтал коньяк в бокале, едва заметно улыбнулся и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. Инри, отцепившись от запястья Люка, зализала ему ранки и вновь поднялась наверх, коснувшись змеиным холодным виском виска.

— Мне было девятнадцать, Люк, — прикрыв глаза, продолжил Луциус. И это «Люк», позволительное только для близких, многократно повторенное, вдруг резануло: за то немногое время, что они провели вместе, Луциус считанные разы его так называл. — Мой самый счастливый и самый чудовищный год. Самая красивая осень в моей жизни. Самая сладкая и горькая весна. Я еще был свободен. Я учился на третьем курсе Королевской военной академии, где и преподавал твой дед, участвовал в вечеринках и пирушках, ходил на яхте, и летал, летал, летал. Да, я принимал участие во всех церемониях, где обязан был быть. Но я бунтовал… да, сейчас я понимаю, что бунтовал, и выторговал себе право до свадьбы делать то, что хочу. С понятными ограничениями, конечно. Но это все равно была свобода.

У меня было много женщин, и моя семья смотрела на это сквозь пальцы. Знаешь, — бывший король едва заметно усмехнулся, — какая поговорка ходит у нас внутри семьи? «Инландерам надо выблудиться».

— Я не удивлен, — пробормотал Люк с иронией. И отсалютовал едва наполненным бокалом с вином.

— Слишком много виты, — продолжал Луциус, — слишком много потребности к размножению получено с кровью Белого. Правда, — он хмыкнул, — частенько у наших предков за всю жизнь остановиться не получалось. Конечно, за предохранением следили крайне строго, и бастардов за всю историю были единицы. Их матерей выгодно и благополучно выдавали замуж за тех, кто был готов за привилегии о них заботиться и относиться с уважением, а за детьми присматривали, чтобы их жизнь сложилась без трудностей… И ты должен знать, что верность мужчины дома Инландер хранили только если женились по любви. Но, как ты сам понимаешь, политическая необходимость стоит выше верности. Невест в политических браках предупреждали, что нужно быть мудрыми и благоразумными, что так играет кровь, что будущий супруг и король будет относиться к ней со всем положенным уважением, но женщины в его жизни будут, это неизбежно. Все смирялись, а иногда и в таких браках вырастала любовь. А иногда король с королевой жили как партнеры, исправно выполняя дело по обеспечению страны наследниками, а развлекаясь с фаворитками и фаворитами.

Но с Лоттой, — как же менялся голос Луциуса, когда он произносил имя матери, каким теплым, особенным он становился, — изначально было все иначе… прежде всего она была моим другом детства и знала меня как облупленного. А еще она умела и разговорить, в ней всегда было что-то, что заставляло ей довериться. И молчать. Никогда, ни разу она не воспользовалась тем, что знала обо мне, и моим доверием…

…Конечно, у меня были другие друзья. Самый близкий — Гюнтер, но я многое не мог рассказать ему из-за политических ограничений. Как и он мне. Были и те, кто рос и учился вместе со мной, те, кому потом предстояло стать моими руками и моей силой. Тот же Палмер… Но они все всё равно были моими поддаными, Люк. Магдалена отпадала по той же причине, что и Гюнтер. Так и получилось, что пусть мы с Лоттой до ее дебюта встречались не чаще раза в пару недель, пусть она еще была девочкой, когда я уже переступил за порог совершеннолетия, она знала обо мне больше, чем кто бы то ни было на всей Туре. Но я никогда не видел в ней женщину, до той самой охоты… разве что уже на балу я ощутил, что ее кожа пахнет как роза на заре, Люк.

Он посмотрел прямо на Люка.

— Я попросил нарисовать ее, как запомнил с той охоты, и стер художнику память. Я потом уничтожил эту картину. Да и в принципе я все уничтожил.

Он опять замолчал.

— Мне было девятнадцать, да, — Луциус потер себе переносицу, — и я твердо знал, что через два года я возьму в жены Магдалену Блакори. К этому времени я успел свыкнуться с этой мыслью, с Гюнтером мы дружили, с Леной очень приятно общались, она доучивалась в школе, была благоразумной, сдержанной, обладала сильной кровью, ментальными и целительскими способностями, разбиралась в политике, знала, с какой сердечностью, теплом, покровительственностью и уважением я к ней отношусь, и обещала стать прекрасной женой и королевой. Она была частью семьи, и я считал, что лучше будущей королевы не найти. Она понимала, да, — он сухо засмеялся, — точнее, тогда я думал, что понимала особенности крови Инландеров… во всяком случае, ни разу она не высказала даже намека на неудовольствие моими связями, а их было немало, поверь. Сейчас,… сейчас я понимаю, что она была еще ребенком. Да что там, бы оба были детьми, глупыми детьми, чье будущее было расписано взрослыми. И когда я влюбился в твою мать, Люк, это будущее затрещало по швам. Инри, — он протянул руку куда-то в сторону, — иди ко мне.

Змеица-отражение напротив заскользила вверх по телу Луциуса, прислонилась своей головой к него, и он откинул голову назад. И Люк начал видеть его глазами — и было неловко ему смотреть на мать глазами мужчины, который ее хочет, но и отвернуться, и не смотреть он не мог. Под голос Луциуса, который все отдалялся, он видел эпизод за эпизодом. И не просто видел — доносились до него эхом те чувства, которые испытывал отец, отголоски его мыслей, и было это страшно и завораживающе одновременно.

— Лици? Что ты здесь делаешь?

Лотта скидывает с плеча сумку с учебниками. Тоненькая, в шоколадного цвета блузке с большим бантом на шее, зеленых брюках и берете на распущенных кудрявых волосах. Глаза ее распахнуты в негодовании, но на губах-улыбка. Она делает книксен.

— Мы же не на приеме, кузина, — ворчит Луциус, поднимаясь ей навстречу и раскрывая руки для объятий. — В личной обстановке никаких выражений почтения, будь добра.

— Меня мама так натренировала перед сезоном, что я теперь при виде тебя автоматически приседаю, — смеется она, обнимая его и принимая поцелуй в щеку. — Итак, что ты здесь делаешь? — Лотта отступает, окидывая его веселым взглядом.

Она обескуражена, но веселится, обнаружив его в своих покоях в Дармоншир-холле. Который, как оказалось, Луциусу Инландеру очень знаком.

— Тебя жду, — пожимает плечами наследник престола и вновь падает в кресло. — Заскучал, захотел развлечься. Меня впечатлило то, как ты вчера на охоте стреляла. Ты мне не говорила, что училась стрелять. Отец научил?

— Ну а кто же еще, — улыбается она, наклоняясь и стягивая с ног один ботиночек с бантом, затем другой, и Луциус прикипает взглядом к стопе и аккуратным пальцам, скрытых тонким нейлоном. — А вот если он застанет тебя здесь, вопросов не оберешься. Хорошо, что твои родители ждут моих к ужину. Но… если бы сюда зашел кто-то из слуг?

— Ты забыла, кто я? — высокомерно спрашивает Луциус. — Все, кто сюда шел, забывали, зачем шли, и разворачивались.

Она с бесконечным терпением поднимает глаза к небу, как взрослая.

— Действительно, как я могла забыть о твоей непрошибаемой самоуверенности, ваше высочество. Где твоя охрана?

Смешок.

— Думает, что я еще в академии, делаю лабораторную.

Лотта грозит пальцем.

— Ай-ай-ай, мой принц, какое неподобающее отношение к собственной безопасности. Ну и что ты придумал, Лици? Зачем ты здесь?

— Поедем за город, Лотти, — Луциус вновь встает. — В Корнхолл. Там у моей семьи коллекция оружия. Постреляем, поужинаем. Мой автомобиль в двух кварталах отсюда. Долетим быстро. Телепортом не хочу, хочу за рулем.

Она смотрит на него серьезно и подозрительно.

— Почему именно со мной? Не с Гюнтером, не с твоими друзьями? Или ты снова хочешь похвастаться тем, как ты велик и прекрасен, поныть по поводу обязанностей наследника и пожаловаться на твоего отца? Но для чего тогда ехать туда? Я тебя и здесь выслушаю, мой бедняжка-кузен.

Он снова смеется и делает пару шагов вперед. Отражается в ее глазах.

— Почти. Мне так захотелось. Ну, не трусь, Лотти. Или ты боишься, что тебя лишат сладкого?

Луциус касается ее локона у щеки и дергает его так, что он подпрыгивает вверх. Лотта фыркает и бьет его по руке.

— С детства не люблю, когда ты так делаешь. И… нас хватятся, Лици. Родители к вечеру точно вернутся.

— Ну придумай что-нибудь, — принц понижает голос, и в нем слышатся убеждающие, заговорщические нотки, — скажи, что будешь у подруги ночевать.

— Но ты-то не подруга, — довольно трезво и задумчиво говорит она.

— Я лучше, — заверяет он. — И такой же безопасный. Решайся. Когда тебе еще предоставится случай сделать в стрельбе будущего короля?

Лотта чуть сощуривает глаза.

— Ночевать я не останусь, — предупреждает она. — Это тебе все нипочем, а отца с мамой удар хватит, если я переночую наедине с мужчиной. Даже если это не совсем мужчина, а ты.

Луциус начинает смеяться.

— Как скажешь, — соглашается он наконец. — Жду тебя через полчаса на пересечении улиц Пекарей и Северной. А сейчас отвернись.

— Опять ваши Инландеровские фокусы, — бормочет она, но послушно отворачивается. И Люк вместе с Луциусом делает шаг к ней, вдыхая аромат ее кудрявых волос, а затем ветром выносится наружу…

— Она тогда победила меня, — звучал эхом голос Луциуса Инландера, а перед Люком мелькала дорога и скорость, мама в платке и полумаске, едущая в открытой машине и со смехом кричащая: «В этой стране за превышение скорости штрафуют, ты знаешь об этом, Лици?!!», — красные кирпичные стены старого охотничьего поместья и желто-зеленые кроны величественных дубов и кленов, слышались звуки выстрелов, подначки и смех, виднелись осколки падающих на землю полосатых тарелочек. — И я подарил ей первое украшение. Отговорился, что за победу, но я просто не мог удержаться. Дарить камни твоей матери навсегда стало моей манией, Люк. Не знаю, как я жил без этого все эти годы…

— И снова понимаю, — Люку вспомнилась Марина, мысли тут же перескочили на королевскую сокровищницу, и он, усмехнувшись, заставил себя вернуться к рассказу. Ему нужно было услышать все это, хотя и тяжело было невероятно — словно смотришь фильм, про который точно знаешь, что счастливого конца там не будет. Ах, да, и еще герои фильма — настоящие люди, твои родители.

…— Это тебе, великая воительница Шарлотта, — торжественно говорит Луциус и достает из кармана бархатную шкатулку.

Они с Лоттой сидят за столом перед камином и ужинают. За окнами уже темнеет, и огонь в камине, над которым висят оленьи рога, сокращает их мир до одной комнаты. Лотта смотрит на шкатулку с подозрением. Открывает ее и качает головой.

— Слишком серьезно для шутливой забавы, Лици.

Он небрежно машет рукой.

— Я могу себе позволить, Лотти. В конце концов, оно, считай, остается в семье. Позволишь мне надеть медаль на победительницу?

Она вздыхает со смирением.

— Почему ты всегда делаешь то, что хочешь?

— Потому что я старше, — заявляет он наставительно. Встает. — И потому, что ты мне позволяешь. Почему ты всегда на моей стороне, Лотти?

— Всему виной твое инландеровское очарование, конечно же, — фыркает она, и он смеется, обходя стол и вставая за ее спиной. — А если серьезно, то с тобой интересно. И ты умен, а знал бы ты, сколько вокруг глупых мальчишек.

— Подними волосы, — просит он хрипло, и Лотта послушно, не оборачиваясь, совсем не соблазняющим, очень простым жестом приподнимает кудри, собранные в хвост. Луциус замирает, разглядывая высокую шею, и затем, выдохнув, застегивает на ней застежку золотой цепочки с кулоном в виде большой сапфировой капли.

— Красивая, — говорит она задумчиво, взяв каплю в ладонь. Поворачивает голову и улыбается Луциусу. — Ну что, отвезешь меня домой?

Он отвез, но прежде нашел тех трех слуг, что работали в поместье, и зачистил им память.

Люк, чувствуя себя очень странно, очень, смочил губы в вине. Мда, способ передачи информации Луциус выбрал… затейливый. Не мог просто письмом написать?

— Твоя мать поступила в Королевский колледж Лаунвайта изучать историю искусств и психологию и одновременно как дебютантка участвовала в осеннем бальном сезоне, что позволяло нам часто видеться. Я осознавал, что должен остановиться, Люк, я был связан помолвкой, я был связан политикой и на мне лежала ответственность за жизни миллионов человек. Но я не мог. Я настойчиво завоевывал ее любовь… а ты знаешь, Люк, что если мы чего-то хотим, то это что-то станет нашим рано или поздно. Идут в дело и хитрость, и манипуляция доверием… только бы получить ссвое сссокровище сссебессс… я во вссем виноват, Люк, но, видят боги, я сделал бы все это еще разссс, только бы ссснова испытать то же счастье, что я исссспытывал тогдассс…

Голос Луциуса сорвался на шипение, и Люк опять узнал в нем себя. И то, как он привязывал к себе Марину.

— Я сделал себя частью ее жизни. Я знал о ней все. О, Лотти была невинна, но не дура… нет, она всегда была чрезвычайно внимательна и умна, твоя мать. И мне нужно было пройти по грани, чтобы она не испугалась и не оттолкнула меня слишком рано, до того, как влюбилась в меня. Знал бы ты, как я выжидал… как приучал ее к своим прикосновениям и к тому, чтобы она не видела в них ничего порочного, как сокращал дистанцию. Как добивался отклика, трепета, интереса, как делал так, чтобы она постоянно думала обо мне. Это была охота, мальчик мой, настоящая охота… вот только мое оружие ударило по мне самому. Потому что я не мог остановиться и подумать, что же дальше? Жениться на ней я не мог по понятным причинам, делать фавориткой, даже тайной, кузину, дочь герцога, своего наставника, — это было бы величайшим оскорблением. Но, самое ужасное, что я понимал, что именно с ней хочу провести всю свою жизнь. И не знал, как все это решить: я запутывал узел все туже, и не мог противостоять потоку, который создавал сам. Тот максимум, на который я был способен — действовать тайно. Никто не догадывался, что мы с ней так часто встречаемся. Разве что обсуждалось шепотом, не слишком ли я часто танцую с ней на балах — но тут же все вспоминали, что мы кузены, что знакомы с детства, и сплетня не взлетала.

Луциус покачал головой.

— Знал бы ты, как тяжело мне было сдерживать себя, не уделять ей больше внимания, чем обычно, когда мы на выходных после пятничного или субботнего бала собирались все вместе — вся наша компания молодых аристократов, центром которой был я. Там была и моя сестра Анна, поэтому Кристофер и Ингрид Дармонширы легко отпускали Лотти с нами. Бывали и Гюнтер с Леной, когда навещали нас. Никогда так часто я не собирал друзей, и только поэтому можно было бы заподозрить что-то неладное, но никому и в голову не приходило, что это ради того, чтобы легально и без подозрений видеть Лотти. Гюнтер… возможно, он догадывался, но считал, что это увлечение и ничего больше, мало ли такого он видел в моем исполнении, а я — в его. Лена ничего не замечала… ну или я так думал, а она уже тогда умела скрывать свои чувства. Мы спускались на большой отцовской яхте к морю, пока не встал лед, мы играли в гольф, в крикет и поло, устраивали конные прогулки и гонки на машинах. Впрочем, тебе это должно быть знакомо, ты в девятнадцать занимался тем же самым. Лотти была рядом…

Мелькали картинки… юная леди Лотта в костюме для верховой езды верхом на лошади, смотрит вниз на подошедшего Луциуса, улыбаясь. Его рука отпускает повод и ненароком касается стройного бедра. Лотта смеется, стоя у фуршетного столика, окруженная молодыми аристократами, и Луциус ненавязчиво оттесняет их, отвлекает. Лотта кидает биту в крикете, попадает, прыгает, обнимает от радости Луциуса — и тот сжимает ее сильнее, чем положено.

— Возможно, я бы убедил себя, — глухо говорил Луциус, — возможно, я отступил бы. Если бы не ощущал от нее отклик, Люк. Ты же знаешь это, да? Ты не можешь не знать. Это как запах, как вибрация, — понимание, что на тебя реагируют. Да, я провоцировал ее, я будил в ней чувства, но если вы с женщиной не совпадаете, хоть наизнанку вывернись, ничего не выйдет. А она откликалась так легко и так тепло… Да и мое влечение, мое желание видеть ее было таким сокрушительным, что оно не могло быть невзаимным. Один бы я справился с искушением… хотя кого я обманываю и с кем пытаюсь разделить вину? Если бы я не соблазнял ее, я бы остался для нее добрым другом, кузеном Лици. Но я делал все, чтобы она увидела во мне мужчину и не испугалась раньше времени.

Зажглась еще одна сигарета. И Люк прикурил тоже. По мере этой исповеди граница между прошлым и настоящим стерлась, и он то и дело спохватывался, что забывает, что Луциус мертв.

— Как это работает? — задумчиво говорил бывший король. — Никогда не понимал. Величайшая из тайн. Как работает эта химия? Почему одна женщина оставляет тебя равнодушным, а другая становится для тебя всем миром? Знать бы, Люк… Нет, Лотта была честнее меня. И сильнее. И она очень долго не понимала, что с ней. Я уже понимал, а она нет.

…Зима, горнолыжный курорт. Лотта и Луциус, одетые в теплые цветастые свитера и брюки стоят на террасе большого шале, принадлежащего королевской семье. За большими окнами в пол — вся их компания, только Гюнтера и Магдалены нет. Они, опираясь на перила веранды, закрытой щитом от непогоды, стоят лицами к компании и держат в руках большие кружки с глинтвейном. Луциус курит. За окнами и щитом — метель, которая бьет в стекла так, что шале дрожит.

— Когда ты начал курить? — ворчит Лотта. Отбирает у него сигарету, и принц отдает с неожиданной покладистостью. Она делает затяжку, кашляет и возвращает обратно. — Гадость же, Лици!

— Да уж два года как, — Луциус затягивается, — весной бросаю, осенью, в темноту, начинаю. Так теплее, Лотти.

— Теплее не мерзнуть, — бормочет она смешливо, вглядываясь в него, подносит к губам чашку с парящим напитком, делает глоток и облизывает губы. — Какой сладкий!

Взгляд приковывает капля глинтвейна в уголке ее губ, и Луциус становится так, чтобы заслонить Лотту спиной от глаз остальных. Щеки ее розовые, взгляд усталый — целую субботу катались на лыжах! — и чуть пьяный.

Он протягивает руку и большим пальцем снимает эту каплю, касаясь губы и задерживаясь на ней. А затем облизывает свой палец под изумленным взглядом Шарлотты.

— Что ты делаешь, Луциус Гарольд Инландер, позволь тебя спросить? — совершенно строго и сухо говорит она. Он стоит, молча курит и смотрит на нее. И в этой тишине — всё, что он хотел бы сказать и сделать — и глаза ее медленно расширяются, когда она понимает, и вспоминает все, что было, и смотрит на это с новым знанием. И губы приоткрываются и краснеют. — Подожди. Что вообще происходит? Ты что⁈

— А на что это похоже, Лотти? — отвечает он сипловато. Дергает рукой, и ветер рвет провода, питающие шале. Оно погружается во тьму, из гостиной раздаются крики, девичьи взвизги, хохот, ругательства, и во тьме этой Луциус делает шаг вперед и целует Шарлотту Мелисент так, как давно ему хотелось. И, самое ужасное, что она не отталкивает его — она замирает и приоткрывает губы, и выдыхает горячо, и тогда он хватает ее и прижимает к себе, задыхаясь от возбуждения и чувствуя вкус глинтвейна и запах роз от ее кожи…

Люк потряс головой. Что-то говорил Луциус, но он зажмурился — не помогло, перед глазами все равно стояли картинки и вспоминались ощущения…

— Дорогие хранительницы, — сказал он настойчиво. — Я, конечно, всякого повидал на своем веку. Но давайте вы будете информацию как-то фильтровать, что ли… это все-таки моя мать.

«Какойссс нежныйсссс, — раздалось в его голове ехидное. — Будет тебе фильтрссс».

— Тогда шале быстро переключили на аварийный генератор. Лотти сбежала от меня в темноте, и слава богам, потому что еще немного — и нас бы увидели, — продолжал Луциус. — Я многое забыл за свои годы, но эти дни помню так, будто они были вчера… Мы вернулись в Лаунвайт наутро… до сих пор не понимаю, как твой дед не понял, не заподозрил ничего. Знал бы он… конечно, потом он узнал.

После первого нашего поцелуя Лотти стала прятаться от меня. Избегать. И не могла сделать ничего хуже, потому что то, что недоступно, заводит нас еще сильнее.

В ней всегда было много выдержки. Ты же помнишь, что один из древних Дармонширов взял в жены одну из младших Йеллоувиньских принцесс? С тех пор вы и черноволосые, и темноглазые — и уравновешенности и силы духа вам не занимать. Но не тебе, — он хмыкнул, — да, не тебе.

Я выдержал три недели, Люк, и это было невыносимо. Все, что я позволял себе — слать ей подарки, без подписи, конечно же.

Она не принимала их. Лотти не пошла на очередной бал, сказавшись больной, ушла из Дармоншир-холла в Вейн, а на учебу ее доставлял маг Дармонширов. Я старался, я заставлял себя ее не видеть, но мне было так плохо, что я начал срываться на друзей, огрызаться отцу, пропускать мероприятия. Улетал на море и ловил там косаток, пытался забыться с другими женщинами и не мог.

Однажды за ужином мама обмолвилась о том, что навестила семью в Вейне и имела очень приятный разговор с братом за обедом. Лотти произвела фурор на брачном рынке и к герцогу уже приходили с предложениями. Кристофер и Ингрид решили дать ей возможность самой выбирать, и вроде как Лотта планировала сначала выучиться, но, кажется, на днях обмолвилась, что готова рассмотреть варианты…

И я не выдержал и полетел к ней.

…Ночь, холод, снег над замком Вейн. Ветер ищет вход и находит — старая экономка даже зимой спит с открытыми окнами. Ветер скользит в щель порога и струится по коридору первого этажа, оттуда — к лестнице и вверх, на третий. Открывает дверь легко-легко, чтобы не услышал дежурящий на этаже лакей. В гостиной покоев Лотты пусто и темно, но из-под двери виден свет.

Ветер проникает в спальню. Светит ночник. Лотта, прямо в мягких меховых тапочках сидя на кровати и вытянув ноги поверх тяжелого покрывала, читает учебник, что-то бормочет, помечает в нем карандашом. На прикроватной тумбочке — несколько тетрадей. Волосы кузины собраны в небрежный узел наверху, на плечах — шелковый пеньюар, и ветер позволяет себе поиграть с ее локонами и поцеловать ее плечи, — а потом, когда она встрепенется, отпрянуть, чтобы подняться у изножия кровати уже человеком.

— Лици! — кричит она изумленно и в ярости кидает в него учебник. Не попадает, конечно. — Убирайся! — она подтягивает к себе ноги, срывает с ноги тапочек и швыряет в него. Попадает, но толку— шлепок едва ощутим. Она швыряет второй, затем соскакивает с кровати и хватается за шнур. — Уходи, иначе я позову горничную!

— Тихо, Лотти, тихо, — шипяще говорит Луциус и вытягивает вперед руки. — Я только поговорить. Правда.

Она тяжело дышит и недоверчиво смотрит на него. Снимает руку со шнура — и принц мановением ладони ветром забрасывает шнур на балдахин кровати. И тут же приближается к Шарлотте, обнимает, прижимает к себе, вдыхая ее запах. И замирает. Потому что она не двигается, не бежит, не кричит и не плачет.

— Сердце у тебя бешено бьется, — тихо говорит он.

— Потому что ты напугал меня, дурак, — отвечает она зло ему в ухо. Но не вырывается. — Лици, ты сошел с ума, да?

От дыхания ее кожа нагревается.

— Сошел, — соглашается он. И смеется от этого. — Кажется, я влюбился в тебя, Лотти. А ты что же, собралась замуж?

Она вздыхает, словно покоряется чему-то неизбежному и мощному.

— Разве это не выход? Ты помолвлен, Лици.

— Я помню.

— Через месяц у Лены день рождения.

— И я еду сопровождать ее, — соглашается он.

— И ты женишься на ней, — напоминает она настойчиво. Отстраняется и заглядывает ему в глаза. Как-то очень по-матерински заглядывает, будто именно она старше и мудрее.

— Я не знаю, Лотти, — шепчет он. — Я хочу тебя. Ты как ведьма, околдовала меня, и я больше ни о ком думать не могу.

— Это пройдет, — наставительно говорит она. — Ты просто где-то головой ударился, Лици. У тебя всегда проходит, вспомни. Ты и трех месяцев с одной пассией не проводишь. И со мной возишься только потому, что я, дурочка, сразу не сообразила, с чего это Луциусу Великолепному потребовалось такое частое со мной общение. Лици, меня в семь лет при тебе тошнило от торта, помнишь? Это же я, эй! Это я, Лотта, твоя сестра и подруга.

Она обхватывает его за щеки и поворачивает его голову туда-обратно, словно хочет поставить мозги на место. Он улыбается, берет ее ладонь в руку и целует ее.

— Твое сердце так и бьется, — замечает он.

— Ой, и сейчас ты предложишь меня полечить, — скептически замечает она, — как делал это с Катриной Илдрич. Лици, ты меня слышишь? Это я. Зачем ты портишь нашу дружбу какой-то любовью?

Он отступает назад и садится на кровать. Смотрит на Шарлотту снизу вверх.

— Если бы я мог с этим справиться, Лотти, — говорит он глухо. — Ты думаешь, я не пытался? Я помешался на тебе. Зачем ты выросла такой красивой и такой меткой, а? Была бы косорукой, я бы и внимания не обратил!

Она смеется и качает головой.

— Это тебе, — он протягивает браслет из сапфиров. — Дай… дай я надену. Дай, Лотти…

— Тебе нужно прекратить все это, Лици. — Голос ее серьезен. — Ты ведешь нас к беде.

— Если бы я мог, — повторяет он. Протягивает руку, притягивает Лотту к себе и дрожащими руками надевает браслет. Выдох удовольствия — и его высочество целует нежное запястье и утыкается лбом в ладонь. — Если бы я мог, Лотти.

Ее ладони гладят его по голове и по спине.

— Лена не заслуживает этого.

— Нет, — соглашается он тяжело.

— Мне уехать в Йеллоувинь? — спрашивает она строго. Руки ее ласковы.

— Я найду тебя везде, — отвечает он, не поднимая головы.

— Тогда я выйду замуж. У отца уже двенадцать предложений.

— Я убью твоего мужа.

— Ты не оставляешь мне выбора, Лици?

Он поднимает голову. И ведет рукой по ее руке с браслетом вверх, к губам. К темным глазам и волосам, которые чистый шелк наощупь. Розами от нее пахнет так, что кружится голова.

— Я же менталист, Лотти, — говорит он. — Я знаю, что ты и не хочешь, чтобы я его тебе оставил.

Он поднимается и спускает по ее плечам пеньюар. Лотта смотрит на него, не отрываясь.

— Сейчас ты думаешь, что уступишь, и я получу, что хочу, и успокоюсь, — шепчет он, глядя ей в глаза. — Ты думаешь, что спасешь нас, Лотти, утолив мою жажду. Ты идешь на это, потому что влюблена в меня. Ты хочешь меня. Я возьму… возьму тебя. Тебе будет хорошо, обещаю. Не бойся… скажи «нет». Скажи же!

— Мое «нет» тебя не остановит, но тебе нужно сопротивление, — шепчет она в ответ. — Чтобы сломать. Справься с этим сам, Лици.

Он улыбается.

— Ты не сказала «нет».

Она молчит, и в глазах ее — ведьминская темнота. Он целует ее в щеку, скользит губами к шее, с трудом отрывается.

— Я бы не стал давить… наверное. Но мы оба этого хотим. И я уже знаю, что ты — это на всю жизнь. Сам бы не поверил, но сейчас — знаю.

Она улыбается с пониманием и превосходством. Очень по-взрослому, до дрожи. Словно за прошедшие дни прибавила десятилетие опыта.

— Сладкие змеиные речи, Лици. Ты бросишь меня через три месяца, не позже. Еще не зацветут яблони, как ты подаришь мне что-нибудь на память и улетишь к той, кто станет твоей следующей прихотью.

Луциус вновь склоняется к ней, касается носом и губами шеи, глубоко вдыхает. Волосы шелково щекочут ему лицо и губы. И, самое главное, вздрагивает и Лотта. Дыхание ее сбивается.

— Откуда в тебе эта уравновешенность, — бормочет он, — эта мудрость, Лотти? Ты же еще девчонка. Ты не можешь быть такой умной. Иногда я боюсь тебя.

— Так бывает, — едко отвечает она, не двигаясь, потому что он губами ведет ниже по плечу, медленно, нежно, — если читать книги. Много книг. Ты пробовал, Лици?

Он отрывается от ее кожи и, тяжело улыбаясь, смотрит ей в глаза.

— У тебя будет время пересказать мне их все, — обещает он. Подцепляет пальцами ее подбородок и склоняется к ней, и видит как быстро, лихорадочно касается она языком уголка губ. Судорожно бьется венка на ее шее. И он, не закрывая глаз, спускает тонкую лямку ее сорочки…

Опускается темнота.

Люк мотнул головой, которая уже гудела от напряжения. Выдохнул. Луциус сидел напротив, молча попивая из бокала, и туманно смотрел куда-то в сторону.

— Я сегодня, похоже, всю норму выпью, — пробормотал Люк. — Девочки… еще четверть бокала вина, пожалуйста.

— Да чтожжсссс ты таксссс мучаешшшься, — сочувственно прошипела Инри. — Знаешшшь, сссколько у Луциуссса коньяка? Он нас иногда угощал, мы хоть и не красные духи, но тоже можем, не хуже массссел бодритссс…

— Не режьте по больному, — попросил Люк уныло. — Нельзя мне коньяка. Пообещал Инлию. Ничего крепче вина нельзя и не больше бутылки вина в год.

— А, ну разссс пообещалссс, тогдассс ладноссс, — ехидно отозвалась Инри. — Инландеры у нассс такссс обещанияссс держатссс, таксс держатссс…

— Отец все же, — проворчал Люк, — неудобно.

— Ну таксссс некрепче винассс можноссс жесс ссколькоссс угодносс? — деловито уточнила Осси. Люк кивнул. — Тогда ессссть сссидр, — она смазанным ветерком метнулась к шкафу и достала зеленую пузатую бутылку с яблоком на этикетке. И цифрой в 7 градусов рядом с ним.

— Давай сидр, спасительница, — согласился Люк. И пенящийся напиток побежал в опустевший бокал.

— Я не понимал, почему она позволила мне все… и позволяла дальше, — глухо говорил Луциус. — Я хотел этого, я шел к этому, но не понимал. А потом понял. Твоя мать — очень цельный человек, Люк. Если она принимает решение, она придерживается его без колебаний. Она просто полюбила меня и такова была ее плата за любовь.

Мелькали перед взглядом Люка картинки счастья юных отца и матери — яркого и горчащего, скрытого тайной, непозволительного. Посиделки в обнимку в кресле под одним пледом. Пробуждения до зари, чтобы не застала горничная. Рассказы друг другу о том, как прошел день или дни, если не удавалось увидеться скоро. Смех и тяжелая задумчивость. И, конечно же, страсть, страсть, страсть, милосердно скрываемая от Люка хранительницами.

Он все равно чувствовал себя ребенком, подглядывающим за взрослыми в замочную скважину спальни. Пузырьки сидра щекотали небо, и Люк с удивлением подумал «а неплохо!».

— Я был тайным гостем в ее спальне много ночей подряд, и мне не надоедало, мне не хватало. Я таскал ей драгоценности, а она смеялась, но позволяла их на себя надевать. Дни шли за днями, а я терял покой. И осторожность. Уже совсем скоро нужно было ехать к Магдалене с семьей и большой делегацией. Мы должны были провести в Блакории неделю, а затем Лена летом со своим двором переезжала в Инляндию, в Глоринтийский дворец, чтобы поступать тут в наш университет и получать инляндское образование. И заодно начинать участвовать в благотворительных и социальных проектах. Наши отцы решили, что это логично и правильно для будущей королевы и даст ей любви народа. До свадьбы оставалось два года, но готовились к ней сильно загодя… как иначе.

Он невесело усмехнулся.

— Я, понимая, что это невозможно, все равно думал о том, как свадьбы избежать. Это в нашей породе, Люк, это есть в тебе — до последнего пытаться увернуться. Думал о многом — и не о самом достойном тоже. По всему выходило, что надежнее всего Лену скомпрометировать, чтобы это стало достоянием общественности, и тогда свадьба расстроится по естественной причине. Осталось найти исполнителя из блакорийских дворян, который бы взялся за это под магический договор о неразглашении, да такой, чтобы и мой отец не взломал, за большие деньги.

Понятно, что я не мог довериться никому из окружения — отец бы прочитал их как открытые книги. И я сам наводил связи через знакомых знакомых, делая себя неузнаваемым, сам разрабатывал план и нанимал тех, кто уже займется делом в Блакории. Было ли мне жаль Лену? Безусловно, она была славной девушкой, сестрой друга и тоже моим другом детства, но я успокаивал себя тем, что со мной она тоже будет несчастна, а так у нее есть шанс выйти замуж по любви. Я хорошо относился к ней, но она была той точкой, ударив в которую, можно было изменить нашу с Лоттой судьбу.

Луциус запрокинул голову к потолку и потер лоб.

— Конечно, это бы не единственный план… тебе ли не знать, что мы всегда пробуем разные варианты. Я дошел до того, что готов был тайно пойти к Рудольфу Блакори и предложить ему отказаться от свадьбы взамен на кровное мое обещание передать Форштадт Блакории после смерти моего отца. Твоя мать стоила и Форштадта, и потери лица перед народом, Люк… в конце концов я даже думал все-таки жениться на Лене и развестись с ней после смерти наших родителей, но это означало навсегда испортить отношения с Гюнтером, который был мне дорог. Единственное, о чем я не думал — это об ее устранении. Не настолько я чудовище, — он устало усмехнулся.

— Затем был февраль и государственный визит в Блакорию, приуроченный к дню рождения Магдалены. Дни были сумасшедшие — днем я сопровождал невесту, ночами шагал к Лотте. Она не спрашивала меня ни о чем, не упрекала, не задавала вопросов о том, что дальше. Я унижал ее этими посещениями, тем, что она была моим секретом, Люк, но ей словно не было до этого дела. Я возвращался к ней как к себе домой, как в теплый дом, с ней я отдыхал от всего… и не думал о том, чего ей стоили мои визиты. Ведь ей приходилось быть настороже, чтобы никто не зашел, не заметил следы того, что я… делал с ней. Она успевала учиться, но видно было, что она устала, а я все никак не мог остановить себя. Иногда я на следующий день не мог вспомнить, что же мы накануне делали с семьей и Магдаленой, но я помнил все Лоттины… — он замолчал, словно вспомнил, кому говорит. — Мы вернулись в Лаунвайт. Я получал сведения о том, что исполнитель среди блакорийского дворянства, вхожего в общество принцессы Магдалены, найден и он уже начал действовать. Мне казалось, я все прочитал, все учел… Так прошел февраль, наступил март….

Луциус затянулся и запил вишневый дым коньяком.

— Я до сих пор не знаю, где я прокололся, — устало сказал он. — Где мы прокололись. Может, на одном из семейных обедов, где сидели напротив и старались не смотреть друг на друга? Может, до отца дошли слухи о балах, на которых я танцевал с Лоттой? Гюнтер поделился с отцом своими наблюдениями, а тот уже спросил с моего? Но мы никогда не сдавали друг друга, почему он должен был сделать исключение? Может, мать ее что-то заподозрила, иногда заставая меня у них в гостях? Или за моими покоями следили и заметили, что я почти не ночую во дворце? Или все же в компании у меня оказались слишком догадливые друзья, и кто-то из них решил выслужиться перед отцом? А, может, мне только казалось, что я хорошо все скрываю? Единственное, что я точно знаю, что Лотта не имела к этому отношения. Она всегда умела молчать, твоя мать.