Глава 10

— Ваше высочество, его величество приказал передать, что ждет вас до завтрака в своих покоях, — говорит камердинер, подавая Луциусу, который только что закончил бриться, рубашку и серый мундир с серебряным, зеркально сияющим гербом Инландеров на груди.

Принц кивает, показывая, что услышал, и вглядывается в себя в зеркало — сказывается лихорадочный недосып последних недель. Темные круги под глазами, ввалившиеся щеки. Рыжие волосы короткие — дань военной академии. Кривая улыбка. Похудел, высох.

Хочется улыбаться. На щеке еще теплом чувствуется след от мягкого поцелуя Лотты, когда он в пять утра уходил от нее.

Ранний завтрак обычен для королевской семьи — Лици рано отправляется на учебу, Луциус-старший — в свой кабинет, матушка занимается своими делами. Поэтому на часах нет еще и семи, когда наследник заходит в покои отца. Родители живут в разных покоях.

Луциус-старший, который чуть шире и ниже, чем случалось у Инландеров, стоит у окна, и при виде его принца охватывает смутная тревога. Он тут же опускает на себя несколько щитов, заталкивая в самую глубину то, что отец не должен узнать ни при каких обстоятельствах.

— Отец, ты хотел меня видеть, — говорит он, останавливаясь.

— Да, — его величество поворачивается. Задумчиво осматривает сына с ног до головы. — Скажи-ка мне, сын мой, почему ты не ночуешь в своих комнатах?

— Потому что ночую в другом месте, очевидно, — спокойно отзывается принц, хотя внутри все стягивается узлом страха.

— И как зовут владелицу этого места? — осведомляется отец. — Почему служба безопасности и твоя охрана ничего про нее не знает?

— Ее имя тебе ничего не скажет, — нарочно позволяет себе усмехнуться Луциус-младший. — Когда это тебя интересовали мои увлечения, отец? Она безопасна, ты сам меня учил проверять.

Луциус-старший снова молча рассматривает его, словно колеблется. Морщится.

— Сядь, — приказывает он. Ментальный приказ сминает мгновенно выставленные Луциусом дополнительные щиты, заставляет его ноги двигаться к креслу и роняет его туда так жестко, что болят тазовые кости.

— Не смей, — цедит принц, глядя как подходит отец.

— Молчи, — устало отрезает Луциус-старший. — Как будто это доставляет мне удовольствие, глупый мальчишка.

— Не смей! — наследник рвется встать, но его прижимает к спинке кресла, и на виски опускаются холодные руки отца. Голова из-за сопротивления взрывается болью — и король вскрывает все… почти все… лезет в самое сокровенное и больное, просматривает с отстраненностью патологоанатома. И отпускает, делая шаг назад.

— Все же это правда. Из всех женщин ты решил сссоблазнить племянницу Матильды и дочку Кристофера Дармоншшшира! Боги, отец-Инлий, мой ссссын — идиот!

Луциус-младший не способен говорить — он тяжело дышит, залечивая боль в висках, а из носа у него течет кровь. Отец достает из кармана платок и швыряет его в Лици.

— Вытри. И объяснись.

— Ты думаешшшь, я скажу хоть слово теперь? — свистяще говорит младший и поднимается. — Ты думаешшшь, выпотрошил меня и теперь я буду ползать перед тобой на брюхе?

Старший скалится, у него прорезаются клыки, и сила придавливает Луциуса к полу. Он сопротивляется — но все же падает, выставив руки перед собой, а от поднявшегося ветра звенит люстра и падают картины со стен.

— Не ссспорь сссо мной, змеенышшш, — шипит отец. — Не на моейссс териториссс… мал ещессс, чтобы ссспорить. Повторяю — объяснисссь! Как ты додумалссся до этого? Теперь яссс теряюссс Криссстофера, ссамого верного сссоратника и близкого другассс… в лучшшшем случаесс, а в худшшшем Инляндия теряет Дармоншшшир… это осссскорблениессс он не ссснесет…

Луциус-младший переворачивается на спину и силится подняться. Отец отступает, стараясь успокоиться, жадными глотками пьет из стакана воду. Луциус видит его сквозь пелену — и в глазах отца мелькает беспокойство. Он подходит, приседает, проводит рукой по голове.

— Сссильно тебя приложил, — говорит он уже спокойнее. — Ссейчассс будет полегчесс…

И действительно, головокружение унимается. Отец подает ему руку, и Луциус принимает ее.

— Садись, — уже нормальным тоном требует отец.

Наследник морщится и смотрит на него исподлобья.

— Садись, — повторяет Луциус-старший. И качает головой. — Я пытался быть хорошим отцом, видят боги, Лици. Я люблю тебя. Но я думал, ты умнее.

Луциус наконец садится.

— Ты же прочитал меня, — говорит он, скалясь от остатков боли. — Ты думаешь, это возможно преодолеть разумом?

— Нужно преодолеть, — жестко говорит отец. — Мы, Инландеры, сластолюбивы. Сколько раз я так же сходил с ума. Сейчас ты на пике гормонов, но сам знаешь, как это бывает — через несколько месяцев трезвеешь.

— Это другой случай, — мотает головой принц. — Никогда такого не было. Змеи любят тепло, да? Вот у меня с ней чувство, что всю жизнь мне было холодно. А теперь тепло, отец.

Луциус-старший смотрит на него бесстрастно. Но в глубине глаз мелькает и пропадает что-то непонятное.

— Пусть так, — он складывает руки на груди. — Это ничего не может поменять. Ты, наследничек, в такую вилку сейчас нас загнал, что куда ни пойди, все плохо. Ты сейчас же отзовешь контракт на компрометацию Магдалены. Не усложняй мне жизнь и не заставляй искать исполнителя через череду твоих посредников. Отзови. Иначе это приведет к катастрофе.

— Но это выход, отец, — возражает зло Луциус.

— Придумано оригинально, — даже одобрительно соглашается старший. — Но риск, Лици, риск! Чему я учил тебя? Действуй, если риск не катастрофичен! Ты представляешь, что будет, если твоя многоходовка раскроется? Пусть посредника ты обработал сам, но Рудольф достаточно силен, чтобы увидеть при необходимости ментальный запрет, попробовать его вскрыть, а если не получится — сложить два и два: попытку соблазнения его дочери и того, кто достаточно силен, чтобы поставить такой запрет. Ты хочешь новой войны?

Луциус-младший качает головой.

— Я хочу жениться на Шарлотте Мелисент, — говорит он.

Луциус-старший смотрит на него. Затем закрывает глаза и думает, думает, думает. Тишина звенит безумной надеждой.

— Я не вижу возможности это осуществить, сын, — наконец, говорит он, и принц сипло выдыхает. — Единственная возможность сейчас спасти ситуацию — это тебе оставить Шарлотту, обеспечив ее молчание. Поставить ей запрет. Дать ей все возможные привилегии… хотя чем можно еще возвысить дочку Кристофера? Но все же. Если он не узнает, у нас есть шанс остаться друзьями. Ты должен прекратить с ней отношения, Лици. Она по статусу не может стать твоей фавориткой, а дом Дармонширов никогда не простит подобного положения и предложения. Нужно остановить это, пока я могу еще купировать слухи. Они идут… ты осторожен, но они идут.

— Я не могу, — отвечает принц тяжело. — Не могу. — Его голос срывается, в нем прорезаются почти детские, просительные ноты. — Папа… придумай что-нибудь… прошу.

В глазах отца мелькают и тоска, и жалость. Но он отворачивается.

— Здесь помогло бы только устранение Рудольфа, — наконец, произносит он сухо. — Все остальное — полумеры, а не стань его по не вызывающим подозрения причинам, и с Гюнтером мы бы договорились. В Гюнтере нет упорства и злости Рудольфа, он мягок и любит тебя… это будет ему и благом, и бедой, но благодаря этому с ним мы бы справились. Однако я не пойду на это, сын. Отец-Инлий и так разгневан на нас, а если я уничтожу того, кого он поставил над страной, он и вовсе нас проклянет. Прости.

— Форштадт стоит этого? — глухо говорит Луциус-младший. В горле стоит комок, от бессилия хочется кричать. — Ты не отдашь ему Форштадт за мою свободу, папа?

Луциус-старший поворачивается.

— Ты же не глуп, Лици, — говорит он задумчиво. — Ты получил и получаешь прекрасное образование, ты видел войну с первого до последнего дня. Если мы сейчас отдадим Форштадт, люди и аристократия Инляндии справедливо спросят: а за что мы проливали свою кровь? Ради чего рассорились семьями так, что многие до сих пор знать друг друга не хотят? Ради чего расцвели флагами военные кладбища и осиротели десятки тысяч детей? Почему король Луциус Первый просто не отдал Форштадт тогда, а допустил войну? А сейчас отдает ради прихоти сына? Так значит, дом Инландер жалеет своих детей, а чужих не жалеет? В Блакории уже была одна павшая династия, Луциус. Мы потомки богов, но мы не боги, мы смертны. Не нужно давать старшей аристократии повода снести нас.

— Тогда я откажусь от статуса наследника, — жестко говорит Луциус-младший и вновь встает. — Пусть дядя Людвиг будет твоим наследником, отец. Жени его на Лене, а я через несколько лет тихо женюсь на Шарлотте.

Отец, нет, король, смотрит на него, словно не узнает. Лицо его наливается краснотой, столь свойственной рыжим при сильных эмоциях.

— Ведь я растил тебя с пониманием, что не существует наших желаний, если они идут против благополучия Инляндии, — он с силой проводит рукой по лицу, губы его поджимаются: верный признак принятия нелегкого решения. — Людвиг был бы хорошим королем, но ты, именно ты, Луциус, сильнейший по крови, и кровь твоя будет питать эту землю, защищать ее от ветров и неурожаев, от эпидемий и детской смертности. Как оказалось, что ты готов принести в жертву свой народ ради девочки, на которую среагировала твоя змеиная кровь? Лишить своего сына права на корону и быть частью великой династии? Ослабить положение страны на международной арене, когда дом Инландер всегда будет играть вторым номером, как дом Блакори, среди старшей крови? Упустить старшинство в отношениях с Блакорией? Это все скажется на стране. Да и ты… ты рожден для короны. Ты пожалеешь, но будет поздно.

— Мне все равно, — сухо отвечает принц.

— Тебе не все равно, — почти шипит, шепчет отец. — Не ври мне. Вот мое слово: ты уладишь с Шарлоттой Мелисент все вопросы, забудешь о ней и женишься на Лене. Мать ничего не должна знать. Как бы я ни любил тебя, сын, как бы ни хотел помочь тебе — мы не всевластны, мы слуги своей крови. И не думай бежать — я ловлю твои желания даже через твои щиты. Я не дам тебе сбежать.

Вокруг них напитывается вторым слоем небольшой щит. Семи шагов в диаметре.

Луциуса-младшего начинает потряхивать от напряжения.

— Ты думаешшшь, — продолжает отец, — я хочу для тебя этого брака? Я бы никогдассс, ссслышшишь, Лици, никогда бы не имел с сссемьей Блакори ничего общшшего! Но я ради нашшшей ссстраны, ради мира, радиссс возвращения благосссловения отца-Инлияссс сделаю все, чтобы она ссостояласссь!

У принца всего мгновение между мыслью и действием, всего удар сердца, чтобы не успел среагировать отец — и он срывается с места и, ускользнув от ментального аркана, накинув на себя сразу с десяток щитов, которые под давлением отца взламываются, как лед на реке весной, вырывает с груди зеркальный герб Инляндии и бросает его вверх, поддерживая ветром. И под полный страха крик «Лици, нет!» оборачивается ветром и ныряет в это зеркальце, чувствуя за спиной, как оборачивается и рвется с места за ним отец.

Луциус-младший уже в ледяном подпространстве вызывает в голове образ Шарлотты и, не удержав концентрацию, вываливается на пол человеком в Дубовой столовой Вейна из высокой зеркальной панели у камина. Время будто замедляет ход: оборачиваются к принцу Кристофер Дармоншир и Ингрид, привстает Лотта, роняет поднос с оладьями лакей, охает кто-то из слуг, но Луциус не видит его — за два мгновения он снова оборачивается ветром, обвивается вокруг Лотты и под ее изумленный выдох выносится с ней в окно, разбивая его потоком воздуха. Сзади слышно разъяренное шипение отца — у Лици всего два мгновения форы, и он залетает в покои Шарлотты и вместе с ней ныряет в подпространство через высокое зеркало. Выныривает из похожего в темноте — и тут же разбивает его на мелкие кусочки, и топчет, топчет осколки, пока Лотта не хватает его за руки, не виснет на нем и не умоляет:

— Лици, Лици, хватит, остановись!

Он останавливается, тяжело дыша. Обнимает ее, вжимается в нее. Достает из кармана два кольца с крупным хрусталем и поспешно надевает себе и ей на палец. На глазах — слезы напряжения. Обнимает, но слушает пространство вокруг — не упустил ли чего, смог ли переиграть отца, не появится ли он сейчас?

Но вокруг тихо.

Лотта целует его в щеку, в другую, в лоб. Гладит по плечам, и принц слегка расслабляется.

— Что случилось? — спрашивает она шепотом. — У тебя опять глаза светятся… Где мы, Лици?

— Отец… раскрыл меня. Нас, — говорит он сипло. — Прочитал меня. Я предполагал, что такое может быть, и потому подготовился. Нанял человека… приказал ему купить мне дом в лесу, но не говорить, где. В доме должно было быть большое зеркало, а больше — никаких отражающих поверхностей. Вокруг — никаких рек, озер, источников. Через них отец тоже может выйти на меня. Здесь должны были остаться запасы продуктов и магический одноразовый амулет-маяк, который я подержал в руках и настроился на него, и на который я сориентировался сейчас. И когда поверенный сделал все это, я стер ему память. Отец не восстановит, даже если что-то увидел у меня в голове… я надежно спрятал информацию об этом в глубине сознания, закрыл самозапретами… А это, — он поднял ее руку с хрустальным кольцом, — кольцо с хрусталем из усыпальницы Инлия, который моему предку позволено было вынести из нее. Теперь ни один маг нас не найдет. Отец сможет… но только если рядом будет что-то отражающее. До тех пор нет. Сейчас обнаружим, где тут включается свет, и я поищу шкатулку, которую должен был здесь оставить поверенный. В нем несколько амулетов, в том числе для изменения внешности.

— Мы будем жить здесь? — говорит она смиренно и оглядывает окружающую темноту, в которой проступают очертания предметов. — Лици, но почему? Что он сказал тебе?

— Что я должен оставить тебя и жениться на Лене, Лотти. Поставить тебе запрет на упоминание о наших отношениях.

— Он прав, — голос Лотты тяжелый, и он обнимает ее снова, и она бормочет ему в шею. — Прав, Лици. Я с самого начала чувствовала, что это ненадолго.

— Он не прав, — огрызается он так, что она вздрагивает, но затем привычно гладит его по голове, и он успокаивается.

— Ты злишься, — шепчет она, — потому что он прав.

— И что, — говорит он язвительно, — ты бы согласилась бы на это? Оставить меня? А может, ты бы согласилась жить со мной тайно, Лотти? Быть моей невенчанной женой, моей фавориткой? Всегда в тени, без права появиться рядом со мной? Знать, что я регулярно ложусь в постель к Лене, чтобы обеспечить страну наследниками? Смотреть на нее и понимать, что на троне рядом со мной должна быть ты?

Она смотрит на него долго.

— Я бы согласилась, — говорит она тихо и горько. — Потому что я люблю тебя, Лици.

Его злость утихает, как по щелчку, и он прикрывает глаза от нежности.

— Я не подвергну тебя этому, — шепчет он в ответ, — потому что я люблю тебя, Лотти. И это я хочу держать тебя за руку и показывать всем, что ты моя.

Луциус целует ее, словно подтверждает клятву. Отступает.

— Пойдем, — зовет он, — посмотрим, где мы будем жить. Но сначала нужно кое-что сделать.

Лотта нервно смеется.

— Мои родители все узнают, да?

— Прости, — просит он серьезно. — У меня не было времени. Отец бы меня поймал, задержись я хоть на мгновение.

Она так же серьезно кивает. Задумывается.

— Я же ничего не умею, Лици. Ни готовить, ни убирать…

— Научимся, — говорит он. — Я готов. А ты?

— И я, — подтверждает она.

Луциус подбирает крошечный осколок зеркала и осторожно ведет Лотту по зеркальной крошке к стене. Распахивает ставни — за ними розоватый от рассвета лес в снегу, тропинка, далекие дымки какого-то поселения, расположенного на пригорке — и в лица ударяет морозный ветерок.

— Заклинаю кровью Инлия, — просит он, — не говорите моему отцу, где мы. Никому не говорите, где мы. Прошу. Он будет требовать… но я тоже ваш брат. Не выдавайте нас!

И он режет себе ладонь осколком. Брызжет кровь. Ветер неодобрительно взывает, но кровь слизывает — и струится мимо. Луциус залечивает ладонь.

Дом небольшой — всего-то спальня, гостиная, кухня и подсобные помещения. Кладовая, холодильная камера и подвал забиты продуктами. В гостиной на столе стоит шкатулка, придерживая раскрытую карту. На карте поставлен красный крестик.

— Мы под Таммингтоном, — говорит Луциус, склонившись над ней. — Здесь неподалеку деревня, я слетаю туда ветром, посмотрю, что и как. Не пропадем, Лотти. Деньги здесь тоже должны быть, я проверял в памяти человека, который этим занимался.

Шарлотта садится за стол и вновь оглядывается вокруг.

— Почему дом в Инляндии? — спрашивает она с типично инляндской практичностью. — В Йеллоувине, или Рудлоге, или на островах нас было бы тяжелее найти.

— Потому что мы изменим внешность, но акцент останется, как бы бегло мы ни говорили на других языках, Лотти, — объясняет он. — Я думал об этом. Как бы далеко мы ни оказались от людей, всегда есть риск, что кто-то наткнется на дом. Семейная пара инляндцев в Инляндии, внезапно купившая особняк, выглядит куда менее подозрительно, чем пара с инляндским акцентом в рудложской или йеллоувиньской глуши.

— И сколько мы будем прятаться, Лици? — уточняет она тихо. Она растеряна, но голос ее спокоен.

— Пока мой отец не придумает, что с этим делать, — отвечает он. — Или пока не сыграет моя задумка. Я припер его к стенке. Он придумает. — Луциус подходит к ней, гладит по лицу, по губам, по плечу и признается: — Я бы женился на тебе прямо сейчас, Лотти. Лотти, моя Лотти… они хотят отнять тебя у меня, — он склоняется и лихорадочно целует ее. — В деревне должна быть часовня всех богов. Но если мы пойдем туда сейчас, отец точно засечет меня через одно из зеркал в домах. Я поищу на картах тут в округе лесные храм или часовню, и попробуем добраться туда. Или нужно будет дождаться грозы… когда буйствуют сразу три стихии, засечь кого-то зеркалом крайне сложно.

Она смотрит огромными глазами, в которых и любовь, и обреченность, и смирение…

…— Ближайшая лесная часовня оказалась очень далеко, — рассказывал Луциус, — ногами туда было не добраться, а нести Лотту ветром — она бы замерзла, морозы стояли серьезные. Я все же слетал туда сам, держась подальше от деревень, проверил — часовня оказалась закрыта. Пришлось пока смириться и ждать грозы. Мы жили в доме совсем одни, — Луциус говорил, а Люк обнаружил, что так и держит в руках бокал с сидром, из которого он сделал всего один глоток и замер от погружения в прошлое. — Это было счастье, Люк. Счастье и тревога— ведь я каждый день ждал, что нас найдут, несмотря на то что это было невозможно.

Мы нашли медальоны для изменения внешности и выглядели теперь, как пожилая пара, которая решила отдохнуть от городской суеты. Такова была легенда. Мы действительно оказались ни на что не годными в ведении хозяйства, хотя видят боги, я старался, — он усмехнулся, — ведь в училище и академии нас учили и копать, и рубить, и готовить, невзирая на титулы. Медальоны пригодились — то мимо проезжал трактор, чистящий снег, то любопытные жители деревни и фермеры с окружающих ферм приходили узнать, отчего это в старом доме в лесу вновь топятся печи. Так мы и договорились с женщиной, которая готовила у нас и убирала два раза в неделю — к ее приходу мы и надевали медальоны, — с лавочником, что поставлял нам продукты. Отговаривались тем, что жене трудно ходить.

Лотта ни словом не упрекнула меня. Ни разу не пожаловалась. Не вспоминала учебу и родителей. Хотя нет. Конечно, она вспоминала, конечно, она переживала, но она не говорила мне об этом. Она просто была со мной.

Не скажу, что жизнь там казалась мне интересной — нет, было скучно, и мы с Лоттой спасались книгами, охотой, прогулками и… временем, когда снимали медальоны и были вместе. Неправду говорят, что кроме любви ничего не нужно — нет, Люк, любовь не заменяет весь мир, но делает его ярче.

Там я понял, что мне действительно будет тяжело отказаться от того, что причитается мне по праву рождения и составляет мою жизнь. Там, — он затянулся и затушил сигарету, — я понял, что готов отказаться, несмотря ни на что.

Нам приносили газеты. Мы смотрели телевизор — он, как и окна, был с неотражающим стеклом. Пресса ни словом, ни звуком не упоминала, что я пропал, что ведутся мои поиски. Но через неделю появилась информация, что я отправился в долгую морскую экспедицию на военном судне в ранге обычного матроса, дабы понять все тягости службы, принять участие в учениях и проверить спасательные возможности нашего флота.

Конечно же, я не обольщался. Меня точно искали. Но шли дни за днями, и я надеялся, что мой отец дрогнет первым… уже после того, как все закончилось, я глазами ветерков увидел, что творилось в мое отсутствие…

…Луциус-старший вырывается из зеркала в спальне Шарлотты Мелисент, в которое он пятком мгновений раньше нырнул вслед за наследником. Представляет себе сына, пытается увидеть его в зеркале или хотя бы место рядом с ним, но не выходит. Нет на расстоянии сотни метров сейчас от Лици зеркальных поверхностей. А дальше родовая ориентация не работает. Не притянет.

Король пытается раз за разом, входит в ярость и в раздражении разбивает зеркальное полотно. Садится на кровать, глядя на порезанные руки.

— Дурной мальчишка… умен… хорошо его научил, — бормочет он и усмехается. Вытирает лицо ладонью, оставляя кровавые следы. — А я уже не так быстр, как ранее. Что теперь будет, — шепчет он, подняв голову к небу. — Что будет, отец? Хоть ты вразуми его, прошу!

Но нет отклика.

Змеиным слухом он слышит поспешные шаги. Раскрываются двери спальни и в нее врывается Кристофер Дармоншир — друг детства, верный стране и лично Луциусу до последней капли крови. За ним — расстроенная Ингрид.

— Что происходит, ваше величество? — тяжело спрашивает Кристофер. — Где Шарлотта? Куда этот маль… его высочество ее унес? Это недопустимо!

Луциус-старший залечивает порезанные руки и встает.

— Я все объясню, — говорит он суховато. — Но прежде, Кристофер, собери всех слуг, что были в этот момент в столовой и видели, что произошло. Нужно подчистить им память. И прикажи Леймину найти всех, кто был в это время снаружи и тоже мог увидеть.

— Они все на магическом контракте, — напоминает Дармоншир.

— И все же, — голос Инландера становится жестче, — собери. Я пока отдам несколько приказов своей службе безопасности и придворному магу. А потом поговорим…

…— Я не хочу выяснять, кто виноват, — так ровно говорит Кристофер Дармоншир, что понятно, что он в бешенстве. Инландер только что почти все ему рассказал. — Я хочу, чтобы моя дочь вернулась домой, и твой сын к ней не подходил, Луциус!

Ингрид предупреждающе кладет ему руку на плечо. Пусть они знакомы с детства, все же Луциус — король, и не надо забывать об этом. Но Дармоншир — военный и не умеет в подобострастие. Поэтому Луциус его и выделяет.

— Я виноват, — все же, морщась, отвечает Инландер. — Не уследил, Крис. Прости. Не успел перехватить, он подготовился, — в его голосе звучит даже некое одобрение, — хорошо подготовился, змееныш! Нырнуть в серебряный герб… по кромке от смерти прошел ведь! Эти дети… стоит отвернуться, они уже творят на межгосударственную катастрофу. У него любовь, понимаешь? Любовь! — он выплевывает это слово так, будто оно воняет. — Он хочет жениться на Шарлотте! Крис, сам знаешь, я был бы счастлив породниться с тобой еще и так, и не желал бы лучшего отца невестке…

Дармоншир, участник войны, похоронивший столько сослуживцев, что если пить за каждого по глотку, умрешь от отравления на половине, несмотря на белую кровь, все, конечно, понимает.

— Это невозможно, — говорит он тихо.

— Невозможно! — повторяет Луциус-старший.

Раздается всхлип Ингрид — она прижимает руки к лицу и беззвучно плачет. Она любит свою дочь, и ей больно за нее.

— Ну хорошо, — погладив ее по плечу, нарочито спокойно говорит Кристофер. — Будем искать их. Если Лотта выйдет на связь, дам тебе знать. Привлеку Леймина и его людей. Но кто-то обязательно свяжет пропажу наследника и то, что моя дочь перестала ходить на лекции, Луциус. Ты не затрешь память всем ее одногруппникам и преподавателям. Положим, Лотта может получить сложный перелом, катаясь на горных лыжах, и заниматься долгой реабилитацией. Но это все равно свяжут, что бы мы ни придумали.

— Сообщите, что она готовится к замужеству, — суховато предлагает Луциус. — Не смотри на меня так, Крис. Это придется сделать, сам понимаешь. Если Инландеру что-то втемяшилось в голову… у тебя есть время подыскать удобного тебе кандидата и обговорить с ним все. Или несколько.

— Она же еще совсем девочка, Луциус, — слабо возражает Ингрид, но оба мужчины смотрят на нее так, что она опускает голову и замолкает.

— Я считаю эту ситуацию оскорблением, Луциус, — еще спокойнее, чем раньше, предупреждает Дармоншир. — Если бы сейчас приоритетом не стояла необходимость найти Лотту, я бы больше не назвал тебя другом. Куда смотрит твоя служба безопасности, во имя Инлия?!!

— Я понимаю, — Инландер смотрит ему в глаза. И повторяет: — Я виноват перед тобой, Крис. Но… кто бы мог подумать? Мне до сих пор не верится, что он посмел… поверь, если бы я знал, если бы хотя бы подозревал, я бы сделал все, чтобы его остановить.

Кристофер Дармоншир сжимает зубы и молчит.

— И еще, — Луциус обращается к Ингрид, — я должен поставить тебе ментальный блок на упоминание ситуации.

— Мне тоже поставь, — требует Дармоншир мрачно.

— Спасибо, — в голосе Луциуса слышно облегчение. Ингрид по его просьбе удаляется, кинув заплаканный взгляд на мужа, и король продолжает: — Спасибо, что ты на моей стороне, Крис, несмотря на то что я так… облажался.

Дармоншир вновь молчит.

— Я просто слишком хорошо помню войну, — отвечает он. — Я люблю свою дочь, Луциус, но не хочу больше никого хоронить. Что ты будешь делать с Рудольфом? — спрашивает он. — Он не дурак.

— Постараюсь предотвратить катастрофу, которую почти организовал мой сын, — говорит его величество. — Проблема в том, Крис, что я действительно очень хорошо Лици обучил. И он слишком похож на меня, а, значит, многое предусмотрел…

…— Где наш сын, Луциус? — с тревогой спрашивает королева Матильда. Она, такая же черноволосая, стройная, с вытянутым лицом и карими глазами, как ее брат Кристофер, с достоинством заходит в его кабинет.

— На него жалуются в академии. И я отправил его с эскадрой адмирала Соуза вокруг материка, Тильда, — невозмутимо отвечает король Луциус. — Рядовым матросом. Они уже, — он смотрит на часы, — должны были отойти. Ему запрещено возвращаться во дворец, пока он не поймет, почему он в академии должен быть образцовым курсантом.

— Но… — она обескуражена, — ты ни слова не говорил мне о его проблемах и о том, что думаешь его отправить.

— Не хотел тебя волновать, — мягко говорит он.

— Ты не слишком строг с ним, Луциус? — взгляд королевы тяжел. — Я удивлена. Ты раньше был не склонен к таким… резким решениям. Еще вчера вечером было все хорошо.

Луциус-старший встает и подходит к супруге. Берет руку в ладонь и целует ее.

— Раньше он так не выходил из рамок, Тильда. Все будет хорошо, — уверенно обещает он. — Ему это пойдет на пользу, он вернется другим человеком, вот увидишь.

Он смотрит ей в глаза, и она неуверенно кивает. Между родителями Лици нет любви, но есть приязнь, уважение, старая дружба и партнерство. Королева закрывает глаза на фавориток отца, король — на то, кого она приближает к себе.

— А что за слухи, что он флиртует с моей племянницей? — вдруг спрашивает она. — Мне уже вторая фрейлина сегодня передает. Якобы, слишком много внимания на балах.

— Ерунда, — отмахивается Луциус. — Они дружат, а ты знаешь людей. К тому же я разговаривал сегодня с твоим братом по телефону. Ты была права. Представляешь, Тильда, они готовят ее брак!

Матильда хмурится и смотрит на него.

— А теперь расскажи, что происходит на самом деле, Луциус, — просит она тихо.

Он качает головой.

— Я все сказал. Тебе не нужно знать, Тиль. Просто поверь мне.

Она морщится и кивает. Знает, отличает, когда тон его так серьезен, понимает, что это не прихоть.

— Гертруда с Гюнтером и Леной будут с визитом через два дня, — расстроено говорит она. — Что я им скажу?

— То и скажи, Тильда, — предлагает он приглушенно, не выпуская ее ладонь. И не отводя взгляда. — Все так и есть. Лици проштрафился и наказан. Связываться с ним нельзя. Воспитательная мера, которую в прессе мы представляем, как благородную миссию. Гюнтер тоже не идеальный отпрыск, Гертруда поймет.

— Благородную, — повторяет она едва слышно. Моргает несколько раз.

Луциус еще раз целует ей руку, и королева Матильда неуверенно выходит из его кабинета…

Люк не слышал больше ни музыки за окнами, ни радостных криков толпы, не чувствовал поцелуи ветра и то, как холодят его виски змеи. Он даже не обдумывал пока то, что видел — так он захвачен был этой драмой, положенной в основу его рождения, правдой, которая была у каждого из участников, и тем, как каждого из них можно было понять… Мозг его, тем не менее, подбрасывал ему идеи, что можно было сделать, чтобы брак двоих беглецов мог быть осуществим и мама все же стала королевой. И раз за разом он склонялся к тому, что идея Луциуса скомпрометировать невесту была максимально удачной. Если отбросить моральные нормы, конечно. Идеально было бы, чтобы Магдалена тоже сбежала с возлюбленным. Тогда бы Инляндия еще и пострадавшей стороной бы осталась.

…В кабинете короля Луциуса-старшего раздается звонок. Прямая линия — звонить напрямую может только кто-то из глав других государств. Если короля нет в кабинете, звонок переводится на секретаря, и тот быстро с помощью придворного мага передает информацию его величеству.

Высвечивается на телефоне голубой кристалл. Блакория.

— Приветствую, ваше величество, — с безукоризненной вежливостью говорит Луциус-старший в трубку.

— И я тебясс, вашше величество, — отвечает ему брат по отцу, и даже по этому голосу и по этому шипению понятно, насколько он зол. Рудольф старше Луциуса на пятнадцать лет, и он всегда подавляет, и только то, что они оба понимают, что Луциус сильнее, заставляет его сдерживаться. — Ессть разговор. Пуссстишшь меня или придешшь сам?

Луциус оглядывает кабинет, морщится — не хочет он видеть Рудольфа Блакори на своей территории. Но идти к нему еще хуже — как будто его вызвали на ковер, как будто он младший и слабейший, как будто он проситель. И он спокойно говорит.

— Конечно, Рудольф, я всегда рад тебя видеть.

И когда кладет трубку, бормочет:

— Хотя мы оба знаем, что я вру.

Луциус-старший снимает блок с зеркала, и, прежде чем Рудольф Блакори шагает к нему в кабинет, опускает на себя парочку дополнительных ментальных щитов.

С приходом Рудольфа, который грузен и широкоплеч, хмур и сжимает губы в тонкую линию, что делает его лицо с черными, начавшими седеть бакенбардами почти устрашающим, кабинет словно становится еще меньше. Король Блакории широкими шагами подходит к Луциусу, но не протягивает руку для рукопожатия. Вместо этого он бросает на стол белесый записывающий кристалл размером со спичечный коробок, который скользит по старой полированной древесине и замирает напротив Инландера.

Это на грани с агрессией, но Луциус сдерживается. Блакори грузно опускается в кресло напротив. Волны его раздражения, ярости так сильны, что пробивают и через ментальные щиты — хотя он тоже накинул на себя несколько.

— Посмотри, — прерывает молчание Блакори.

Луциус касается кристалла. Над ним поднимается объемная картинка. Молодой мужчина с завязанными глазами, с разбитым лицом сидит в тюремной камере. И говорит глухо, скрипуче:

— Я, граф фон Вольфешлегельштайн, подтверждаю, что более трех месяцев назад со мной связался человек, пожелавший остаться неизвестным. Он сказал, что знает о моих трудностях с долгами и о том, что графство может пойти с молотка. И под магический договор о молчании предложил сделку. Я, как участник того же конного клуба, что и принцесса Магдалена Блакори, делаю все, чтобы очаровать ее. В том числе использую любовное зелье, которое мне передадут. Если в течение трех месяцев ее высочество не ответит взаимностью, я обязуюсь создать ситуацию, при которой она будет публично скомпрометирована: должно создаться впечатление, что мы с ней — любовники. Мой титул и публичность сохранят мне жизнь, а при должной удаче я смогу стать мужем принцессы. Подробные инструкции, как действовать, были мне переданы, как и амулеты, позволяющие обойти ментальное сканирование и усыпить бдительность охраны принцессы.

Граф замолкает. Картинка гаснет. Луциус Первый переводит взгляд на собеседника.

— Спасибо за предупреждение, — говорит он ровно, — я буду иметь в виду, что твою дочь пытаются подставить. И кто заказчик, Рудольф?

Король Блакории всматривается в него.

— Давай подумаем, Луциус, — отвечает он, наконец, — кто может быть выгодополучателем того, что моя дочь будет скомпрометирована? Кто этот неведомый интересант, готовый потратить целое состояние на то, чтобы выкупить долги графства, организовать операцию, стереть память у посредников? Я нашел посредника, который договаривался и заключал контракт, но он ничего не смог сказать. Это очень сужает круг подозреваемых, не так ли, Луциус?

— Говори прямо, Рудольф, — морщится Луциус. — Ты считаешь, что это моя затея. Я говорю тебе — я не имею к этому никакого отношения. Клянусь, если бы я знал, я бы сделал все, чтобы этого не произошло. Я, несмотря на наши с тобой отношения, с большой приязнью отношусь к Лене и рад, что именно она станет моей невесткой и женой Лици. Ты не там ищешь. Ищи среди тех, кому выгодно оставить твою дочь в Блакории, достаточно богатых для того, чтобы оплатить услуги сильного мага.

Блакори всматривается в него из-под нависших бровей. Он умен и не нужно обманываться его кажущейся тяжеловесностью. Да и прийти в кабинет к заклятому брату тоже нужно иметь характер.

— Тогда скажи мне еще что, — он очень явно сдерживается, потому что знает, что такое территориальность потомков Инлия. — Как так случилось, что твой сын отправился служить на судне два месяца назад, и именно в этот день вдруг уходит с учебы дочь Дармоншира, Шарлотта Мелисент, слухи о связи которой с твоим сыном достигли даже Блакории?

Луциус хмурится.

— Не понимаю, почему мы об этом говорим, Рудольф, — отвечает он. — Когда ты начал придавать значение сплетням, если тебя и реальные-то пассии моего сына волновать не должны? Как будто ты не белой крови, удивляешь, право. Тем более что тут все слухи — мимо, Лотта — его кузина, они знакомы с детства, и я знаю, что она заскучала на учебе и решила выйти замуж. А Лици… сильно проштрафился в академии и получил наказание.

— По-моему, ты меня за дурака держишь, Луциус, — низко, предупреждающе высказывается Рудольф. — Почему ты в щитах?

— Глупый вопрос. А ты? — отвечает Луциус и скалится, и они некоторое время смотрят друг другу в глаза. — Прекрати. Тебе не одолеть меня, Рудольф.

— Но и тебе меня нет, — с удовлетворением отвечает король Блакории. Встает. Делает шаг к столу — но держит дистанцию, не наглеет, иначе быть драке. — Ментальную зачистку так, чтобы я не определил след, могут сделать только несколько человек в мире, Луциус. Мой сын. Ты и твой сын. И кто-то из первой линии Ши.

— Тогда тебе следует поискать в Йеллоувине, — подсказывает Луциус ровно. — Хотя ты и забыл про старейших магов мира.

Рудольф усмехается. Склоняется над столом и упирает в него руки — и Луциус едва удерживается, чтобы не вырвать ему глотку.

— Ессли я узнаюсс, что Инландеры к этому причассстны, — шипит король, — то быть второй войнесс, Луциусс. И подумай над тем, поддержат ли тебя твои аристократы, если я обнародую то, что вы нанесли мне осскорбление и попытались опорочить мою дочь.

— Отойди, Рудольф, — сквозь зубы говорит Луциус, оставаясь на месте. По виску его от усилия удержаться на месте скатывается капля пота, зрачок схлопывается в змеиный. — Отойди, иначе на Туре останется только один белый король. И благодари то, что из нас двоих я сильнейший и могу проявить благоразумие. Как ты сссмеешшшь?

Блакори отступает. Король Луциус достает из ящика стола едва начатую пачку сигарет и прикуривает. Швыряет пачку врагу, и тот ловит ее на лету и прикуривает тоже. Опускается в кресло снова.

— Дай мне убедиться, что ты невиновен, и я принесу извинения, — уже спокойнее говорит Рудольф.

— Я не пущу тебя в свою голову никогда, — так же ровно отвечает Луциус. — Просто поверь мне, что я первый, кто желает, чтобы эта свадьба состоялась. И чтобы мы наконец-то закрыли историю войны окончательно.

Рудольф смотрит на него, но по нему ничего не разобрать. Докуривает, встает, чтобы уйти.

— Как вы обошли магический договор? — спрашивает Луциус ему в спину с любопытством. — Разве этот граф Волчья Колотушка не должен быть уже мертв?

Блакори оборачивается и усмехается.

— Он уже был на магическом контакте с моей службой безопасности, Луциус. Собирал сведения о других аристократах. Не повезло заказчику, да? Но, к слову сказать, он пытался сопротивляться. Хорошо его обработали.

— Я бы это предусмотрел, — сообщает Луциус.

Блакори задумчиво кивает.

— Ты — да.

И Луциус набрасывает блок на зеркало, смыкающееся за спиной брата-врага…

…— Время играло на нас с Лотти, — говорил Луциус тихо. — Я ждал скандала в Блакории, ждал, что предпримет отец. Рано или поздно пресса бы начала задаваться вопросом, как надолго наследника отправили в моря. И почему не показывается на публике Шарлотта Мелисент.

Мы были очень осторожны, Люк. Да, отец, как я потом узнал, пытался искать меня с помощью ветров, но они приняли мою жертву и обходили наш дом стороной. Во всех странах работали наши агенты, узнавая, не появлялись ли где-то двое новых жителей. Он знал, что я не буду прятаться в городе — там везде зеркала, и даже если он выйдет в квартире моих соседей, этого хватит, чтобы оцепить весь дом и схватить меня. Сам он летал над страной, высматривая мою ауру. Но нам везло, везло… Инландеры удачливы, и в этот раз моя удача была сильнее удачи отца, хотя я каждый день ждал, что он может меня найти. А может, хрусталь гробницы Инлия прятал меня не только от магов, но и вообще от всех, включая ветерки и отца. Иногда я думаю, что нам так подыгрывал сам Инлий… но как? Он не вмешивается в дела людей. Он позволяет нам делать свои ошибки и расплачиваться за них…

Мы были очень счастливы, Люк. Наверное, и я, и Лотта ощущали, что все это закончится тем, чем закончилось… хотя нет, мы, конечно же, и представить себе этого не могли. И несмотря на скуку, на однообразие отшельнических будней, на нашу неумелость и тревогу, мы любили жадно, торопясь вобрать все, все, что могли дать друг другу.

Шла весна. Я ждал грозы, но не было ее, только зарядили долгие инляндские дожди. Я следил, чтобы вокруг дома на сто метров не образовывалось даже мельчайших луж. Это было сложно — в марте таял снег, и там, где он не впитывался в землю, я засыпал его землей, забрасывал ветками. Но я справлялся.

К концу первого месяца мы даже приспособились. Меня, как военного, многому учили, потому что если вас на позициях осталось мало, офицер будет и окопы с солдатами копать, и дрова рубить, и стирать. Но, конечно, в реальной жизни этого оказалось недостаточно. Но я научился. Быстро рубить дрова. Запекать картошку и цыплят. Ремонтировать стулья и перила. Лотта нашла поваренную книгу и варила супы и каши, и клянусь, я ел все и благодарил ее, хотя это поначалу было совершенно несъедобно, а яичница хрустела от скорлупы, — Луциус улыбался светло и нежно. — К нам все еще ходила помощница и она была практически единственным живым существом, кроме кур, которые она нам принесла, с которым мы общались, кроме заглядывающих соседей и иногда проезжающих по лесу машин и тракторов. Я боялся, что отец сможет увидеть что-то через их зеркала. Но нам везло. Пока везло, да…

…Они лежат на большой кровати ногами в разные стороны, лицами друг к другу. Лениво. Тихо. Темно. Большая печь, потрескивая, наполняет дом теплом — но без согревательных артефактов им было бы тяжело переживать холодные ночи, ведь апрель на севере Инляндии куда холоднее, чем в центре. Всплеск страсти так измотал их, что они не могут пошевелиться — лишь укутались в одеяла и легли вот так, как котята, клубком.

— Что с нами будет дальше, Лици? — сонно и тихо спрашивает Шарлотта, поглаживая его по лицу. Он лежит с закрытыми глазами и ловит губами ее пальцы. Запах роз стал его наваждением.

Первый раз после первого дня здесь она задает этот вопрос. Она устала. Они оба устали от неопределенности и ожидания. Он не рассказывает Лотте про то, что он задумал сделать с Леной, потому что знает, что она будет против. Но она имеет достаточно выдержки, чтобы не спрашивать.

— В любом случае, помолвка с Леной будет расторгнута, Лотти. Если грозы мы так и не дождемся, значит, дождемся этого. Так даже лучше будет: я выдержу год-полтора, чтобы не было никаких кривотолков и начну официально ухаживать за тобой. И мы поженимся, как положено, при всей семье и старшей аристократии, и ты станешь моей женой перед богами и людьми. У нас будет много детей. И мы будем счастливы каждую минуту, вот увидишь.

Он открывает глаза — и натыкается на черный, обреченный взгляд, от которого холодок идет по спине. Но она тут же моргает и улыбается, и глаза ее становятся расслабленно-туманными.

— Звучит так, что я хочу прожить эту жизнь, Лици.

— Так и будет, милая… так и будет.

Она тянется к нему и доверчиво, мягко целует в губы. Но отблеск тоски таится в глубине глаз…