Глава 11

…Середина мая. Отцветают яблони. Луциус засыпает песком лужицу, образовавшуюся на дорожке к дому. Дождь барабанит по его плечам и рукам, по деревянному забору и почтовому ящику на нем, по черепице дома. Ему слышится погромыхивание, и он поднимает голову к небу. Да неужели? Вслушивается.

Бессилие и отсутствие новостей измотало его. Он хочет летать змеем, но боится наткнуться на отца. Змея Луциус-старший почует, ветер — нет.

Небо молчит, и Лици с досадой втыкает лопату в песок и смотрит на дом.

Окно открыто, и в нем стоит Лотта. Она молчалива и сонлива последние недели, и он боится, что она не выдержит и все же сломается. Гладит ее ночами по волосам, смотрит на нее и гадает, что он может еще сделать.

Время вместе прошло не зря. Она думала, что он охладеет к ней? Наоборот, когда поутихла первая бешеная страсть, он еще лучше ее разглядел. С ней так хорошо в бытовом плане, несмотря на все трудности, так понимают они друг друга, такая она родная и забавная, даже когда сердится на него за что-то и как строгая леди отчитывает, такая деловитая и практичная, податливая, но не послушная, что прожить всю жизнь с этой женщиной, другом, любимой, кажется ему высшим счастьем.

В прессе молчание. Лишь изредка появляются статьи про то, что принц Луциус Гарольд Инландер несет свою службу с достоинством и уважением к армии и народу. Потому что он знает свой долг и страна для него превыше всего.

Конечно, это послания отца ему. Луциус не обольщается — естественно, их все еще ищут и могут найти каждую минуту.

Он часто думает о том, мог ли он не трогать Лотту. Мог ли он сначала заняться расторжением помолвки с Леной, продумать еще один, два, пять вариантов, а потом уже потакать себе.

«А если эти три месяца — все, что было и будет у нас?» — проносится у него в голове. Пусть страх потерять ее поистерся за прошлые месяцы — нельзя бояться вечно, — но все равно, когда он думает о том, что ее нет рядом, ноги сводит от бессилия и ужаса.

Когда он возвращается с улицы, ее нигде нет. Он поспешно обходит дом — и застает ее на чердаке. Там под гулкую дробь дождя она рыдает в старом скрипучем кресле, свернувшись в клубочек. И это так страшно — потому что он никогда, вообще никогда не видел ее плачущей после первого их знакомства, когда Тери подсунул ей паука.

— Лотти, — спрашивает он тихо, — что случилось?

Вибрирует крыша и уже отчетливо ворчит гром. Но Луциус отмечает это лишь краем сознания.

Она поднимает на него мокрое лицо и качает головой.

— Похоже, я беременна, Лици, — говорит она, и его словно по голове бьют. — Меня тошнит уже который день. И сейчас стошнило. Но я думала, съела что-то… ты же можешь посмотреть? Но как же так, ты же носишь серьгу?

Он касается пальцами серьги — и тянет руку к Лотте. Они оба отличаются завидным здоровьем, и поэтому он никогда и не думал смотреть на ее ауру, смотреть как виталист. Но до того, как притрагивается к ее животу, он уже видит. И все становится еще запутанней — и при этом абсолютно, кристально ясным.

Его накрывает ликованием — все, теперь она навечно его, — страхом, облегчением, предчувствием катастрофы — и того, что все теперь будет иначе.

— Все так, Лотти, ты беременна, — подтверждает он оглушено. Мысли мечутся хаотично, потому что мозг начинает тут же просчитывать варианты будущего. Она вновь заливается слезами, рыдания детски-испуганные, и он сгребает ее в охапку, садится с ней на старый матрац и качает ее туда-сюда. Покрывает ее лицо лихорадочными поцелуями и твердит, словно пытаясь убедить и ее, и самого себя. — Все будет хорошо, Лотти… все будет хорошо… мой ребенок в тебе… отец Инлий благоволит нам, теперь я точно знаю… это его знак! Теперь все будет хорошо. Все будет хорошо!

Под его заклинания она затихает. Снова громыхает над головами, маленькое окошко вспыхивает лиловатым сиянием. Тело ее то и дело вздрагивает, и она так вымотана, что не может пошевелиться.

— Мне страшно, — говорит она глухо, вцепляясь в его футболку, промокшую от слез. — Мне так страшно, Лици!

— Все будет хорошо, — повторяет он то, что от повторения словно теряет смысл.

— Что… что мы будем делать?

Гром звучит торжественно, сухо, трещит, будто рушится что-то громадное. Луциус смотрит на часы.

— Мы сейчас пойдем в храм. И поженимся. Теперь нечего ждать. С ребенком и браком им придется смириться… им всем, что бы там дальше ни было, — он выглядывает в окошко, видит черную тучу, и его лицо озаряет молния. — Гроза должна быть долгой. Это хорошо. Одевайся, Лотти. Если поторопимся, успеем до ухода священника…

…В кабинете короля Инляндии снова звонок. Снова Блакори. Пару недель прошло с того момента, как брат по отцу навестил Луциуса-старшего. Недели, которые не дали ничего в поисках.

Он сам летал над Инляндией — потому что простая логика подсказывала, что затеряться незамеченными сын с Лоттой могли только тут — хотя, впрочем, что им мешало уйти в отшельничество в Тидуссе или Милокардерах? Он каждый день просил ветра помочь ему — но они молчали, хотя он был им братом и мог повелевать ими. И то ли змееныш успел им принести жертву до него, то ли волей-неволей думалось, что сам Инлий запретил им говорить…

Служба безопасности рыла денно и нощно. Проверялись все сделки по купле-продаже домов и аренде домов в Инляндии за последние полгода. Пусть много было сделок, но дело двигалось, и если дети остались в стране — их скоро найдут. Сам Луциус по несколько раз в день подходил к зеркалам и настраивался на сына — но пространство не отзывалось. Хитрец все так же избегал отражающих поверхностей.

Луциус-старший одновременно испытывал глухую ярость, осознавая, что младший с его любовью ставит страну на грань войны, и гордость — потому что прятался он отлично.

Кристофер Дармоншир за эти месяцы похудел, постарел. Он тоже прочесывает всю Инляндию. Ингрид слегла от переживаний. Телом она крепка, но дух ее не выдерживает. Матильда молчит, но в глазах ее столько вопросов и тревоги, что его величество старается проводить с ней как можно меньше времени…

…Луциус берет трубку.

— Да, Рудольф, — говорит он так же спокойно, как всегда общается с братом по отцу.

— Знаешшь, Луциус, — задумчиво отвечает Блакори, — мне последние недели не сиделось на месте. Ты меня, конечно, почти убедил. Но ты же знаешшь нас… как мы не любим оставатьсся в дураках.

Луциус откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза. Ослабляет галстук. Начинает ломить виски.

— И я поискал твоего сына в зеркалах. И, представляешь, не нашел, хотя море — величайшее в мире зеркало. Поискал я Шарлотту Мелисент и тоже не нашел… ну хорошо, может, она далеко от зеркал. И тогда я накормил морские ветерки своей кровью и попросил их облететь океан и сказать мне, где сейчас твоя эскадра, Луциус. Вчера один вернулся ко мне и рассказал… показал.

— Мы не используем своих братьев, чтобы шпионить друг за другом, Рудольф, — тихо напоминает Луциус. — Это запрет отца.

Блакори невесело смеется.

— Сссколько запретов мы уже нарушшшили, а, Луциус, что он и видеть нассс не хочет? Одним меньшше, одним большше… я слетал туда, куда он показал. Лично. И что, как ты думаешь, я увидел там ауру твоего сына? Где он, Луциус?

Луциус молчит.

— Он сошел на берег в Эмиратах, — наконец, говорит он. И чувствует, как на том конце провода мгновенно разъяряется Рудольф.

— Не делай из меня идиота, Луциуссс… Послушшшай меня, — его голос становится очень тихим. — Мне плевать, с кем он и где он. С этой Мелисссент, с кем-то еще. Меньше, чем через три недели к вам приезжает Магдалена, и он должен встретить ее. А до этого бал в честь дня рождения Гертруды… — Он выдыхает. — Я не хочу смешшшивать с тобой кровь, Луциуссс… но мы и так одной крови. Я бы никогда тебе руки не подал, ты знаешшшь это. Думаешшь, я не вижу, как тебя корчит от ненависссти, когда ты ссстоишь рядом со мной у могил вашшших сссолдат и офицеров? Ты же знаешшшь, что я иссспытываю то же сссамое!

— Тебе не в чем упрекнуть меня, Рудольф, — говорит Луциус. — У тебя слишком бурная фантазия. Конечно же, Луциус встретит свою невесту так, как подобает. А за угрозу войны я спрошу с тебя по полной.

— Пуссть так, — устало шипит Рудольф. — Пуссть так. Я свое слово сказал. Твой ход… братец…

Луциус-старший кладет трубку. Тяжело, пробирая до зубов, болит голова. Он почти не спал эти месяцы, проводя ночи в змеиной ипостаси. От вглядывания в зеркало между делами по управлению государством кажется, село зрение. Он чувствует себя бессильным стариком и нарочно медленно закуривает, чтобы прийти в себя.

«Отец-Инлий, помоги!», — в какой раз просит он. В какой раз нет ответа. А мозги короля работают, лихорадочно пытаясь найти еще варианты. Пойти на поклон к царице Октаи́ппии и попросить помощи духов воды, раз уж свои, предатели, молчат? Попробовать найти кого-то из темных посильнее? Он обращался уже к ним, но поисковые клубки, брошенные на карту, катались по всей Инляндии, пока не истаивали. Но это было хотя бы что-то — значит, дети точно прятались внутри страны. Вновь начать прочесывать Инляндию, но уже не хаотично, а челноком, туда-сюда, так, чтобы точно не упустить сияние ауры? А толку, если он уже покрыл всю страну, летая от каждой малой деревушки к следующей, и точно не мог бы пропустить? Значит, младший носит кольцо, которое в паре с таким же стащил из сокровищницы, о чем королю доложили змеи-хранительницы.

Луциус-старший докуривает и уже по привычке, тяжело шагая, идет к зеркалу. Останавливается перед ним, вглядывается, настраиваясь на наследника…

…Лици и Лотта под защитой щита бегут до деревни. Гром грохочет почти беспрерывно, дождь льет стеной. На улицах нет людей, аккуратные палисадники уже цветут, асфальтовая старая дорога словно подернута туманом — с такой силой в нее бьют струи. Возможно, на пожилую пару, несущуюся по улице, кто-то с изумлением смотрит из окна.

Шумно, тепло, даже душно, сильно пахнет зеленью и озоном. Все вокруг серо и темно, и только шестиугольная жестяная крыша часовни поблескивает, отливает серебром. Луциус спешит к этому свету как к последней надежде.

Лицо Лотти в свете молний мертвенно-бледное. Она больше не плачет и рука ее в его руке крепка.

Высокие деревянные двери часовни всех богов совсем близко, когда вокруг вдруг светлеет. Луциус поднимает голову — дождь еще лупит по щиту, но глупая гроза расторопно рассыпается, являя прорехи солнечного голубого неба, что искаженно отражаются в мутных лужах у краев дороги!

Беглецы поспешно заходят в храм. Там пусто, пахнет свечами, зерном, ладаном, смолой и деревом. Тепло обнимает их, манит к алтарю с изображением трехликого Триединого и стоящих подле него статуэток шести богов.

— Святой отец, — прерывистым голосом зовет Луциус, потому что шум дождя за стенами почти смолкает, а в высокие узкие окна на стенах вновь проглядывает солнце. — Вы здесь?

Лотта тяжело дышит, и он прижимает ее к себе так крепко, что ей должно быть больно.

— Здесь, — раздается странно молодой голос. Из угловой подсобки выходит совсем юноша, щупленький, рыжеволосый, в длинных светлых одеяниях священника. Он близоруко щурится, всматриваясь в посетителей, и зрачки его бликуют белым от света свечей. Он поспешно надевает очки, и глаза его изумленно распахиваются.

Очевидно, что он видит, что за пожилой мужчина стоит сейчас перед ним, обнимая немолодую грузную женщину.

— Нам нужно пожениться, святой отец, — требовательно говорит Луциус. Но склоняет голову в знак уважения.

Молодой священник переводит посерьезневший взгляд на Лотту.

— Вы согласны на этот брак, леди?

— Да! — почти отчаянно выкрикивает Лотта, и Луциус, опасаясь, что она сейчас либо снова расплачется, либо упадет в обморок, целует ее в макушку, в лоб, в глаза, шепчет что-то нежное.

— Тогда я не вижу препятствий, — говорит служитель, улыбаясь. — Мне нужно две минуты, чтобы подготовиться…

…Он допевает славословия и молитвы, окуривая пару благовониями. Голос его неожиданно силен для такого юного человека, и Луциуса охватывает ощущение нереальности. Будто все это во сне. Служитель произносит последние слова обряда:

— И пусть боги благословят вас! — и протягивает молодым простые медные браслеты, которые всегда есть в храмах.

Рука Лотты в руке Луциуса дрожит. Кончился дождь, и солнце заливает часовню золотом. Они поспешно берут браслеты, надевают друг на друга, защелкивают. За окном распеваются птицы, слышны голоса.

— Храните друг друга, — звонким, почти детским голосом говорит священник, — помните, ненависть разрушает, любовь созидает… кто принимает сторону любви, тот может исправить все…

Луциус наклоняется и целует свою Лотту, пусть она и выглядит сейчас как старушка. И она улыбается ему дрожащими губами.

За окнами взывает ветер. Раздаются крики страха, удивления, и Луциус закрывает глаза и поспешно вновь целует жену. Двери распахиваются порывом ветра. Закрываются.

Наследник поворачивается к соткавшемуся из клубов ветра человеку и говорит:

— Здравствуй, отец. Позволь представить тебе мою жену, Шарлотту Инландер. Она беременна. Моим сыном. Твоим внуком, папа. Будущим королем Инляндии.

Лотта замерла и не двигается. Священник куда-то неслышно уходит, словно и не было его. Отец делает несколько шагов вперед, притягивает сына к себе и обнимает его с облегчением и злостью. А затем словно через силу отодвигает. Король постарел, похудел, на скулах его играют желваки. Глаза красные, и сам он кажется вдруг Луциусу меньше, чем он запомнил.

— Что вы наделали, — говорит Луциус-старший устало, — что же вы, дети, наделали… За мной сейчас же!

Он активирует кольцо на пальце, и прямо в храме открывается Зеркало. Старший шагает туда, не оглядываясь. Но это и не нужно — он знает, что младший последует за ним. Он отдал ментальный приказ: «Иди за мной, не смей никуда сбегать».

Они выходят в кабинете короля, и он тут же проводит их уже обычным зеркалом в Вейн. Прямо к отцу Лотты, который сидит в своем кабинете. Шарлотта, увидев его, снимает медальон. Кристофер Дармоншир вскакивает, открывает рот и падает обратно в кресло.

— Слава богам, слава богам, — только и говорит он. — Дочка, подойди же ко мне… зачем же, зачем… — Лотта бросается к нему, и они обнимаются. И потом герцог замечает брачные браслеты. — Боги… когда?

— Только что. Твоя дочь еще и беременна, Крис, — сухо отвечает Луциус-старший. Дармоншир поворачивается к принцу, который тоже снял медальон. Глаза герцога темны от гнева.

— Я люблю Шарлотту, лорд Дармоншир, — сипло проговаривает Лици. — Мне очень жаль, что вам с герцогиней пришлось поволноваться по моей вине. Но я не представляю, как жить без вашей дочери…

— Поволноваться? — рявкает Дармоншир, привставая. — Ингрид уже месяц не встает с постели и рыдает каждый день!

— Мама? — вскрикивает Лотта, рвется к двери, но отец перехватывает ее за руку, обнимает ее.

— Шарлотта, ты навестишь ее позже. Я подготовлю ее, иначе сильные эмоции могут ей навредить, она очень слаба…

— Из-за меня, — шепчет она. Глаза ее сухи, но блестят. — Из-за меня. Мама…

— Нет. Из-за него, — отрезает отец и вновь переключается на принца. — Почему, почему ты, щенок, думаешь только о себе и своих желаниях? Почему не думаешь о тех, кто вокруг, о тех, кто тоже любит тебя и Лотту, о своей стране, о людях, которые ждут от Инландеров стабильности и защиты!

— Крисс, — ледяной голос Луциуса-старшего почти замораживает воздух. — Не забывайсся. Восспитывать моего ссына могу только я.

— Но ты не воспитал! — так же рявкает Дармоншир и оседает в кресле. — Шарлотта…

Но она отходит от него и берет Лици за руку. И принцу становится легче.

— Я тоже люблю его, папа, — говорит она на удивление спокойно.

— Тебе шестнадцать! — голос герцога тяжел. — Ты не знаешь, любовь ли это, Лотта. Инландеры умеют очаровывать, но верности и вечной любви от них не жди, — он бросает тяжелый взгляд на Луциуса-старшего.

— Я знаю, что такое любовь, — возражает она. — Я же вижу ее у тебя с мамой. И я чувствую ее, теперь я знаю, какая она. Мне кажется, как мама слегла из-за меня, так и у меня без Лици не станет сил жить.

Луциус-старший опускается в кресло и закуривает. Смотрит на Дармоншира. Тот качает головой.

— Они не понимают, Луциус.

— Не понимают, — соглашается тот измученно.

— Я все понимаю, — жестко говорит наследник. — Я понимаю, какие последствия это может нести. Но папа, пожалуйста… я прошу тебя еще раз. Можно же подготовить прессу, можно представить это как всепобеждающую силу любви! Дать Рудольфу откуп, сообразить, как оставить Лену в выигрыше. Или подождать, пока сработает мой план.

— Твой план провалился, — сухо прерывает его Луциус-старший. — Рудольф вскрыл исполнителя. И логичным образом подозревает нас. А я предупреждал, Лици. Теперь мы на волосок от войны.

— О чем речь? — тихо спрашивает Шарлотта. Поворачивается к Луциусу и смотрит ему в глаза. И он не может не ответить.

— Я заплатил, чтобы Лену скомпрометировали, и мы могли разорвать помолвку на этом основании, Лотти.

Ее глаза расширяются.

— Но это плохо, — говорит она убежденно. — Она же хорошая, Лици! Так нельзя! Мы же знаем ее с детства, это же наша Лена! Нельзя купить счастье несчастьем другого!

— Из нашего и ее несчастья я выбрал ее, Лотти.

Она опускает голову.

— И это из-за меня…

— Лотти, — он касается ее подбородка, поднимает ее голову. Целует в лоб, в губы, и она стоит, зажмурившись, словно желая спрятаться. Он прижимает ее к себе. Смотрит с отчаянием в окно — но ментальный приказ отца связывает его и не дает бежать. Умоляюще глядит на старшего.

— Прошу тебя, — говорит он хрипло. — Прошу, папа. Я буду лучшим сыном, клянусь, я никогда больше не расстрою тебя. Папа, пожалуйста! Придумай что-нибудь!

Луциус-старший смотрит на него красными слезящимися глазами. Трет висок, откидывается на спинку кресла. Затягивается.

— Какой же ты еще ребенок, — произносит он словно в себя. — Взрослые, Лици, несут ответственность за свои решения. И готовы принять все последствия этих решений. И только дети напортачат, а потом кричат: помоги мне!

— Помоги мне, — просит наследник снова. Лотта в его руках тихая и словно смирившаяся. Она вообще очень хорошо умеет смиряться с превосходящей силой, его Лотти.

Луциус-старший молчит и курит.

— Что будем делать, Луциус? — спрашивает мрачный Дармоншир.

— Я поговорю с Рудольфом, — через силу отвечает король.

— Папа, спасибо, — шепчет Луциус-младший. Лотту он уже баюкает, как ребенка, и она будто чуть расслабляется. — Спасибо. Все получится, обязательно. Мне пойти с тобой?

Луциус-старший задумывается.

— Да, пожалуй, — говорит он. — Пора начинать взрослую жизнь, Лици. И сними брачный браслет. Для разговора он ни к чему…

…Принц оставляет Шарлотту с отцом, оставляет браслет ей, целует ее и шепчет:

— Я вернусь, вернусь, все будет хорошо, Лотти…

— Конечно, — отвечает она, но смотрит куда-то внутрь себя. И вновь этим поражающим его взрослым тоном произносит. — Все будет, как должно быть, Лици.

Они с отцом вновь в его кабинете. Луциус поднимает трубку.

— Рудольф, — говорит он сдержанно. — Я хочу поговорить с тобой. Со мной мой сын. Примешь нас?

Пауза.

— Да, на твоей территории.

Когда он кладет трубку, он бледнее обычного.

Они выходят из зеркала в каменном кабинете дворца Блакори. На грубых стенах висят шкуры и охотничьи трофеи, стол Рудольфа широкий и огромный, за окнами — морось. Но кабинет уютен из-за горящего камина, книжных полок и пасторальных картин. Сам король сидит за столом и не встает им навстречу. Лицо его мрачно — и он тяжелым взглядом окидывает короля и наследника.

— Я очень удивлен, — говорит он, и в голосе его слышится удовлетворение. — И не потому, что я наконец-то вижу твоего сына. Это первый раз, когда ты пришел ко мне на мою территорию, Луциус. Зачем ты пришел?

— Я скажу, но для начала дай клятву, что все, что ты услышишь, останется между нами, Рудольф, — сухо говорит Луциус-старший.

Блакори морщится.

— Клянусь, — все же говорит он, подняв руку, и кабинет на минуту заливает белый свет.

— Я пришел просить тебя о милосердии, — отвечает король Инляндии, и у Блакори изумленно вспыхивают белым светом на мгновение и глаза. Луциус не садится — стоит напротив стола, как проситель, и принцу больно оттого, в какое положение он поставил отца. — Но сначала скажу, что ты был прав, а я обманывал тебя, надеясь, что смогу справиться с ситуацией сам и не задевать твою честь, Рудольф. Я действительно хотел брака между моим сыном и твоей дочерью, клянусь Отцом, в этом я чист. И я не причастен к тому, что ее хотели опозорить. Но случилось, что случилось. Мой сын полюбил Шарлотту Мелисент, дочь Кристофера Дармоншира. Они, глупые дети, сбежали, и это не стало бы препятствием, но они успели пожениться, Рудольф.

Блакори слушает его с каменным тяжелым лицом. В воздухе сгущается напряжение, даже за окнами будто темнеет. Но он молчит.

Наследнику хочется что-то сделать, поддержать отца, помочь, но он молча стоит, выпрямившись, за его спиной, и смотрит на отца Магдалены. Потому что не стоит мешать, потому что отец сейчас пошел ва-банк, потому что он делает единственную ставку, которая может выиграть и не привести их к войне.

— Я сожалею, что тебе нанесено это оскорбление, — тихо говорит Луциус-старший. — Я прошу у тебя прощения за это и за обман. Несмотря на все, я дорожу миром между нашими странами, Рудольф. И поэтому я пришел к тебе как проситель, — он делает шаг вперед, колеблется и с усилием склоняет голову. — Прошу. Позволь разорвать помолвку. Инляндия, конечно, заплатит компенсацию. Я готов отдать тебе все Рыбные и Зольные острова, Рудольф. Камни, золото, все, что захочешь…

Лици трясет — он наглядно видит последствия, и не только в нынешнем вынужденном поклоне-унижении перед бывшим врагом. Он видит последствия на международной арене и дальше, видит, как до конца жизни отец будет должен, что он закладывает себя и свою лояльность в обмен на счастье сына.

— А что скажешь ты, Луциус Гарольд? — обманчиво спокойно спрашивает Рудольф. Он скалится, и на отца смотрит и с удовлетворением, и с яростью. На нем щиты — не прочитать мысли, но эмоции плещут так, что не скрыть их.

— Я присоединяюсь к просьбе отца, — стараясь не сорваться, говорит Луциус. — И к извинениям тоже. Я знаю свой долг, но зов моей крови оказался сильнее. Прошу вас, ваше величество, пойти нам навстречу.

— Навстречу, — Рудольф встает, опирается на стол, склоняясь над ним. — Навстречу, да. А что, Луциус, ты и Форштадт мне отдашь за разрыв помолвки? Ты же помнишь, на каких условиях он переходил к тебе?

Отец молчит мучительные десяток секунд. И затем говорит жестко:

— Отдам, Рудольф.

Наследник изумленно смотрит в спину отца. От напряжения и ужаса хочется кричать.

— Отдашшь, — шипит Блакори, падает в кресло, и то ли клекочет, то ли хохочет. — За что мы тогда воевали, Луциус? Два дурака… два дурака. — Он снова встает. Снова склоняется над столом. — А не нужен мне Форшштадт, Луциус, подависссь им! Я бы пошшел тебе навсстречу, понимаешшшь, только ради того, чтобы ты был мне должен и всегда помнил об этом… чтобы твоя сспесссь была ссбита. Мне даже жаль и тебя, и его, — он мотает головой в сторону Лици, — мне ли не знать, как бабы рвут голову! Но не Форшшштадт на кону, Луциус!

Он грохает кулаками по столу. Взгляд его почти безумен.

— Мы напортачилисссс, Луциуссс, ссс этой войнойссс, и нам нетссс прощения. Да, отецсс это явно показал, ни разу не ответив нам, не присоединившшшись к нам на тризне в его усыпальнице! Ты ведь понимаешшшь… понимаешшь, что, возможно, сссвадьба твоего сына с Леной — посссследний шанс вернуть его расположение! Поэтому я сссделаю вссе, чтобы она сссотоялассь! Даже ессли придетсся убить эту Мелисссент, Луциус!

Лици с то ли рычанием, то ли шипением бросается вперед — но отец выставляет руку, и принца швыряет на пол. Наследнику перекрывает голос, он не может двигаться — просто лежит и тяжело дышит, проклиная все на свете.

Лучше бы он и дальше оставался с Лоттой в том доме. Лучше бы он ничего не решал.

— Ты вссе понял правильно, змеенышш, — шипит Рудольф. — Избавьсся от нее сссам так или иначесс… И послушшшайте меня… Послушшшай меня, Луциус. Через две недели твой сын долженссс быть на балу в честь дня рождения Гертруды в Рибенштадте. Ты сслышишь меня, змеенышш? Ты думаешшь, я не понял, что это ты, ты, хотел опозорить Лену? А она, дурочка, влюблена в тебя… если бы она узнала, это разбило бы ей сердце. Она почти боготворит тебя… и ссама пришшла ко мне со сссловами, что за ней ссслишком навязчиво ухаживаютссс… моя бедная девочка… ты меня усслышшал? Есссли тебя там не будет, тогда я обнародую всссе это и двинуссс полки на Инляндию… и Блакория меня поддержит.

Лици скорчился на полу и его трясет от ярости. Ему хочется обернуться и размазать Блакори по этим каменным стенам. И только ментальная удавка отца удерживает его.

— В одном мы с тобой сходимся, Рудольф, — удивительно, до дрожи ровно говорит Луциус-старший. Он не смотрит на сына. Его голос звучит жутко, как стылый ветер. — Я тоже хочу вернуть расположение отца. И я тоже, как и ты, не хочу, чтобы Лици и Гюнтер существовали в той ненависти, в которой живем мы с тобой. Но ты не думал, что сейчас преумножаешь ее? Я не прощу тебя, если ты откажешь. Ты же знаешь это. Но я прошу тебя еще раз. Один раз, Рудольф. Пойди нам навстречу. Разве просил я тебя до этого о чем-то? Ты же понимаешшшь, насссколько это важно для меня?

Он начинает едва заметно шипеть — и это единственный признак того, что он неспокоен.

В глазах Рудольфа Блакори мелькает что-то живое и исчезает. Он тяжело оседает в кресло.

— Я готов заплатить эту цену за то, чтобы наши дети, внуки и правнуки жили в мире, — говорит он сипло. — Лена выходит за твоего сына и скрепляет наши страны кровью. Гюнтер и Луциус остаются друзьями, Гюнтер будет дядей будущего короля Инляндии. За это время Форштадт врастает в Инляндию и будущие короли Блакории больше не рассматривают ее как возможную часть страны. Инляндия, — он морщится, — сильнее Блакории, и отдай ты сейчас Форштадт нам, через два-три поколения вы все равно захотите его обратно. Такова уж ваша природа.

— Ты тоже нашей природы, Рудольф, — напоминает Луциус-старший. И отпускает удавку с Лици. Наследник поднимается, перед глазами все еще стоит красная пелена. Воздух горький и тяжелый. Так ощущается поражение и бессилие. Так ощущается пустота.

— Да, но Блакори слабее, — напоминает король Блакории. — Нам всегда приходится учитывать, что вы можете прийти и сделать так, как желаете вы, дорогие братья по отцу.

— Ты отказываешь, Рудольф? — таким тоном уточняет старший, что кажется, что он сейчас начнет кричать. Последняя, третья попытка.

Пауза.

— Да, Луциус, — тяжело говорит Рудольф Блакори.

— Тогда вот мое слово, — скрипуче отвечает король Инляндии. От него идут тяжелые, невыносимые волны ярости, от которых Блакори чуть пригибает к столу, а пальцы белеют как от обморожения. — Ты с этого дня мой личный враг, Рудольф. Мое небо для тебя закрыто. Мы не будем с тобой общаться нигде, кроме мероприятий, где мы обязаны быть вместе. Это не будет касаться твоих жены и детей, естественно. Но я не приду тебе на помощь, даже если ты будешь подыхать в шаге от меня.

Блакори молчит. Луциус кивает сыну на зеркало и отправляет его первым. И уходит, прикрывая спину десятком щитов.

В кабинете Луциус-старший идет к шкафу и наливает себе в стакан коньяка. Подумав, наливает сыну. Берет с собой бутылку.

Лици сидит в кресле, невидяще глядя в одну точку. Ему больно, страшно, стыдно и невыносимо. Кровь в висках колотится так, что кажется, он сейчас умрет. Он заглатывает коньяк и его горло обжигает, он кашляет так, что слезы появляются на глазах. Теперь слезы можно списать на алкоголь.

— Это называется взрослая жизнь, сын, — говорит Луциус-старший тем самым страшным стылым голосом. — Так она выглядит. Только вместо меня просителем должен был быть ты.

— Прости, — Лици встает и тут же опускается перед отцом на колени. — Прости, папа.

Отец касается его головы и вздыхает.

— Остается самое тяжелое. Поставить в известность Кристофера и твою жену.

— О чем? — глухо, не поднимая головы спрашивает наследник.

— Вы разведетесь сегодня же, благо боги не запрещают разводы, — отвечает король. Луциус поднимает на него полные муки глаза, и старший спрашивает, глядя на него: — Или ты выберешь войну? Подумай, Лици. От одного твоего решения мать твоей любимой оказалась на грани безумия. Твоя мать пьет таблетки и молится, хотя она ничего не знает, она считает, что ты в море. Ты хочешь принять второе решение, которое затопит страну кровью?

— Давай уберем Рудольфа, — хватается Лици за последнюю ниточку.

Луциус тяжело усмехается.

— Знаешь, что я бы сделал, если бы знал то, что знал до нашего прихода Рудольф?

Младший все понимает. Недаром его учили.

— Оставил бы письмо, где изложил все соображения и то, что если произойдет внезапная смерть, то это наверняка убийство, и указал на нас? — говорит он.

— Да. Даже если бы я решился разгневать отца, нужно было делать это раньше. Но я не думал, что ты так влипнешь, Лици, — отец гладит его по голове. — Я надеялся, что ты одумаешься. Ты женишься на Лене, сын.

Лици мотает головой.

— Да, — жестко говорит старший и от ментального давления принц вынужден склониться. — Так или иначе, я заставлю тебя. А с Лоттой придется решать. Ее нужно будет выдавать замуж… Кандидат в мужья для Лотты уже есть. И что-то делать с ребенком.

— Если ты убьешь его, я убью себя, — глухо предупреждает наследник. Сил в нем остается только на это смешное сопротивление. Противостояние двух взрослых показало ему мир, где нет игр, только политическая целесообразность. Его будущий мир. — Почему ты не сказал Рудольфу, что Лотти беременна? Это же воля Инлия, отец! Это воля Инлия!

Старший с жалостью смотрит на него.

— Рудольф готов убить Шарлотту Мелисент, — напоминает он. — Он готов убить десятки тысяч людей, направив на нас армию, и разжечь вторую войну. Ты желаешь смерти своему ребенку?

— Он мог бы одуматься, — почти шепчет Лици. — Разве он бы решился уничтожить прямую первую кровь Инлия? Он одумался бы, отец.

— Нет, — горько говорит Луциус-старший. — У Рудольфа своя боль, своя беда, своя вера. Он уязвлен и зол прошедшей почти проигранной войной, вдобавок ты разозлил его намерением в адрес его дочери. Его бы не остановил ребенок. Только он потребовал бы убрать его, Лици. Или сразу бы объявил войну, услышь о нем. Лици… я все же сильнейший сын Белого на Туре. Ты не заметил, он не заметил, но я давил его ментально, чтобы он согласился… и не вышло. Слишком крепки его убеждения. Заметь я в Рудольфе хотя бы малейшее колебание, хотя бы эхо мысли о том, что он может отказаться от вашего брака, и я бы додавил, и известие о ребенке стало бы последним аргументом. Но он убедил себя, что этот брак — это спасение наших семей. Возможно, он и прав… и отец-Инлий простит нас за то, что мы натворили.

— Или нет, — глухо выдыхает наследник.

— Плохо, что вы успели пожениться, — словно не слыша его, продолжает отец. — Неизвестно, хватит ли короткого периода вашего брака для определения этого ребенка отцом-Инлием Инландерам, или он будет бастардом. Если первое — Рудольф узнает и точно постарается его уничтожить. Я обсужу с Кристофером, что нам делать.

Наследник встает и подходит к окну. Еще даже не вечер, а ощущение, что вечность прошла. Он пробует свой ветер осторожно, легко — но никак. Отец все заблокировал.

Луциус-старший следит за ним спокойно. Он знает, что сын никуда не денется.

— Я запрещаю тебе причинять себе вред, — говорит он приказ, и эти слова тоже отпечатываются в голове Луциуса. — Запрещаю тебе продолжать отношения с Шарлоттой Мелисент. Если захочешь, я заставлю тебя забыть о ней. Это тебя спасет.

— И кто он? — проигнорировав последние слова, спрашивает Луциус.

— Джон Уильям Кембритч, виконт, потомок северных Кембритчей, — отвечает отец, прекрасно поняв, о ком сын. — Его нашел Дармоншир. Военный, гражданин Рудлога, титул межгосударственный. Сейчас служит в Лесовине. Очень амбициозен, умен, понятлив, умеет молчать. Красная кровь сильная, но и белой достаточно. Самое главное, он похож на Лотту, а это важно, если у нее будет бастард. У него есть старший брат, граф, он бесплоден, слаб здоровьем, поэтому в будущем Кембритчу перейдет титул графа и несколько крупных поместий. Поэтому никто не удивится этому браку. Он честолюбив и за помощь в продвижении на политической ниве в Рудлоге и хорошее приданое, будет готов закрыть глаза на ребенка. И признать его своим. А знать, чей он, ему не обязательно.

Лици продолжает смотреть в окно. Болит сердце, в горле сухо. Он представляет, какими глазами на него будет смотреть Лотти, и вдруг сгибается в сухом рыдании, почти воет, желая выблевать эту боль, умереть и не делать того, что придется делать.

— Я могу сам сказать ей, — тихо говорит отец. — Ты можешь вообще никогда не видеть ее больше.

Наследник продолжает корчиться у окна, потому что то, что происходит внутри, несовместимо с телом и со здоровым рассудком. Отец ждет. У него много терпения. А что он чувствует — неизвестно. Как он скрывает сочувствие и жалость? Как может так решать чужие жизни?

Неизвестно, сколько проходит времени, когда Лици находит в себе каплю сил действовать дальше.

— Нет, — наконец, отвечает он сипло. — Ты говорил про взрослую жизнь. Я сам скажу. Я соблазнил ее, влюбил в себя, украл, оплодотворил и предал. Я испортил ей жизнь, отец. Я хочу в ее глазах остаться хотя бы не трусом.

Когда они возвращаются в кабинет Дармоншира, Лици смотрит на сидящую в кресле Лотту — и она сразу все понимает. И он видит, как тает в ее глазах, разбивается в клочья жадная, бесконечная надежда, которую она испытывала…

…— Прошу, — говорит Лици, — дайте нам с Лоттой несколько минут.

Герцог Дармоншир смотрит на короля. И тот кивает.

— Они никуда не денутся, Крис, — обещает он. — Пойдем.

Закрывается дверь кабинета. Шарлотта сидит и молча смотрит на Луциуса. И он не в силах сделать к ней даже шага. Он хотел не выглядеть трусом? Он и есть трус. И подонок.

В конце концов встает она, подходит, обнимает его крепко-крепко, и он прижимает ее к себе и закрывает глаза.

— Все кончено, да? — спрашивает она едва слышно.

Он целует ее в макушку, судорожно переводит дыхание.

— Я ошибся, Лотти, — говорит он, и голоса нет, приходится почти хрипеть. — Я надеялся, что они не пойдут против воли Инлия… но я оказался неправ. Прости меня… прости меня…

Она поднимает залитое слезами лицо к нему и одновременно строго и нежно смотрит на него. Так, как умеет смотреть только она, так, как на Луциуса никогда не смотрел никто. Словно она все знала с самого начала и не удивлена.

— Мне не за что тебя прощать, Луциус Гарольд Инландер. Я согласилась быть твоей осознанно. И несу за это равную ответственность.

Он целует ее в щеки, в глаза, в губы, не может остановиться. Они оба задыхаются и словно тонут в болоте горя.

— Нужно было жить с тобой в том доме, пока не родится ребенок… и дальше.

— Нас бы все равно нашли рано или поздно, — качает она головой. — Лучше уж так… чем если бы я успела поверить, что действительно могу быть твоей женой, Лици. Во всяком случае, — она улыбается сквозь слезы, — яблони уже почти успели отцвести. Я ошибалась в тебе.

Он закрывает глаза от чувства вины.

— Что он сказал вам? — шепчет Лотта, снова прижимаясь лицом к его груди.

Луциус рассказывает все о разговоре с Рудольфом. И о том, что будет с ними дальше.

Она молчит и слушает, только слезы текут по щекам. Рубашка промокла от этих горячих слез, и Луциусу кажется, что это кровоточит его сердце. Он то и дело сбивается и замолкает, потому что сводит горло, и он боится, что разрыдается сейчас, как ребенок.

Они вжимаются друг в друга и не могут разжать объятий. Тикают большие деревянные часы на камине, срезая от оставшегося им времени секунду за секундой.

— Что будет с нашим ребенком? — спрашивает Лотта, когда он договаривает. И в этот момент он чувствует ее страх.

— Все зависит от того, проявится в нем аура Инландеров или нет, — тихо говорит он. — Не должна… ты знаешь, что если родители женятся после зачатия, то именно через брачные узы начинается процесс формирования ауры ребенка. И продолжается до его полового созревания… а что будет у нас, я не знаю, Лотта. Нас разведут в ближайшее время… двух часов не прошло, как мы женаты. Лучше, если бы он не был похож на меня. Если будет… тебя придется прятать, Лотти.

Шарлотта снова глядит на него. Очень по-взрослому, очень сосредоточенно.

— Я не хочу просить ни о чем, — произносит она, — кроме одного, Лици. Обещай мне, что никто не причинит вреда нашему сыну. Что ты защитишь нас.

— Обещаю, — твердо говорит он.

Она улыбается. Ресницы мокрые, глаза туманные.

— Я буду верить, — шепчет она, — что где-то есть альтернативная реальность, мой Лици. Где Рудольф согласился. Где мы с тобой остались женаты. Где наш ребенок вырос на наших глазах.

Он не выдерживает — слеза все же катится по щеке. Они вновь прижимаются друг к другу. Слишком быстро бегут секунды, как будто часы ускоряются.

Открывается дверь. Взрослые замирают на пороге.

Луциус не может отпустить ее, его начинает трясти — и тогда Шарлотта со всхлипом проводит губами по его губам.

— Я люблю тебя, — едва слышно шепчет она.

— Я всегда буду любить тебя, — глухо отзывается он, сжимая ее еще сильнее, но Лотта с усилием отрывает его руки от себя — и делает шаг назад. Лицо ее такое белое, будто она сейчас умрет, но она делает еще шаг и еще. Обходит кресло и вцепляется в его спинку. Все, на что его хватает — оставаться на месте.

— Будь хорошим мужем Лене, — говорит она тихо. — Не обижай ее, Лици. Она не виновата в том, что сделали с нами.

Он не понимает, зачем она говорит о Лене. Он вообще с трудом понимает смысл ее слов.

С этого момента они не прикасаются друг к другу. Их разводят через полчаса — старый служитель в семейной часовне в Глоринтийском дворце. Он смотрит тяжело, но не говорит ни слова против. Только браслет с Лоттиного запястья никак не хочет сниматься. И его приходится ломать…

… — После этого мы не виделись, — говорил Луциус Инландер, и голос его скрипел. — На следующий день Лотта вышла замуж за Джона Кембритча. Не знаю, что чувствовала она… я сходил с ума. Я не понимал, почему не вмешался Инлий… да, я знаю, что у него лимит на вмешательство в дела людей. Это я сейчас понимаю, почему. Ему нужно, чтобы мы были взрослыми, чтобы сами принимали решения, даже ошибочные, сами отвечали за них. Мой отец держал меня на ментальной привязи, потому что боялся, что я сломаю все его запреты и натворю дел. Всем нам отец поставил блоки на рассказ о том, что произошло. Но я оказался не только предателем, но и лжецом, Люк. Я обещал ей защитить тебя. — Бывший король откинул голову на кресло. — И соврал. И этого она не смогла мне простить.

Уже через пять дней стало понятно, что в твоей ауре проявляются инландеровские знаки. Да, медленнее, чем должны были бы, и поэтому никто не знал, как в результате сформируется твоя аура — разовьешься ты в истинного наследника, останешься на уровне среднего белого аристократа или станешь слабым Дармонширом с ограниченной белой кровью, как бастард. И это было гигантской проблемой, потому что пойди развитие по первому пути, рано или поздно ты бы попался на глаза тому, кто умеет видеть ауры. Или при обороте при половом созревании тебя бы почувствовал Рудольф и связал бы со старой историей, и твоя жизнь была бы в опасности.

Я лихорадочно искал решение. Искал и мой отец. Мы оба знали, что если заставим Лотту идти на аборт, отец-Инлий не простит нас никогда, да еще и гнев Матери-воды навлечем на наш род. Да и без этого… клянусь, я бы не допустил, не допустил бы! И тогда Кристофер Дармоншир предложил обратиться к одному из сильнейших магов мира, Чернышу Данзану Оюновичу, институт которого располагался на территории Дармоншира, и с которым они приятельствовали. Черныш тогда разрабатывал методику переноса ауры с одного живого существа на другое… и он согласился. Не за деньги, нет. Он согласился как экспериментатор и был так доволен, что пошел и на ментальный запрет после процедуры. Но предупредил, что наложение аур может изменить характер человека, усложнить ему жизнь. И что на людях он это еще не пробовал.

И я, Люк, — Луциус Инландер посмотрел на Люка, — согласился на это. Посчитал, что лучше так, чем подвергнуть тебя риску быть убитым. И… я не нашел в себе сил сказать ей об этом лично. Это сделал мой отец. Это одна из немногих вещей, — он отпил из бокала, — за которые мне стыдно, Люк.

Тебе прямо в утробе матери приживили слепок ауры Джона Кембритча, — продолжал Луциус. — И я не знаю, что мы бы делали, если бы это не помогло… возможно, Лотте пришлось бы уехать на острова или на другой конец материка. Но твой инландеровский свет в течение нескольких дней погас, и твоя аура стала развиваться так, будто ты настоящий сын Джона Кембритча. Потом… много лет спустя я узнал, что после того, как ты родился, Чернышу пришлось делать второе закрепление ауры Кембритча на тебе. Потому что опять начала пробиваться твоя суть… но второй раз оказался удачным и окончательным.

Мой отец поставил на всех участников второй сильнейший ментальный запрет. Никто не мог озвучивать то, что твой отец — я, и что с тобой сделали. Даже при мысли о том, чтобы сказать это, начинало ломить голову, немел язык, а произнесение вслух повлекло бы смерть. Как видишь, — он тяжело усмехнулся, — даже я смог рассказать об этом только сейчас. И то… я говорю это не тебе. Я говорю в пустоту, говорю двум хранительницам, которые никогда не отдадут секреты семьи кому-то, кто не имеет на это права. Не знаю, смог бы я даже сейчас сказать тебе все лично, Люк.

Знаешь, — он вновь закурил, — Лотта потом, совсем недавно, рассказала мне, каково ей было после расставания со мной. Тяжело, Люк. Но она, выйдя за Кембритча, ни разу не искала со мной встречи. Она ложилась с ним в постель и была тебе лучшей матерью, а ему — верной женой. Да, твой дед оговорил перед заключением брака, что она, ты и ее будущие дети будут жить в графстве Мелисент, а твой отец, делая карьеру в Рудлоге, будет навещать вас не чаще раза в неделю. Но ей все равно было нелегко… и во всем виноват я, Люк. Твоя мать — святая, я не стою и мизинца ее. Не знаю, за что она меня любит, — он покачал головой. — Почему она может все еще любить.

Я подыхал без нее. Мне казалось, что у меня вырвали сердце, и я умирал каждую секунду своей жизни. И отец, беспокоясь о моем душевном здоровье, насильно сделал то, что обещал. Он заставил меня все забыть, Люк. И уже через две недели после событий я танцевал на балу с Магдаленой Блакори, приветствовал ее отца и был уверен, что провел последние месяцы на борту военного судна, а малышка Лотти счастливо, хоть и слегка внезапно вышла замуж, сделалась затворницей и навещать ее, чтобы не смущать, не надо.

Рудольф Блакори умер через два года после всех событий и через полтора года после моей свадьбы, Люк. Конечно, ее ускорили… Всего два года… — голос его дрогнул, и бывший король с усилием потер глаза большим и указательным пальцем, — и я мог бы прожить жизнь с твоей матерью. Но уже ничего нельзя было сделать, Лена была уже на позднем сроке беременна Леннардом… если бы я знал тогда… Не знаю, поднялась бы у Рудольфа рука убить тебя, если бы у тебя оставалась аура Инландеров. Не знаю, Люк. Может быть, и нужно было ему сказать? Может быть, это бы все же пробудило в его сердце милосердие?

Я женился на Лене. Я был хорошим наследником и сыном. Я относился к ней с уважением и исправно посещал ее спальню. Только мне было недостаточно, не было мне покоя, и я менял женщин одна за другой, словно искал что-то или кого-то… это я уже потом понял. Когда отец умер.

Я вспомнил все, когда он умер. Никто другой после стирания памяти бы не вспомнил… но все же кровь Инлия во мне сильна и восстановила мою память, когда влияние отца исчезло. Леннарду тогда было пятнадцать, а тебе, Люк — девятнадцать лет. Я вспомнил, но прошло девятнадцать лет. Я вспомнил, и вернулась боль в сердце, но словно похороненная под толщей океана.

Я позвонил ей, Люк. Я знал, что нельзя этого делать, но я позвонил. «Я вспомнил, Лотти», — сказал я.

— Не надо, Луциус, — только и ответила она. — Не звони мне. Не надо. Все в прошлом, я счастлива.

Король стряхнул сигарету и усмехнулся с нежностью:

— Она всегда была разумнее меня, моя Лотти. Всегда.

Я не хотел думать о ней и тебе, Люк. Но не получалось — твое имя в какой-то момент стало мелькать во всех газетах, во всех новостях. Я смотрел на тебя в газетах и видел свои и ее черты. Я ходил на стадионы и смотрел на тебя на болидах — и видел ауру Кембритча и совершенно мою тягу к скорости. Я наблюдал скандалы с твоим участием. Видел, как ты катишься на дно. Как твой взлет сменяется саморазрушением. Я заставлял прессу заминать твои проступки, убирал публикации — но не всегда была возможность делать это незаметно, Люк.

Потом начались восстания, погибла Анна с племянником. Не выдержав горя, умерла моя мать.

А семь лет назад Лотта сама позвонила мне. И попросила меня помочь тебе после очередного скандала в прессе.

— Ты знаешь, почему он такой, — сказала она. И я был готов сделать все только за то, что услышал ее голос, но ты сбежал в Рудлог. Тогда ко мне пришел твой дед и потребовал, чтобы я, когда ты набесишься, если ты оттолкнешься от дна и всплывешь, сделал тебя герцогом Дармоншир. И я пообещал. И, как ты знаешь, сделал.

С каждым годом я становился сильнее, а запреты, поставленные мне отцом, слабели. Я убирал их один за другим. Одним из первых я убрал запрет видеться с Лоттой. Но я не трогал ее и не общался с ней. Она казалась благополучно замужней… а мои информаторы исправно собирали досье и на нее, и на тебя. Я читал… и заставлял себя не звонить ей. Не встречаться. Знал, к чему это может привести. Не мог больше причинять ей боль. Она жила затворницей в Мелисенте, доучилась в институте культуры Дармоншира, в Лаунвайт выезжала лишь иногда и никогда не бывала на королевских приемах. И я все время, пока мне не вернулась память, недоумевал, почему малышка Лотти, с которой мы так славно общались, избегает меня… но у меня было много дел, и я не заострял на этом внимания.

И только благодаря тебе мы встретились снова. Только из-за тебя она позвонила мне этой осенью, Люк. Из-за тебя я вновь увидел ее на охоте — и, клянусь, она стала еще прекраснее. И знаешь, что? — Луциус выпустил дым в потолок. — Когда я увидел ее снова верхом, снова на охоте — мое сердце вдруг забилось, сын. И я понял, что все эти годы оно не билось. Ты знаешь, — он почти прошипел это, а в глазах плеснула боль, — как это страшно — жить с мертвым сердцем, Люк?

Потом был прием в Дармоншир-холле, где ты представил мне Ангелину Рудлог в качестве твоей невесты. Там была Лотта… и я танцевал с ней. Касался ее… и не выдержал, сказал, что нам нужно поговорить. Тайно. Она очень не хотела, но ей пришлось согласиться, чтобы не привлекать внимания, — и мы условились встретиться в каморке под лестницей. Раньше туда даже слуги не доходили, — он усмехнулся. — Ну а дальнейшее ты видел.

* * *

… — Лотти, ты здесь?

Темнота.

— Разве ты оставил мне выбор, где быть, Луциус?

Смешок.

— Ты прекрасно выглядишь.

— Ты об этом хотел поговорить? Тогда я ухожу.

— Стой, Лотти.

Вздох. Перехваченная ладонь в руке теплая, нежная.

— Говори, что хотел. До сих пор не верю, что согласилась встретиться с тобой здесь. Как дети, Луциус. Когда Магдалена в особняке!

— Не будем о ней. От тебя все так же пахнет розами, Лотти.

— Ты серьезно, Луциус Гарольд Инландер? Не верится… просто не верится, что ты так и не поумнел за эти годы.

— Как я виноват… как я виноват… боги, все как вчера было.

— Нет. Не надо. Замолчи. Замолчи!

Рука закрывает рот — и он целует ее пальцы, закрыв глаза.

— Я соскучился. Ты такая теплая… как же я соскучился, милая.

От нее пышет яростью.

— Ты думаешь, ты можешь так поступить? Просто прийти спустя тридцать шесть лет, обнять меня, сказать «я соскучился», и все, я растаю⁈

— Но ты таешь. Я же менталист, Лотти… мне даже не надо читать тебя.

— Ох, помолчи, Лици. Какой же дурочкой я была. И сейчас… тоже.

— Я тебя сейчас поцелую.

— Я не разрешаю, Лици.

— Я не спрашиваю, Лотти. Не спрашиваю. Боги… целая жизнь без тебя. Целая жизнь… ну, не плачь. Не плачь, прошу. Мы были детьми… глупыми детьми… но сейчас я — король, и нет больше никого, кто разлучит нас.

— Ты снова ведешь нас к беде, Лици.

— Нет… нет. Теперь все будет иначе, моя любовь…

* * *

— Твоя мать слишком милосердная и любящая, — продолжал Луциус. — И я этим беззастенчиво пользуюсь. И очень надеюсь провести остаток жизни с ней… если отец-Инлий позволит.

Он покачал головой и устало, тяжело засмеялся.

— Он ведь так и не явился нам, Люк. Ни Инландерам, ни Блакори. Более того, когда мы пришли на тризну в день его памяти, первого февраля, усыпальница была сплошь окутана хрусталем, а мост исчез, и ветра-охранники не отвечали нам. С тех пор она и не открывалась. Это стало для нас всех ударом… ведь только в ноябре я женился на Лене. Я не понимал, что не так, но видел взгляды, которыми обменялись Рудольф и мой отец. Ощущал и страх, и ненависть, и жалость ко мне со стороны отца, и не понимал. Что случилось? Почему мы, белые дома, стали еще более неугодны первопредку?

Отец на мой вопрос тогда ответил, что все из-за того, что они с Рудольфом так и не изжили ненависть между собой. И что, возможно, когда умрут они, мне усыпальница откроется, и Гюнтеру тоже. Но нет, не открылась… я потом понял, почему, когда вспомнил. Мы предали кровь друг друга этой войной, Рудольф предал свою кровь тем, что не пошел нам навстречу, я предал свою кровь тем, что хотел опозорить Лену и отказался от тебя… и мы все предали любовь. Только Гюнтер ни в чем не виноват, но он наследует грехи своего отца, и мне жаль его.

Если ты стал королем, значит, Инлий исправил наши ошибки, сын. И я уверен, что усыпальница откроется тебе.

Я понял это все потом. Рудольф ошибся. Мы все ошиблись. Я ошибся… ошибся… ошибся! — Луциус с застарелым отчаянием расчертил рукой воздух. — Надо, надо было найти способ смягчить Рудольфа… действовать через Гертруду, через Гюнтера, поговорить с Леной, в конце концов. Действовать через других правителей, того же Константина… Нет, мы предотвратили войну предательством крови. Предательством тебя, Люк. Прости меня, — он смотрел прямо на Люка. — Прости нас всех. И даже если ты никогда не увидишь это послание… я очень рад и горд, что кровь красной Рудлог сжигает чужую ауру на тебе и позволяет тебе становиться самим собой. Поэтому я так настаиваю на вашей свадьбе, Люк. Я… мы пытались защитить тебя и искалечили. Ты неосознанно тосковал по крыльям, но их не было у тебя, и ты жил не своей жизнью. И потому ты так упоенно самоуничтожался, сын. Надеюсь, ты взял в жены третью Рудлог, Люк. Тебе нужна ее сила. И еще… не повторяй моих ошибок. Если любишь — женись сразу. Потом разберетесь. Не отпускай свою женщину ни за что, что бы ни случилось.

Он помолчал.

— Я долго подбирался к тому, чтобы разрушить последний запрет — запрет на рассказ о всем случившемся. О том, что ты мой сын. Мне было сложно еще и потому, что мне пришлось снимать его самому себе, а у меня на это стоял блок. Но у тебя его нет. Я оставлю для тебя у хранительниц описание того, как снять этот запрет с твоей матери, если я не успею сделать это сам. Я делал это в несколько этапов, последний ты видел. Только, прошу, попробуй на ком-то до того, как снимать его с Шарлотты. В живых остались только Лотта, Кембритч и Черныш. Начни с Кембритча, — он усмехнулся, — его хотя бы не жалко.

Он покачал в бокале коньяк.

— Мне жаль, Люк. Как мне жаль, ты бы знал. Прости меня, сын. И еще… хранительницы отдадут тебе кольцо с накопителем для твоей матери. Я записал ей слова прощания на случай, если я все же мертв. Отдай ей… и позаботься о ней лучше, чем я, сынок.

И он, отсалютовав Люку, допил коньяк и исчез, оставив Люка сидеть оглушенным за королевским столом. Сидеть, осознавая все услышанное, запоминая, удивляясь и печалясь… и думать, какую версию все же скормить народам двух стран.

В руку Лукасу Инландеру что-то ткнулось. Он разжал кулак и увидел тонкое, словно присыпленное инеем кольцо с крохотными цветами из сапфиров по всему ободку и большим, ярко-синим камнем в навершии. Коснулся его заторможенно. И напротив него встал король Луциус.

— Лотти, — заговорил он, — что бы ни случилось, знай, что я люблю тебя… и всегда…

Люк поспешно коснулся камня еще раз и закрыл глаза. Не ему. Не нужно ему все это смотреть. Было невыносимо жалко маму, и Луциуса тоже, но маму сильнее. И тех молодых влюбленных, которыми они когда-то были. И того, что у них так и не случилось времени побыть друг с другом, не таясь.

А еще он понял, что обязательно расскажет об этом Марине. И поговорит с мамой, когда сможет снять с нее запрет. Не сможет он знать это в одиночку.

Змеи-хранительницы сочувственно потирались о его грудь и бедро холодными головами, и он вновь почувствовал к ним благоговение. Видеть глазами змеек-овиентис дворца… и двух белых королевств, следить за детьми первой белой крови тысячами глаз… хранить их истории и нянчить тех, кто через несколько десяток лет уйдет, привязываться и отпускать, и так веками, тысячелетиями…

— Сколько же тайн вы храните, — сказал он едва слышно. Погладил их, и они довольно зашипели.

— Многоссс, сссын Инлияссс.

— А если бы корону принял не я? — поинтересовался он.

— Для Леннардассс Луциуссс осссставилссс свое поссслание, — прошелестела Осси. — И как тыссс не увидишшшь егоссс, так и онссс бы не увиделссс бы тоссс, что показали тебессс…

Люка осенило, что и наследник Леннард, которого он не знал вообще, и буйный, порочный, невыросший Лоуренс, погибшие от взрыва, были его младшими единокровными братьями. А Берни и Рита ему, выходит, единоутробные…

— И что мне теперь со всем этим делать? — он посмотрел на пепельницу, полную окурков, на недопитый сидр, в несколько глотков заглотил его и поставил на стол. Голова кружилась, но не от алкоголя.

— Житьссс дальшшше, конечноссс жессс, — фыркнула Инри.

— Но передсс этимссс накормитьсссс алтарьссс и воссстановитьсс Стенуссс, — занудно напомнила Осси. — Алтариссс Белые королиссс кормятссс в одиночкуссс илиссс с насследникомссс, никтоссс не изссс ссемьи не долженссс знатьсс о немсс, но тыссс одинссс не летиссс, а то выссссосссутссс всегоссс, и никто не поможетссс, и понадобитсссся намссс сразу новыйссс белыйссс корольссс…

— Тогда и Тамми пригодится, — с нервным смешком проговорил Люк. И, встав, направился к зеркалу в стене кабинета.