Глава 12

Восемнадцатое июня, Инляндия, Люк

Марина, увидев его выходящим из зеркала, подняла брови. Она уже переоделась в домашнее платье и читала книгу с видом человека, который решительно решил не обращать внимания ни на что, творящееся вокруг.

— Ты уже успел соскучиться по мне, мой король? — иронично спросила она.

— И это тоже, — признался он, обходя кровать, склоняясь к ней и целуя ее. — Сходишь со мной подзарядить алтарь двух стран? Тетушки-змеи, — он кивнул на зеркало, и две любопытные змеицы, не стесняясь, помахали Марине с той стороны хвостами, а она со смешком склонила в их сторону голову, — говорят, что в традиции, чтобы король был там с наследниками. А наследники пока в тебе, детка.

И он погладил ей живот. Марина скептически посмотрела туда же.

— А на самом деле?

— А на самом деле я могу упасть там в обморок, — признался он.

— Так бы сразу и сказал, — посерьезнела она. — У Василины такое было, правда там наш алтарь семь лет никто не питал. А Викторию почему не возьмешь? Она может быть пополезнее меня в помощи.

— Нельзя, чтобы о расположении алтаря знал кто-то не из семьи, — пожал он плечами. — Я возьму у Леймина амулет-переноску, чтобы ты, если что, могла меня перетащить сюда, в лазарет.

— Ладно, — она поднялась. — Возьму нашатырь и пару капельниц и прикажу собрать нам еды и чая. — Всмотрелась в него и нахмурилась. — Ты какой-то… расстроенный? Что-то случилось помимо того, что тебе и мне теперь пахать до самой смерти без остановки?

— Я тебе расскажу, — пообещал он со вздохом и, закрыв глаза, подставил щеку под ее короткую ласку. — Долгая история. Тяжелая. Если вернусь с совещания до того, как ты ляжешь спать, расскажу уже сегодня.

Марина тревожно вгляделась в него, еще погладила по щеке, коснулась губ губами и отступила.

Они вышли из зеркальной скалы напротив усыпальницы, в которой Люк прятался только утром — и огромные змеептицы, кружащие вокруг, кружащие над хрустальным кружевным яйцом, все как одна остановились, повернули головы к Люку и склонили их перед ним. Слегка иронично, но все же.

— Был неправ, — пробормотал Люк себе под нос.

Марина фыркнула — видимо, вспомнила его рассказ про то, что было в усыпальнице.

Тем временем один из змееветров спустился к мосту — голова как холм, дивные глаза текучего серебристо-лазурного цвета. Марина разглядывала его с таким восхищением, что Люк даже немного заревновал.

— К алтарюссс? — прошелестела змеептица.

— Да, брат мой по отцу, — ответил Люк.

— Давносс порассс, — голова великого духа облизнулась, — а тоссс еще немногосссс и пришшшлоссссь бы ессссть тебясссс…

Люк чуть напрягся и дух засмеялся.

— Не бойссся, мы не едимссс подобныхсссс сссебе, осссобенно есссли они нассс так вессселятссс, — он спустился ниже, став вровень с краем обрыва, за которым далеко внизу плескало синее море с проржавевшими уже остовами корабликов. — Сссстановитесссь мне на ссспину. Отнесссу.

Люк первым шагнул на уплотнившуюся шею старшего брата по отцу, подал руку Марине, и она тоже перешла с некоторой опаской. И змееветер потек вперед так плавно, что скорость ощущалась только по тому, как быстро мимо проносились высокие берега над морем.

У часовни, стоявшей на далеко выступающей в море скале, дух остановился.

— Поссмотриссс наверхссс, змеенышшш, — прошипел он.

Люк посмотрел — и присвистнул от удивления. С обратной стороны одно из узких окон часовни было полностью зеркальным.

— Это чтобыссс выссс моглиссс приходитьссс сссюда напрямуюссс, — змеептица подождала, пока Люк с Мариной сойдут на проявившуюся на их глазах площадку у пещеры, от которой поднималась к часовне лестница, вильнула огромным телом, и, выразительно глядя на младшего брата, с удовольствием облизнулась. А затем утекла в сторону усыпальницы.

— Второй раз не смешно, — пробурчал его величество и за руку под приглушенные раскаты смеха старшего братца утянул Марину в хрустальную пещеру.

Если в прошлый раз, когда Люк во время урагана пытался накормить алтарь своей кровью, две хрустальные змеи, сплетенные телами на потолке посреди пещеры, ожили только когда он прислонил к ним руки, то сейчас они ожили, не успел он сделать и пары шагов внутрь. Зашевелились, расплелись, зависли в воздухе, наливаясь белым светом — и мягко стал светиться весь хрусталь вокруг. Марина оглядывалась, огляделся и Люк — и увидел, что все стены, и пол, и потолок — это будто продолжение змеиных тел, будто много-много хрустальных витков, вон и чешуйки видны. В небольшой пещере было ветрено, и Марина, погладив стену, замерла у входа.

— Я не знаю еще, как правильно приветствовать вас, — хрипло сказал Люк и поклонился. — Я все узнаю, не сердитесь на мое незнание, пожалуйста.

Змеи так и висели в воздухе, медленно, неуловимо меняя положение, сияя белыми глазами.

— Я пришел выполнить свой долг, — и его величество, вновь закатав рукава рубашки, протянул многострадальные руки к змеям и только зажмурился, когда они одновременно метнулись и вцепились ему в запястья. Сдавленно охнула Марина, и он приоткрыл глаз — красная его кровь текла по змеиным прозрачным телам, растекалась витками по потолку, начала опускаться по стенам, а алтарные змеи все пили и пили, словно качая из него жизнь…. Запел, зашумел ветер, стены пещеры растворились, и Люк ощутил себя гигантом, который поднялся до небес и напоил все ветра… те рванули во все стороны, и он почувствовал, как сантиметр за сантиметром поднимается вокруг двух стран Стена. И Форштадт был теперь внутри нее.

Змеи все пили. Марина напряженно молчала, но он чувствовал от нее и страх, и агрессию, и готовность бить. Красные нити его крови спустились уже со стен на пол… и побежали кругами к центру, туда, где он стоял.

Его уже шатало, когда Марина прижалась со спины, то ли готовясь вырывать его из пастей змей, то ли подпитывая. Но сомкнулись под его ногами две красные спирали, и змеи неожиданно мягко отпустили его. Зализали раны, которые закрылись на глазах — а дальше из пасти каждой из них вывалилось в его ладони по рубину цвета крови размером с яйцо. А сами алтарные гады, медленно скользя, вновь сплелись на потолке в причудливый нарост и заснули.

— Живой? — тихо спросила Люка Марина.

— Не уверен, — со смешком признался он, засовывая рубины в карманы.

— Тогда буду за тобой ухаживать… садись… вот сюда, — она подвела его к выходу их пещеры, и он сел на теплый хрустальный уступ, прислонившись спиной к краю выхода. Небеса так сияли серебром и перламутром, что хотелось улыбаться и щуриться, и Люк с удовольствием ощущал на лице посвежевшие ветерки и слышал, как сильно и торжественно поют они в высоте, и как вплетаются в их песни звуки далеких гроз, которые к ночи придут на сушу.

И ему было хорошо слышать их. И ощущал он себя так, будто сделал тяжелую, но нужную и важную работу.

Марина ловко и быстро поставила ему капельницу, налила из термоса горячего чая в высокий раскладной стакан, дала бутерброд. И села рядом.

— Успеешь мне рассказать? — спросила она.

Люк посмотрел на солнце, клонящееся к закату, достал из кармана часы.

— Я все равно не могу сдвинуться с места, — признал он. — А первое совещание с министрами в семь. Есть еще время.

И он поднес к губам стаканчик с очень сладким чаем, с наслаждением отпил и заговорил. И если поначалу Марина слушала тихо, только подливала чай, подавала еду или проверяла капельницу, то потом начала вздыхать и всхлипывать, а к концу и вовсе поднырнула ему под свободную руку и заплакала.

— Как ты себя ощущаешь после всех этих откровений? — спросила она, шмыгая носом.

— Как будто меня поездом переехали, — честно ответил он, криво улыбнувшись. — Я подозревал, правда… но реальность оказалась невероятней подозрений.

Она поцеловала его, погладила нежно-нежно. И снова заплакала.

— Бедная леди Лотта. Я думала, я умру или сойду с ума, когда ты умер, — прошептала она. — Не понимаю, как вынесла это твоя мама, Люк. И точно… он же спас тебя тогда, он же держал тебя после того, как тебя проткнул инсектоид. Как же… как же ей живется сейчас?

Люк ничего не ответил. Лишь прижал ее сильнее. Дети, разбуженные то ли напоенной силой стихией, то ли сладким чаем, толкались пятками в животе, и Люк играл с ними — клал ладонь в одно место, в другое, и через пару секунд пяточка била туда.

— Давай назовем одного Луциусом Кристофером? — шепотом предложила Марина.

Он тряхнул головой, потому что негоже взрослому его величеству аж двух стран ронять слезы и с нежностью коснулся губами ее виска.

* * *

19 июня, Инляндия

Достойный народ Инляндии и Блакории!

Мы все ликуем, празднуя коронацию, прошедшую вчера, и восстановление Стены, которое наш король обеспечил своей кровью! Мы славим Его Величество Лукаса Бенедикта Дармоншира Инландера, который занял свое место не только по праву крови, но и по справедливости: мы все знаем, благодаря чьим усилиям враг в Инляндии был разбит.

На коронации произошло невиданное — сам первопредок династии, бог воздуха, Инлий Белый, явился не только своим детям, как это бывает на таких церемониях. Вся столица Инляндии видела его и слышала его слова.

Основатель Инляндии утверждал и подтверждал право Его Величества на трон и рассказывал о вероломстве богов-захватчиков, ныне поверженных, в результате которого Его Величество воспитывался не как наследник Инландеров, а как наследник Кембритчей и Дармонширов! Первопредок всех белых аристократов назвал Его Величество Лукаса Бенедикта законным сыном короля Луциуса Гарольда Второго, законным Инландером, а мать Его Величества, леди Шарлотту Мелисент-Кембритч — вдовствующей королевой.

Конечно, у всего мира возник вопрос: каким образом это все могло произойти?

И сегодня мы получили официальный комментарий от королевской пресс-службы. Приводим его целиком:

Для Его Величества и его семьи сказанное первопредком явилось большим потрясением, потому что никто не помнил о том, что случилось тридцать шесть лет назад. Однако Его Величество, воспользовавшись силой, данной ему короной и первопредком, сумел восстановить память у оставшихся в живых свидетелей тех событий. А ночная молитва первопредку позволила ему узнать то, что оставалось неведомо простым смертным.

Оказалось, что много лет назад принц Луциус Гарольд Инландер был влюблен в свою кузину, леди Шарлотту Мелисент, и влюблен взаимно. Но молодые люди знали свой долг и ни словом, ни делом, ни взглядом не нарушали его.

Однажды ночью Его Высочеству во сне явился первопредок и велел жениться на леди Шарлотте Мелисент. Потому что Инлий Белый видел, что этот союз будет полон любви и даст сына крепкого и достойного, способного усилить его страну.

Молодые люди, не в силах противиться воле бога и своей любви, действительно вступили в тайный брак, несмотря на то что его высочество был на тот момент обручен с принцессой Магдаленой Блакори. Велись тайные переговоры о том, чтобы расторгнуть помолвку, и она была бы расторгнута, потому что никто не смел бы противоречить воле первопредка.

Леди Шарлотта забеременела, однако вмешательством богов-захватчиков, уже тогда решивших ослабить Туру и воспользовавшихся открывшимся временным переходом на нашу планету, занятостью богов и недолгой отлучкой Инлия, молодым влюбленным внушили ненависть друг к другу, и они развелись. А затем, чтобы никогда Инляндия не получила сильного короля, и порталы, которые готовили чужие боги, оказались крепкими, всем участникам событий стерли память. Леди Шарлотту, с потрясением обнаружившую, что она беременна, родители срочно выдали за достойного и благородного виконта Джона Уильяма Кембритча. Принц Луциус Гарольд Инландер женился на принцессе Магдалене, как и было оговорено.

Из-за того, что женаты леди Шарлотта и принц Луциус Гарольд были совсем недолго, внешне и аурой будущий король Лукас Бенедикт пошел в мать, как свойственно детям внебрачным. Возможно, именно это и защита вернувшегося Инлия спасло его от уничтожения вражескими богами. Временный переход в Нижний мир был закрыт и больше до нынешнего времени вражеские боги попасть на Туру не смогли.

И только совсем недавно, после смерти Ее Величества Магдалены, погрузившийся в горе и воспоминания о супружеской жизни Его Величество Луциус Гарольд Инландер обнаружил у себя участок затертой памяти и восстановил его.

Надо ли говорить, как велико было его потрясение?

Луциус Второй тут же признался во всем леди Шарлотте, восстановил память ей. Леди Шарлотта на тот момент уже была в разводе с графом Кембритчем: она по природной скромности не могла поддерживать его политическую карьеру, предпочитая заниматься воспитанием детей, и они расстались с благодарностью друг к другу за прошедшие годы.

Его Величество Луциус и леди Шарлотта с благословения Инлия воссоединились и повторили брачную церемонию. Тайно, чтобы не оскорблять память Ее покойного Величества Магдалены, к которой Его Величество относился со всем уважением и почтением. Через год траура церемонию повторили бы уже открыто. А нынешний коронованный король был бы признан законным принцем. Но мы все знаем, какие события не позволили восторжествовать справедливости и любви.

Таким образом, боги-захватчики переиграли сами себя. Благодаря тому, что герцог Дармоншир не был признанным наследником, он избежал смерти при взрыве в мавзолее Инландеров. А его брак с Мариной-Иоанной Рудлог, третьей принцессой красного дома, укрепил его кровь и заставил проявиться в нем истинного Инландера, который встал на защиту своей земли и своих людей, как истинный король!

Долгие лета королю! Долгие лета королю! Долгие лета королю!

* * *

Везде, где успели восстановить типографии и выпуск газет, выходили подобные заметки. В Инляндии и Блакории военные развозили листовки по поселениям, которые были освобождены от иномирян. Все иностранные издания перепечатывали сообщение от пресс-службы Инляндии с уважительными комментариями. Почти неделю гремела эта новость, пока не притухла под суетой поствоенных забот. И читали ее люди по всей Туре, удивляясь перипетиям судьбы великих мира сего, которые, как оказывается, живут и страдают точно так же, как и простые люди.

Новособранная пресс-служба отработала как часы, выпуская то краткие биографии всех участников истории, то перечень добрых дел королевы Магдалены, то историю о том, как самоотверженно леди Лотта ухаживает за сиротами в замке Вейн, то сравнение черт характера и внешности их величеств Луциуса и Лукаса, то размышления о том, что скандалы с юным Лукасом — это следствие того, что он не занимал свое место, а все знают, что Инландеры по молодости рисковые… И еще бы она не отработала — Люк контролировал там каждое слово, потому что это была история его семьи, и он не хотел, чтобы ее полоскали.

— Ты думаешь, Инлий не обидится за то, что ты так вольно используешь его имя и врешь о нем? — спросила Марина иронично, когда Люк дал прочитать то, что придумал за вечер после коронации и откровений Луциуса. — Вдруг снова закроет усыпальницу?

Его новоявленное величество встал с утра очень рано, на удивление бодрый после вчерашнего кровопускания — и Марина встала вместе с ним. И он как-то почувствовал, понял, что она очень переживает за него. Всю ночь он грелся об нее, а сны ему снились тяжелые — вновь и вновь про прошлое матери и… отца, и про то, что могло бы быть с ним, если бы все вышло. Был бы он с Мариной или ему подобрали бы невесту из инляндских аристократок?

— Я не знаю, как иначе тут свести концы с концами, — честно признался Люк, которому нужно было срочно отдавать лорду Палмеру этот опус для перенаправления в пресс-службу, чтобы он появился во всех утренних газетах. — Инландеров и так весь мир будет полоскать годами. Так пусть хотя бы считают все это божьим провидением. И отец мне слегка должен… Великий, не думай, пожалуйста, что я имею какие-то претензии или делал это с умыслом, — поспешно добавил он на всякий случай, подняв голову к небу, — так что, надеюсь, он будет ко мне снисходителен.

— Тем более, — сказала Марина задумчиво, — все это действительно очень похоже на это самое провидение. Как у нас с тобой, да? Когда ты поговоришь с леди Лоттой?

Вернулся он вчера очень поздно и с мамой увидеться не успел.

— Я собирался зайти к ней до завтрака, — признался он. — Позавтракать с семьей не успею, уже в восемь встреча с министром сельского хозяйства и главами освобожденных городов, потом совещание по ситуации в Блакории, потом мне надо слетать туда… а ты ложись дальше спать.

— Нет, я, пожалуй, прогуляюсь, — задумчиво сказала Марина. — Порадую Бобби.

Когда Люк зашел в материнские покои, она, причесывающаяся у зеркала, подняла на него спокойные карие глаза. Только покрасневшие веки выдавали то, что нелегко ей дались прошлые день и ночь.

Он обнял ее сзади за плечи, поцеловал в макушку и замер — на туалетном столике лежала открытая шкатулка с брачными браслетами в виде кусающих себя за хвост платиновых змей. Очень похожих на те, которыми обменялись Люк и Марина.

— Так вы поженились, мама? — спросил Люк тихо.

Она погладила браслеты.

— В день его смерти, Люк.

— Он оставил мне послание, — проговорил он. — Рассказал, что смог снять блок. И рассказал, как все было у вас… в молодости. Мне надо потренироваться и смогу снять запрет и тебе, мама.

Она улыбнулась и покачала головой. И с абсолютно прозрачным взглядом, ни дрогнув, ответила:

— Не понимаю, о каком запрете ты говоришь, Люк.

— Ох, мама, — прошептал он растерянно и обнял ее крепко-крепко. — Мне так жаль. Как же мне жаль.

Леди Лотта моргнула и по щеке ее покатилась слеза. И Люку стало совсем нехорошо.

— Он оставил тебе кольцо с проекцией, — проговорил он. Достал кольцо, положил перед мамой на столик. — И, мам. Носи браслет. Ты теперь не должна прятаться. Ты вдовствующая королева. Мать короля. И никакое грязное слово тебя не коснется.

Она туманно смотрела на кольцо, гладила его, стараясь не касаться камня, и отражение ее вдруг расплылось, и Люк увидел ее в зеркале такой, какой видел в воспоминаниях Луциуса — совсем молодой, любящей, яркой.

— Я пойду, — сказал он и отступил. Мама не ответила, и он аккуратно прикрыл двери в ее спальню.

Леди Шарлотта развернулась от зеркала и надела себе на палец кольцо. И коснулась пальцем синего камня.

Напротив нее во весь рост встал полупрозрачный Луциус — как всегда курит у окна, губы чуть поджаты. Как она полюбила последние месяцы проводить по ним пальцами, чтобы они смягчились, как она любила, когда он улыбался ей — тогда он снова напоминал ей того юного Лици, с которым было так хорошо смеяться вместе.

— Лотти, — заговорил он и посмотрел на нее. — Что бы ни случилось, знай, что я люблю тебя и всегда любил. Даже когда я не помнил о нашей любви, я любил тебя. — Он тяжело вздохнул. — Если ты видишь эту запись, то значит, я мертв. Прости, что я не сказал тебе, что чувствую смерть впереди. Я и так принес тебе много горя, милая. Я не хотел, чтобы наши последние дни омрачались тенью смерти. Ты и так редко улыбаешься… знаешь, как я люблю твою улыбку, моя ведьма Лотти?

Он улыбнулся со щемящей, беззащитной нежностью. И леди Лотта улыбнулась ему в ответ — такому, каким он был под своей королевской оболочкой. Страстному, нетерпеливому, не терпящему возражений, тому, кому нельзя было сопротивляться — как урагану, тому, кто за один поцелуй когда-то давно украл ее сердце и сделал ее своей навсегда.

Отец через пару недель после ее свадьбы с Кембритчем рассказал ей, что король стер Лици память. И что он готов сделать то же самое для Лотты. Она отказалась. Она хотела помнить все о нем. О них.

Плакала она потом только один раз — когда после выдуманной даты рождения Люка Луциус прислал подарки и поздравления кузине и двоюродному племяннику. Он забыл не только их любовь, но и их дружбу в последние пару лет, и пусть и недоумевал, почему она не посещает приемы во дворце и узкие семейные мероприятия, а решила стать затворницей и заняться ребенком, но решение ее уважал и общество свое не навязывал. Да ему и не давали это сделать — он уже женился на Лене, отец загрузил его делами, он работал на благо государства, он учился и менял женщин… Слухи об этом доходили даже в Вейн, и Лотта, испытывая большую вину перед Леной, жалела ее больше, чем себя.

Ведь она, в отличие от Лици, видела и осознавала влюбленные взгляды Магдалены на него. Понимала, что невеста, возможно, замечает то, как их с Лици тянет друг к другу. И не могла от него отказаться.

Не имела она, Лотта, права на его любовь. И поплатилась за это.

Единственную уступку леди Лотта сделала своей любви — назвала сына так, как назвали бы его, будь он Инландером. Лукас и Луциус — так похоже, правда?

— Если отец-Инлий не даст мне обмануть смерть, — глухо проговорил Луциус, — последней моей мольбой к нему будет встретиться с тобой в следующем перерождении и прожить с тобой в любви всю жизнь. Моя Лотти, — он вновь улыбнулся. — Моя прекрасная Лотти. Моя единственная любовь. Ты знаешь, как я любил запах роз всю жизнь без тебя? Как я люблю слизывать этот запах с твоей кожи и твоих губ… Лотти. Все могло быть иначе, но, знаешь, нам повезло, что у нас были эти месяцы счастья. У кого-то и их нет. И все же, я записываю это и надеюсь, что ты никогда этого не увидишь. Что у меня получится, милая. Я люблю тебя, — он прикрыл глаза и вновь посмотрел на нее. — Я люблю тебя.

Леди Лотта всмотрелась в Луциуса Инландера, застывшего у окна своего кабинета с сигаретой, опустила лицо в ладони и несколько раз вздохнула, переживая ком в горле и подступившие к глазам слезы. А затем аккуратно коснулась накопителя, положила кольцо в шкатулку с брачным браслетом и надела на себя свой браслет. От него побежала по телу прохлада.

Она посмотрела на свою кровать — именно на ней Лици сделал ее женщиной, на ней научил страсти, научил чувствовать. Как же давно это было. И как мало у них оказалось времени. Какая смешная тогда у нее была спальня — чисто девичья, в оборках и кружеве. Как смотрелась его светлая кожа и рыжие волосы на ее кружевных подушках… как расширялись зрачки, делая серо-голубые глаза пьяными и темными…

Ведь она старалась, пыталась остановить его во второй раз — когда он прижал ее к стене там, в подсобке Дармоншир-холла, и потом, когда он уткнулся губами ей в плечо, тяжело дыша. Она запретила ему приходить к себе. Он же лишь усмехнулся, поцеловал ее и со знакомым снисходительным высокомерием, которое она так обожала в нем, сказал:

— Я дам тебе время привыкнуть к тому, что я снова есть в твоей жизни, Лотти. Но в один из вечеров я приду к тебе.

— Не надо, — прошептала она, крепко обнимая его. — Не приходи, Лици. У меня своя жизнь без тебя. Не нужно нам повторения уже пройденного.

Он лишь поцеловал ей пальцы и вышел.

Его хватило на месяц. Он звонил ей каждый вечер, и говорил, говорил, говорил — о делах, о том, что происходит в Бермонте, в других государствах. Ночами ей казалось, что он смотрит на нее — а поутру она иногда находила на соседней подушке подарки. Каждая из драгоценностей была как его касание. О да, он опять приучал ее к себе. И каждый день она тосковала по нему — будто все, что было похоронено, занесено песком времени, вновь ожило.

Ей пришлось поговорить с Джоном в один из его визитов, что они больше не будут продолжать отношения. Кембритч был внимательным и хорошим любовником, ее тело привыкло к нему, но один раз с Лици стоил всей их супружеской жизни. Потому что в ней не было основного компонента — любви.

Как же все же хорошо, что Люк заставил бывшего мужа дать ей развод. Не разведись она, и к ее грехам добавился бы еще и грех супружеской неверности.

Леди Лотта погладила браслет. Вся тоска и боль, ударившие ее в день его смерти, сгладившиеся тем, что началась война и появились другие тяжелые заботы, вновь нахлынули на нее, заставили ее задыхаться и хватать ртом воздух. Шарлотта протянула руку и еще раз коснулась накопителя. И вновь перед ней встал Луциус.

— Лотти. Что бы ни случилось, знай…

Она под звук его голоса как во сне подошла к окну и распахнула его. Лицо поцеловало ветерком, розовое рассветное небо с черной крошечной луной улыбнулось рассветом, туманной лазурью засияло море за парком.

…— Если отец-Инлий не даст мне обмануть смерть, последней моей мольбой к нему будет встретиться с тобой в следующем перерождении…

— Я тоже хочу встретиться с тобой в следующем перерождении, Лици, — прошептала леди Шарлотта, опираясь на подоконник и скидывая сначала одну тапочку с меховым помпоном, затем другую. Голова кружилась от непролитых слез, сердце щемило так, будто оно сейчас остановится. — Я хочу, чтобы это случилось как можно быстрее, милый.

Она скинула с плеч пеньюар и села на подоконник. И только хотела перебросить ноги наружу, как услышала собачий лай и смех.

От крыльца замка шла Марина, а вокруг нее кругами носился Бобби. И невестка смеялась, дразнила своего пса, и совсем не по-королевски вдруг закружилась на месте, расставив руки. Ничего не стесняясь и не боясь.

Она в повороте увидела леди Лотту и, улыбаясь, помахала ей рукой. И леди, проглотив комок в горле, тоже помахала ей. Марина сделала приглашающий знак и погладила живот — мол, присоединяйтесь к нам с внуками. Леди Шарлотта едва не мотнула отрицательно головой. Она посмотрела вниз, медленно отодвинулась от края и кивнула. И показала рукой «пять». Пять минут.

Марина улыбнулась и пошла к беседке, где они обычно обедали — ждать ее.

— Я люблю тебя. — Послышался у леди Лотты за спиной голос того, кто стал ее единственной любовью. — Я люблю тебя.

Она повернулась и посмотрела на него. Сердце отпускало, наполняясь теплом. Во всяком случае, ее дети свободны и счастливы. У них тоже скоро появятся дети.

— Наши с тобой внуки, Лици, — прошептала она и улыбнулась сквозь слезы.

И она точно знала, что Луциус будет сильно недоволен, если она не примет участие в их воспитании за них обоих. И тем более, если она прервет свою жизнь. Разве он бы хотел этого? Разве могла она подвести его? А ведь еще есть Рита, которая думает, что мама ничего не знает о том, что ее навещает юный герцог, и есть Берни, чье сердце разбито… и дети в детском саду, которым тоже нужна ее любовь. И разве она, пережившая столько горя, может позволить себе принести горе детям? Разве Люку, ее Люку, ребенку их с Лици большой любви, нужны сейчас эти скандальные, некрасивые похороны? Хочет она принести ему столько хлопот и слез, чтобы у него болело сердце так же, как у нее сейчас? А если Марина от горя скинет?

Леди Лотта отпрянула от окна и выдохнула свою боль. Не всю — нельзя от такой боли избавиться, но можно спрятать ее в сердце, в самый уголок, туда, где холодной змеей жила она с момента смерти Луциуса.

— Мы с тобой обязательно встретимся, — прошептала она застывшему Луциусу. — И узнаем друг друга, через сколько бы жизней это не произошло. Обязательно.

Когда она спустилась, Марина улыбнулась ей как солнце. Обратила внимание на брачный браслет, покрутила своим, сравнивая.

— Ваше величество, — иронично присела она в книксене.

— Ваше величество, — улыбнулась ей леди Лотта, и Марина засмеялась. Но глаза ее были внимательными, тревожными. Бедная тревожная девочка. Поняла ли она что-то?

— Все это так удивительно, да? — проговорила Марина, разводя руками, и не понять было, о чем она конкретно — о коронации, о новостях, об этом рассвете. — Люк, бедняга, уже на совещании. Он же заходил к вам?

Слишком восторженной, слишком веселой она была. Словно очень хорошо понимала, что со свекровью творится.

— Заходил, — вздохнула леди Лотта, беря ее под руку. Бобби, еще один источник обожания и счастья, носился вокруг с высунутым языком, подбегал к ним и по-собачьи улыбался.

Марина внимательно посмотрела на нее и вдруг обняла.

— Мы с Люком очень-очень любим вас, мама Лотта, — прошептала она горячо. — Очень-очень-очень. Вы знайте это.

И она, отпустив ее, пошла дальше, болтая о предстоящих делах, ни о чем не спрашивая, — и уводя леди Лотту подальше и от тяжелых мыслей, и от открытого окна, и от прошлого, которое никак не изменить — но можно прожить будущее, раз уж оно оставлено ей богами.