Глава 13

Майло Тандаджи прочитал о коронации в Инляндии в утренних газетах чисто ради удовольствия — конечно же, он уже знал, что случилось. В его голове окончательно собрался пазл — и он удовлетворенно улыбался, пугая подчиненных, заходящих в кабинет.

Все же не зря он обратил внимание на очень знакомую ухмылку короля Луциуса, не зря.

Объяснение событиям давних дней и тому, как все же Кембритч оказался законным сыном Луциуса, он тоже прочитал с удовольствием и даже позволил себе грех тщеславия — пробормотать:

— Моя школа.

Можно было бы, конечно, и получше сообразить, потому что въедливый ум нашел бы несколько несостыковок, но кому это интересно, когда во всем виноваты уже уничтоженные боги, а законность наследия нынешнего величества Лукаса Первого подтверждена самим Инлием?

А еще тидусс, узнав о том, что Люку под руку дали сразу две разоренные страны, одобрительно посмотрел на небо. Будет его величеству чем заняться на долгие годы так, что дурить станет некогда. И очень хочется посмотреть на бывшего подчиненного лет через двадцать. Когда он окончательно заматереет, окончательно привыкнет к тому, что он — всевластный государь. Останется ли в нем что-то от того любящего риск слегка безумного Люка, которого знал Тандаджи — или эта шкура слезет с него, как та, которую он перерос?

Испытывал тидусс от всего этого прямо-таки отеческие чувства, несмотря на то что Люк слишком погружен был в некоторые тайны рудложской разведки — и с того момента, как он принял титул Дармоншир, Майло пришлось перекраивать систему осведомителей, схронов и мест для встреч. А уж теперь, когда бывший подчиненный стал его величеством и получил ментальные способности Инландеров, и вовсе придется зачищать все, что он знал, что потенциально может помочь Инляндии и навредить Рудлогу. Дружба дружбой, а служба обязывает. Зная Люка, в шпионские игры он ввяжется с удовольствием, несмотря на все родственные и дружеские связи, как только восстановит страны после войны.

К сложному набору чувств, одолевающих Тандаджи, примешивалась и благодарность — дом, подаренный ему Люком, действительно был хорош, матушка активно обустраивалась на своей половине, Таби — на своей, невестки с внуками, которые останутся жить с ними до тех пор, пока на юге не закончится полная зачистка, расположились на первом этаже, и дом при этом все еще оставался просторным. Таби надеялась уговорить вдову Диди с детьми остаться жить с ними, но Майло знал, что она не останется. А жаль. С приездом невесток и внуков он осознал, что Таби и матушке просто не хватает огромной семьи вокруг, как принято в Тидуссе, постоянных эмоций от общения и родственного взаимодействия, поэтому они и терзали отца семейства со всем усердием. Было бы вокруг три десятка родных, старых и малых, и им было бы интереснее, и Тандаджи легче.

Поэтому он тихо, про себя, жалел, что в Рудлоге нет традиции, как в Тидуссе, братьям брать вторыми женами вдов погибших братьев. Пади бы справился, он сильный, и девочка бы осталась в семье. Но что делать, приехал в страну, живи по ее законам.

По дому, оставленному ему Люком, Майло в первый раз прошел три дня назад. И сам лично проверил жучки и следящие артефакты, которые устанавливали в доме Кембритча по его, Тандаджи, приказу шестилетней давности. Усмехнулся — все работало, Люк о них даже не подозревал. Или подозревал, но ему было все равно.

Майло мысленно набросал схему, как усилить безопасность дома, и вышел через визиотелепорт полюбоваться горами.

Пшеничное поле, начинавшееся в метрах пяти от окон, зеленело юными ростками. Значит, здесь уже успели засеять, несмотря на недавние боевые действия. Это хорошо. Это значит, что жизнь продолжается.

Таби здесь понравится, и внукам, и малышу, кем бы они ни были, будет полезно гулять на свежем воздухе. Таби нарочно не узнавала пол, а Майло положился на волю богов.

Но за то, чтобы родился именно сын, Великим духам тихонечко все же молитвы шептал.

Дела в Зеленом крыле постепенно приходили в порядок. Майор Андрей Михайлович Вершинин, выслушав предложение Тандаджи стать его заместителем, глубоко задумался и спросил:

— Позвольте поинтересоваться, почему я, полковник? У меня практически нет опыта кабинетной работы.

— Вы хладнокровны, упорны, знаете устав, понимаете, зачем нужны правила, но способны к гибкости, — объяснил Тандаджи. — Вы способны переносить перегрузки, а это в нашей работе главное. И для вас дело и задачи страны на первом месте. Вы умеете организовывать людей, вас слушаются. Мне не придется постоянно контролировать то, что вы делаете. И вы не женаты. А, значит, готовы служить королевству в любое время дня и ночи.

Майор посмотрел на него и вдруг едва заметно усмехнулся. И Тандаджи поставил еще одну галочку в мысленном деле потенциального заместителя — чувство юмора есть, гибкий интеллект.

— А если я решу жениться? — уточнил без пяти минут заместитель.

— Тогда, — с каменным лицом ответил Тандаджи, — постарайтесь найти понимающую жену. Или ищите спутницу жизни среди сотрудниц Зеленого крыла. Берите пример с полковника Стрелковского.

Вершинин помолчал пару минут. И это тоже было плюсом — не склонен к эмоциональным решениям даже на манипуляции симпатией.

— Я согласен, — хладнокровно ответил он. — Но с испытательным сроком, полковник. Вы смотрите на меня, я смотрю на вас. Если мы друг другу не подходим или я понимаю, что мне скучно здесь, в кабинетах, вы меня отпускаете обратно в боевое подразделение.

— О, поверьте, — пообещал Тандаджи, — скучать вам тут будет некогда.

Вершинин подхватывал дела так ловко и так дисциплинированно, что у Тандаджи благодаря ему и остальным замам появилось нечто странное и непривычное — свободное время. Немного, но все же. Что делать с ним, тидусс не знал, и потому раскопал себе грядку у своего нового дома со стороны Милокардер и посадил там кабачки и баклажаны. И тыквы. Пройдет немного времени — и будут как в родном Тидуссе радовать взор.

Единственное, что омрачало его устаканившуюся картину мира — потухшая Дробжек и нервничающий из-за этого Стрелковский. Нервничающий глава внешней разведки — это, мягко говоря, опасно.

Но все, что мог, Игорю Майло уже сказал, и теперь все зависело не от него. И это для Тандаджи тоже было непривычно.

Несколько недель назад, Иоаннесбург, Люджина

Люджина Дробжек проснулась ночью от страха, хватая ртом воздух. Подняла руки вверх, в темноте — обычные свои руки. Без крови выкидыша на них.

Перед глазами стояла сцена, которая снилась ей почти каждую ночь с небольшими вариациями — вот летит ей в живот сапог иномирянина, вот Катерина Симонова спасает ее неродившегося сына… но проходит день, два, пять, десять, и Люджина, стоя в душе, сидя за рулем, работая с пациентом, разбирая бумаги Игоря, чувствует режущую боль в животе и видит как по ногам ее потоком льется кровь.

И ребенок все равно умирает, несмотря на все ее виталистические усилия.

Игорь ровно дышал рядом, ей же дышать было тяжело, и она осторожно спустила ноги на пол и, как была босиком, в большой футболке, ибо в пижамах ей было душно, вышла из комнаты. А затем — на задний двор, под тихое звездное небо Иоаннесбурга с далекими всполохами грозы.

Под ногами защекотала влажная, росистая трава, пахнуло зеленью и теплой землей, и Люджина наконец-то вдохнула полной грудью. Сердце, которое, как оказывается, билось как сумасшедшее, начало успокаиваться.

Она и сама понимала, что с ней что-то неладное, что надо походить к штатному психотерапевту, поговорить с ним — но она словно в панический ступор впадала, обдумывая это решение. Ставить самой себе диагнозы она не могла — это в нынешней ситуации было бы необъективно. А довериться кому-то из коллег означало сначала погрузиться в то, что с ней творится, а она опасалась, что ее это уничтожит.

Одно Люджина осознавала — в ней поселился страх такой силы, что справиться она с ним не могла и помощи попросить не могла. Более того, страх этот заставлял ее закрываться от людей, которые видели, что с ней и желали ей помочь. Вот и от Игоря она отдалялась… и понимала, что он замечает это, и не могла пересилить себя. Если раньше она смотрела на него и чувствовала в груди горячий, ровный, спокойный огонь ее любви к нему, а когда он касался ее или смотрел с желанием — и она тут же разогревалась, резонируя с ним, то теперь ее словно не хватало на ответ, на эмоции.

Люджина осторожно подняла руки над головой, вдохнула, выдохнула. Потерла напряженную шею, плечи. Положила руку на живот.

— Мама справится с этим, малыш, — прошептала она, — все будет хорошо.

Плохо было то, что все остальные чувства в тени этого страха словно померкли, растворились. Даже ожидание ребенка — она иногда забывала, что беременна. Даже физические — она не понимала, что устает, не ощущала голода, да и переполненный мочевой пузырь замечала только потому, что после едва не случившейся неприятности поставила себе правило каждый час прислушиваться к себе.

Был ли это страх смерти, настигший ее слишком поздно? Потрясение от гибели Дорофеи Ивановны? Страх из-за возможной гибели неродившегося ребенка? Что это, в чем причина?

Может, она просто эмоционально перегорела за этот день на хуторе?

Сын должен был родиться в конце августа. Больше двух месяцев оставалось еще, и она не представляла, как проживет это время. Что же все-таки с ней?

«Эмоциональная бесчувственность, кошмары, тремор, спазмы в мышцах, потеря смыслов, попытка заглушить боль постоянной занятостью, агрессивность и апатия, реакция на громкие звуки — основные признаки посттравматического расстройства, — раздался в ее голове голос их старенького преподавателя из академии. — Основная проблема — проблема с доверием. Таких пациентов нужно вести бережно, не применять резких, травмирующих практик, замещать воспоминания новыми, работать с телом… около тридцати процентов способны справиться с этим самостоятельно…»

— Но это не первая травмирующая ситуация в моей жизни, — прошептала она непонимающе, — и не первый бой.

Нельзя ставить себе диагноз. Нельзя. Выйдет необъективно.

Сколько было за плечами и боевых операций, и столкновений с нежитью, и гибели товарищей? Да и погибнуть даже за время работы на Зеленое крыло она могла не раз. Неужели беременность так повлияла? Но она была беременна, когда спасала Тарью Свенсен, и тогда тоже могла потерять ребенка, но при всей физической слабости, душевно была крепка и спокойна. Что же творится сейчас?

За спиной раздались шаги. Игорь встал сзади, обнял ее, и она будто слегка напряглась, и он это ощутил — и едва не отпустил ее. Наверное, она бы разрыдалась, если бы отпустил. Несмотря на то, что истеричность ей никогда не была свойственна.

«Это беременность, — объяснила она себе. — Нормально, что скачут эмоции. И кошмары могут быть следствием скачка гормонов. Нужно сходить ко врачу раньше, сдать анализы».

— Не планируй ничего на выходные, — сказал ей Игорь. Она хотела прижаться к нему, но и тут будто что-то останавливало. — Я хочу съездить с тобой в Рыбацкое.

Ей понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, что Рыбацкое — его графское имение. Забавно, что она постоянно забывала, что он лорд и граф.

Он до этого настойчиво предлагал ей уйти в отпуск, говорил, что уйдет с ней — и ее такая паника охватывала при мысли, что она останется без работы, без дела, что она упиралась насмерть. Но сейчас речь шла о двух днях. Два дня, которые тем не менее нужно чем-то занять.

— Что мы там будем делать? — все же спросила она.

— Там речная заводь недалеко, — руки он все же оставил у нее под грудью и легко поглаживал живот, от чего она то обмякала, то встряхивалась, как засыпающий на ходу человек. — Можно покупаться, вода уже должна согреться. Порыбачить. Любишь рыбалку?

Люджина знала, что любит.

— Да.

— Земляники соберем. Хочешь земляники?

Руки его переместились ей на плечи, и он легко-легко начал массировать их.

Во рту собралась слюна и она сглотнула ее. На глазах выступили слезы и тут же высохли.

— Хочу, Игорь.

Он прижался губами к ее уху.

— Давай поженимся, Люджина? Смысла откладывать нет.

Капитан все же повернулась к нему — Игорь стоял очень близко. Полуголый, такой близкий, такой родной.

— Давай подождем, — попросила она тихо. — Я не очень понимаю, что я чувствую и чего сейчас хочу, Игорь. Если я пойду за тебя замуж, я хочу понимать, что делаю.

Он закрыл глаза и обнял ее, и она положила голову ему на плечо. Пахло от него тепло и чуть терпковато.

— Тебе нужна помощь, Люджина.

— Я знаю. Я не могу пока, Игорь. Не могу.

— Ты не обязана всегда быть сильной. Я с тобой, понимаешь? Почему ты позволяешь мне быть при тебе слабым, а сама не можешь?

Люджина слабо улыбнулась.

— Я не знаю, как, Игорь. Не умею.

— Конечно, — он гладил ее по спине, — моя стальная Люджина, которая может позаботиться обо мне, обо всем мире, но не о себе. Дай мне позаботиться о тебе, моя хорошая.

Первый раз он назвал ее так ласково, и прозвучало это так странно и неподходяще Люджине, что она закрыла глаза. Как будто этих конструктов не могло быть в их отношениях — ведь это она любила, а он позволял себя любить.

— Ты и так заботишься. Я справлюсь, Игорь. И пойду к врачу… но не сейчас. Я не готова.

— Хорошо, — согласился он со вздохом. — Я не буду давить. Но в имение мы поедем. И поймаем там всю рыбу.

— Чистить и жарить будешь сам, — лениво отозвалась она. Тело в его теплых руках стало словно расслабляться.

— Там есть повариха… но, если захочешь, я поджарю тебе. Отец меня научил в юности. Мама терпеть не могла готовить рыбу.

— Ты возишься со мной, потому что тебе меня жалко, да? — спросила она, чуть приподняв голову. Иногда в эти дни она выныривала из своего состояния и понимала, как ласков и осторожен он стал.

— Потому что ты мой боевой товарищ, — губы его на ее щеке были теплыми. — Моя верная Люджина. Солдаты своих на войне не бросают.

Тих и сладок был воздух тут, на улице, и от Игоря пахло хорошо. Безопасностью пахло.

— Я никак не могу привыкнуть, что мы друг друга называем на «ты», — признался он. — А сейчас понял, что, когда ты такая молчаливая и тихая, мне хочется назвать тебя как-то ласково. Как маленькую. Но у тебя такое имя, что от него не придумать уменьшительно-ласкательное.

Она улыбнулась ему в шею.

— Как и у тебя, да?

Он хмыкнул с удивлением.

— Да, притянуло нас, действительно. Но у тебя же есть какое-то домашнее имя? Как тебя мама ласково в детстве называла?

Она пошевелилась, пытаясь вспомнить.

— Люджинка?

— Анежка Витановна очень сурова, — со смешком проговорил Стрелковский.

— Джини, — вспомнила Дробжек что-то из очень далекого детства.

— На инляндский манер? — удивился Игорь. — Интересно, почему.

— Мать как-то обмолвилась, что отец имел инляндские корни, — пробормотала она. — Но это было в далеком детстве, Игорь. Она очень давно меня так не называла. Перестала после того, как я лет в шесть потребовала рассказать про отца. Ну и про него не рассказала, только то, что он служил в Лесовине, когда она там на медсестру училась.

Она говорила это — и вдруг мелькнула у нее в голове мысль, что вместо отца именно Игорь стал ее моделью мужчины, именно таким она хотела бы представлять своего отца. Именно на нем она зафиксировалась, именно с ним сверяла, правильно ли строит свою жизнь. Странно, что она с ее профессией до сих пор этого не разглядела. И выбрала-то не случайно недоступного ей — как многие отвергнутые с детства дети раз за разом выбирают тех, кому они не нужны. И чудо, что судьба их свела… а теперь, конечно, Игорь считает, что должен жениться на ней. Но нужна бы была она ему без ребенка? И нужна ли вообще в целом, она, Люджина, которая фактически навязала себя ему?

Нет, она понимала, что дорога ему, и сблизило их все произошедшее с момента знакомства как родных. Но все же… все же…

— Ты хотела бы про него узнать? — поинтересовался Игорь, и не подозревая, в какую пропасть она сейчас падает. — У тебя будущий муж, если ты меня не отвергнешь, конечно, начальник внешней разведки. Не хочешь воспользоваться связями?

— Я и сама могла давно раскопать, — качнула головой Люджина. — Но я не хочу. Игорь, мне только-только исполнилось тридцать пять. Если за тридцать пять лет я ему не была интересна, то очевидно, что это чужой человек, у которого своя жизнь. Я только знаю, что военный, так что, видимо, тягой к службе я в него. Мне неинтересно.

— И ты права, — пробормотал он.

Они постояли так молча — Люджина грелась в его руках и вспоминала свой недавний день рождения, о котором совершенно забыла. Двадцать седьмое мая началось для нее с букета цветов и поцелуя от Игоря, поздравлений в госпитале и трогательных открыток от пациентов, поздравлений в Управлении, теплых слов и подарка — отличного боевого ножа — от Тандаджи, и закончилось вечером за столом на двоих в доме, где Игорь подарил ей роскошную теплую плетеную северную шаль и не менее роскошные парные браслеты, широкие, как наручи доспехов, платиновые, с орнаментом, очень похожим на серенитский.

— Я как их увидел, сразу понял, что твои, — сказал Игорь, когда она открыла шкатулку. — Нравятся?

Она гладила их кончиками пальцев, ощущая алмазный орнамент. Она хотела сказать, что у нее никогда не было ничего настолько дорогого. И что она не предназначена для таких элитных вещей. Что она офицер и девочка из северной глубинки, что подобные украшения будут смотреться на ней нелепо. Но наручи были действительно очень красивыми.

— Спасибо, — сказала она с неловкостью. — Из них получатся хорошие защитные артефакты.

И она действительно несколько вечером провела, вспоминая навыки артефакторики, полученные в военно-магической академии, и когда у нее получилось поставить на них автощит, впервые через ее замороженность пробилось что-то вроде восторга.

— Пойдем спать, — проговорил Игорь ей на ухо. — Сделать тебе молока?

— Не надо, — ответила она расслабленно. Страх, угнездившийся в груди, будто подпритух от этой ночи и этого разговора. Переступила босыми ногами. — Ноги только ополосну и спать.

Выходные в имении, которое Люджина помнила зимним, прошли так, будто они с Игорем уже давно были семьей. И смотрела она на большой двухэтажный, широкий дом уже как на дом для их будущих детей. И знала, что детей будет много, обязательно будет много-много.

Земляника из соседнего лесочка оказалась сладкой, как в детстве. И плотва, которую они наловили и обжарили — хрустящей и сочной. Страх не появлялся, и она уже было понадеялась, что излечилась.

Но они вернулись в город, и той же ночью она вновь проснулась от кошмара. И в этот раз не стала выходить — чтобы не будить Игоря. Чтобы он не переживал за нее.

* * *

Игорь Стрелковский недаром столько лет служил в Зеленом крыле. Интуиция у него была на высоте, и сейчас эта интуиция просто кричала, что Люджина, спокойная, ежедневно работающая, находится на грани жесточайшего нервного срыва.

Чего только стоили ее еженощные пробуждения — он несколько раз заставал их за секунду до того, как она просыпалась, и замечал и полный паники взгляд, и влажную кожу, и учащенный пульс. Ее мучили кошмары — и он вспоминал себя. Как ему несколько лет в храме после гибели Ирины снилось, что она умирает у него на руках — или, что еще хуже, что она выживает, и он счастлив — и тем страшнее было, когда он просыпался.

Игорь просил пообщаться с ней штатного психотерапевта, представив это как обязательное тестирование после участия в боевых действиях, и видел отчет — стабильна, разумна, контактна, признаков депрессии или других настораживающих состояний нет.

Но Люджина сама была психологом и знала, как скрывать то, что нужно скрыть.

— Я бы предположил у нее ПТСР по вашему описанию, — сказал психотерапевт на прощание, — люди с сильной волей склонны закрывать травму работой, чтобы не болело. Бой прошел, но психика еще в бою, еще переживает потери. Но это только мои предположения, полковник.

— Что в этом случае делать? — спросил Игорь. — Таблетки?

— Без ее ведома? — уточнил врач, и Стрелковский покачал головой. — Тем более беременность, терапию нужно подбирать аккуратно и бережно.

— Тогда что вы посоветуете?

— Нужно убирать напряжение. Работа с землей, купания, снятие телесных зажимов, расслабление, секс. Психика рано или поздно поймет, что война закончилась.

Она работала, как проклятая: Зеленое крыло, госпиталь, — работала допоздна, выходила по выходным. Люджина будто не могла остановиться. Было в ее стремлении погрузиться в работу что-то отчаянное, почти истеричное. И Игорь чувствовал, как отдаляется она, отдаляется и замыкается. Будто ему больше не было доступа туда, куда она всегда, с начала их знакомства пускала его безо всяких условий — в ее мысли, душу и сердце.

Беда в том, что внешне она была спокойна, приветлива, могла и улыбаться, и смеяться. Она ложилась с ним в постель, но он не мог тронуть ее — обнимал, целовал, гладил, пока она не расслаблялась и не засыпала. Хотел ее, но почему-то казалось ему, что займись он с ней сейчас сексом, и она поддастся, но ощущаться это будет как насилие. Несмотря на рекомендации врача.

Немного расслаблялась она в телесном контакте, но через напряжение — и он старался как можно чаще гладить, разминать ее плечи, ноги. И еще когда сама заботилась о ком-то.

Они с ней уже через пару дней после возвращения из бункера заехали к Тамаре Марковне, бабушке, опекаемой ранее Полиной и перешедшей к ним «по наследству».

Дом, слава богам, был цел, но у стариков не было ни воды, ни света, ни еды — и Люджина ожила, договариваясь со снабжением Управления о доставке цистерны и уличного туалета, свечей и армейской кухни, которая бы кормила жителей дома три раза в день, а тем, кто не может спуститься, спасатели разносили бы в квартиры. Слухами земля полнилась, и скоро к домику Тамары Марковны начали приходить все больше старичков и матерей с детьми из квартала и соседних, а Люджина там же, на месте, работала виталистом, психологом и организатором.

МЧС, конечно же, делало все это по городу, но слишком многим нужна была помощь и не до всех успели добраться.

Однако стоило ремонтным бригадам наладить подачу электричества и воды, а окрестным магазинам потихоньку заработать — пусть с ограниченным набором продуктов — и Люджина снова потускнела и замкнулась. Нет, они пару раз в неделю навещали бабушку и старичков, привозили продукты, но дальше все только усугублялось. Она будто замораживалась день за днем.

Так усугублялось, что через несколько недель, уже после того, как они съездили в имение в Рыбацком, ему в голову пришла простая по своей ясности мысль — может, ее состояние связано не только с пережитым? Может, она просто больше не хочет быть с ним, с Игорем? Была любовь и ушла, и осталось крепкое товарищество, верность, поддержка, но любви больше нет, и потому и тепла нет, и от его прикосновений не загорается она?

Мысль застала Стрелковского, когда Люджина уже заснула, и он лежал некоторое время на боку, глядя на ее лицо — из-за живота она теперь всегда спала на боку. Любовь ее он воспринимал как что-то незыблемое, что-то, что не может пошатнуться, что грело и связывало их обоих. Он этой любви не заслужил — но сейчас, когда показалось, что лишился ее, ему стало так пусто, словно он снова только что пришел в Храм Всех Богов, не зная, что делать со своей жизнью дальше.

Как взрослый человек он должен был спросить ее об этом. Как человек, которому эта бесконечно верная, отважная, основательная, сильная женщина стала дорога, он не хотел этого, потому что не хотел услышать ответ.

И вспомнились ему слова шамана Тайкахе «Отпусти». Про это ли старик говорил? Имеет ли он, Игорь, право удерживать ее рядом просто потому, что она обещала быть с ним? Понятно, что даже если случившееся у хутора перепрошило ее эмоциональную сферу и она поняла… или не поняла еще, что не любит его больше, что любовь эта была восхищением перед образом в голове, а не чувством к живому человеку — то она все равно останется с ним, потому что Люджина верна не только людям, но и своему слову.

А еще Игорь осознал, что все это время только брал от нее. И она была так щедра, что делилась без остатка — своей поддержкой, принятием, своим телом. Что давал ей он?

Он взял ее за руку в темноте и закрыл глаза. Одним было остаться не так страшно, как остаться без нее — женщины, которая стала другом, товарищем, которая стала уже настолько родной и близкой, что расстаться с ней казалось невозможным.

— Мы с тобой идем на эти выходные на море, Люджина, — сказал он с утра, когда как обычно они рано встали и завтракали за столом. Она замерла, поднося чашку ко рту, словно задумавшись, и только потом подняла на него глаза:

— Разве где-то осталось место, где побережье осталось чистым?

— На Маль-Серене, — проговорил Игорь. — Ты же видела фотографии и видео? Благодаря защите духа океана часть заливов остались несмытыми.

Она будто колебалась. Улыбнулась неуверенно.

— И куда ты меня поведешь?

— Туда же, где мы были в прошлый раз. Заменим плохие воспоминания хорошими.

Он даже дыхание затаил, потому что боялся, что она скажет «нет», но она лишь внимательно посмотрела на него.

— Ребенку полезно побыть на море, — напомнил он. — И тебе тоже. Я буду за тобой ухаживать, а ты вспомнишь, каково это — просто плавать или просто лежать на солнце и ничего не делать.

— Мне кажется, — пробормотала она, — я не могу уже ничего не делать.

— Считайте, что это приказ, капитан, — он встал, подошел к ней, обнял со спины и поцеловал в отрастающие волосы на макушке. И почувствовал, как она улыбнулась.

— Как скажете, шеф.

Эта игра была им обоим привычна и иронична.

Стоило ей ступить на Маль-Серену из городского телепорта, вдохнуть воздух, напоенный ароматом моря, трав и цветов, услышать шум столичной Терлассы, будто совсем не поменявшейся с их прошлого посещения — и лицо ее разгладилось. И даже то, что они несколько раз переезжали через заросшие трещины и полосы разрушенных домов, не заставило ее нахмуриться.

Игорь же вдыхал этот аромат, чистую эманацию любви, разлитую повсюду, вспоминая, как резал он в прошлый раз сердце до слез, и с удивлением ощущал в себе и любовь к Ирине, и печаль, и нежность, и горе, но не выворачивали они его больше наизнанку до нежелания жить. Они словно навсегда поселились в сердце под покровом смирения.

Смирение, да, вот что он ощущал. И большую нежность к женщине, которая сейчас была рядом с ним. Которая так настороженно принимала его ласковость, что он чувствовал себя подонком — так привык к ее силе, что потребности нежничать с ней в нем не появлялось. А сейчас вот появилась. Только ей, похоже, это уже не нужно было.

— Ты снял нам тот же дом, — сказала она с пониманием, когда он провел ее к берегу моря и дому. Люджина посмотрела на дом и повернулась к вечернему морю — пришли они на Маль-Серену сразу после пятничной работы. Действительно, чистому, лазурному, зовущему к себе. Здесь плескались дети, плавали взрослые — не так много, как бывает на морских берегах в туристический сезон, но достаточно.

— Ты бы сама посоветовала это сделать, да? — пробормотал он, составляя чемодан на веранду и вставая рядом с ней.

Люджина усмехнулась и посмотрела на него. В ее синих глазах отражалось море. Отросшие волосы шевелил жаркий ветерок, и Стрелковскому вдруг очень захотелось вновь увидеть ее с длинными.

— Я жалею о том, как повел себя тогда, — сказал Игорь, глядя ей в глаза. — Я хочу проснуться здесь с тобой завтра утром, и чтобы все было иначе.

— Как-то у нас сложилась нехорошая традиция приезжать сюда в состоянии травмы, — усмехнулась она. — В прошлый раз — твоей, сейчас — моей.

— Будем ездить сюда, пока все они не останутся позади, — пообещал он твердо. — Искупаешься?

И она, вновь завороженно глядя на море, кивнула. И потянула с себя платье. Оставила вещи на перилах веранды — он задержал взгляд на круглом животе, на тяжелой, сочной груди, на солдатском медальоне в ложбинке, и пообещал себе, что привыкнет она и к украшениям, и к заботе, — и направилась к воде нагишом, тяжело ступая. Игорь тоже разделся и пошел за ней по горячему песку.

Мать-Вода приняла их как вернувшихся домой детей, обняла, закачала в лазурных ладонях. Люджина нырнула, вынырнула — глаза ее сияли. В реке она тоже купалась с удовольствием, но сейчас будто превращалась в восторженную девочку — и тут же поплыла на глубину, и долго-долго, как в прошлый раз, плавала там — уже село солнце, очертив красным черную луну над горизонтом, уже встали над головой серебряные иголочки звезд, и Игорь вышел на берег — заказать ужин на веранду, разложить вещи.

Вышла Люджина уже в темноте, тихая и какая-то просветленная. Жмурилась от удовольствия от горячего душа и посмеивалась, когда Игорь, натирающий ей спину и помогающий вымыть ноги, брызгал в нее пеной. С удовольствием поела запеченных мидий и подкисленной лимонным соком белой рыбы на гриле, овощей и картофеля, и долго потом расслабленно сидела, глядя на черное море, соединяющееся с черным небом. Улыбнулась, когда он принес ей плед. Кивнула, когда позвал спать. И даже сама потянулась к нему, когда они легли в постель — и он, дрожа от возбуждения, гладил ее крупное, налитое тело, целовал ее в плечи, в живот, в восхитительную грудь, и любил ее так мягко, что это было похоже на скольжение по пологим волнам. И удовольствие ее было таким же непривычно мягким, вибрирующим, полусонным.

Спала она в эту ночь как дитя. Игорь шептал молитвы матушке-Серене и просил богиню позаботиться о Люджине. Проснулись они, как он и обещал — в обнимку, и он долго с утра целовал ее плечо и шею — такой красивой она ему казалась — и говорил ей об этом.

Люджина лежала с закрытыми глазами, словно недоверчиво, и улыбалась едва-едва.

Суббота прошла в таком же блаженстве — они гуляли по городу, они зашли в знакомую харчевню с голосистой хозяйкой и хозяином, носящим на плечах кувшины с вином, они купались, они говорили о детстве и службе. Море явно шло Люджине на пользу.

— Останемся здесь еще дня на три, — сказал он ей вечером в субботу.

— Но работа? — в голосе ее звучала неуверенность.

— Во-первых, у меня есть заместители кроме тебя, — напомнил он. — А во-вторых, Майло меня подстрахует. Поверь, он о тебе переживает как родной отец.

Она улыбнулась. И это точно означало «да».

Массово телефонная связь еще не была восстановлена, но во второй половине июня государственные службы уже начали пользоваться спутниковой. Поэтому Игорь позвонил Тандаджи и сообщил ему, что уходит в отпуск на несколько дней. Возможно даже на неделю.

— Давно пора, — невозмутимо сказал ему тидусс. — Пользуйся моментом и женись на ней.

Игорь усмехнулся и отключился.

Море, море, прибежище и стихия Богини. Оно сотворило чудо — и Игорь готов был бы здесь и год провести, лишь бы видеть такую Люджину — без брони, расслабленную, спокойную, улыбчивую. Один день сменялся другим, приближалась к концу неделя. В мире творилось удивительное — местные газеты писали о прошедшей в Инляндии коронации, но и она не заставила Игоря захотеть возвращаться на работу. Его отпустила тревога и он просто позволил себе ничего не делать. Только гулять с Люджиной. Плавать с Люджиной. Кормить Люджину вкусным. Танцевать с Люджиной на старой площади под звуки маленького ансамбля среди веселых местных жителей. Танцевала она неловко, но не стеснялась этого.

Однако неделя прошла — и пришло время или увольняться, или возвращаться.

— Все будет хорошо, — пообещала ему Люджина. — Я справлюсь, шеф.

Они вернулись домой, по которому соскучились. Рядом с почтовым телепортом лежала стопка писем, вынутых экономкой. Игорь перебрал их, зашел к Люджине.

— Это от Свенсена, — сказал он. — Он сообщает, что Тарья родила чуть раньше срока, но девочка здоровая. Зовет нас к себе в гости. Пойдем? Мы можем позволить себе еще день отдыха.

— Конечно, — отозвалась она с улыбкой, — я буду очень рада увидеть Тарью.

Девочку, крошечную, с русыми волосиками и зеленоватыми глазами с карими точками, назвали Люджиной. И Люджина-старшая качала ее на руках, едва заметно улыбаясь, Игорь дарил подарки хозяйке, а Хиль, вернувшийся пораньше из замка ради гостей, смотрел на неуловимо похорошевшую Тарью и на дочку с таким отчаянным счастьем, что Игорю оно тоже передавалось.

Очень теплой и дружеской была их встреча — но гости не стали задерживаться, чтобы не утомлять друзей. И домой вернулись к вечеру.

А ночью Игорь опять проснулся оттого, что Люджины нет рядом. Похолодел, встал, пошел искать.

Недолго пришлось искать — сначала он услышал дикие, отчаянные рыдания, а потом увидел ее все в том же дворе, сидящей прямо у стены дома, укутанной в одеяло, дрожащей всем телом и почти воющей, будто увидела что-то ужасное. Он сел рядом с ней, он обнял ее и прижал к себе — и так она выла еще долго, пока не затихла, дрожа.

Он помог ей встать, уложил ее в кровать — и обнимал ее, пока она не заснула.

Утром она вышла к нему, бледная и тихая. Села напротив, и его интуиция опять завопила, да так, что он чуть чашку не раздавил в руке.

— Я так больше не могу, — сказала Люджина тускло. — Игорь… я хочу к маме.

Он выдохнул.

— Я отвезу тебя.

Люджина мотнула головой.

— Нет. Я сама. Я сама. Я не хочу, чтобы ехал ты. Перейду телепортом, а потом найму кого-нибудь, чтобы довезли.

— Пожалуйста, — настойчиво попросил он. — Сходи к штатному психиатру. Расскажи о том, что с тобой творится. Ты же понимаешь, что это вредит не только тебе, но и ребенку?

— Я все же слабый, но виталист, — взгляд ее был отсутствующим, — все хорошо, Игорь, с ним все хорошо. Я не могу к Маркову идти. И ни к кому не могу. Мне кажется, я умру, если начну говорить о том, что ощущаю. Нет, мне нужно к маме… к маме.

Он поставил чашку на стол и очень осторожно спросил:

— Ты вернешься ко мне, Люджина?

— Я не знаю, — сказала она честно, и его словно по груди полоснуло. — Я сейчас ничего не знаю.

Второй раз она сбегала от боли к маме. Значит он, Игорь, не был способен ее вылечить.

Были мысли хватать ее и вести ко врачу, или увезти обратно на море, или поехать с ней. Но он лишь закрыл глаза и сжал зубы. Нельзя было отпускать — но в ушах звучало слово «Отпусти».

— Я договорюсь, чтобы тебя доставили на листолете, — сказал он. — Одну тебя я в таком состоянии не отпущу. Собери пока вещи. И подарки маме. Хорошо? И почтовый телепорт штатный достану. Потому что я буду писать тебе. Ты будешь отвечать мне? Люджина?

— Как только смогу, — пообещала она так, будто едва вспоминала слова. Она будто уже была не здесь.

Улетела она через два часа — и он сам посадил ее в листолет, и загрузил все, но даже не смог обнять на прощание — такой стеной она от него отгородилась.

Листолет улетел, а он ушел на работу. Переделал там миллион дел — а когда вернулся в пустой дом, первым делом посмотрел в почтовый телепорт.

«Я долетела, Игорь, — было написано на листе бумаги. — Все хорошо. Прости».

Дом был так пуст, что ему пришлось напиться, чтобы заснуть.

* * *

Люджина пережила полет, словно во сне. И только когда пилот сказал: «Долетели, капитан, снижаемся», — она очнулась и посмотрела в окно.

Слепило глаза лазурное озеро и щедрым ковром раскинулся внизу северный лес. Домик мамы был маленьким-маленьким, но капитан прикипела к нему взглядом и не отводила, пока не приземлились во дворе.

Открылась дверь листолета, и Люджина, пошатываясь, сошла по трапу. Навстречу ей, хмурясь, шла мама. За ней играли дети — мама писала, что взяла на воспитание несколько сирот — паслись козы, утки, куры. Следов пребывания здесь иномирян почти не осталось. К старому дому прислонилась большая, на несколько комнат, пристройка еще с пустыми окнами, из свежих строганых бревен — рядом с ней работали несколько мужчин. В одном из них, крепком, с блестящим от пота торсом и шортах, северянка узнала Милослава Вотжеча, одного из партизан, который уходил на Север с мамой.

Анежка Витановна увидела дочку, остановилась, подняла брови — и что-то поняла такое, что зашагала к ней быстрее. Люджина только успела несколько шагов сделать, как мать уже была рядом, сильная, большая, теплая, родная.

— Мама, — сказала Люджина, улыбаясь и кривя губы. — Мамочка. Я так устала… мама.

Она покачнулась, и Анежка Витановна поддержала ее, обняла, прижалась губами ко лбу, как делала в детстве, меряя температуру. Суровой она была только тогда, когда дочка не болела — а когда болела, так сердце отдать готова была.

— Ну все, — сказала она, — все, бедолажная моя. Все хорошо будет теперь. Все хорошо, маленькая моя. Идем, ляжешь, идем, моя девочка. Идем. Я пирогов как раз завела, да с малинкою, да с творогом. Все будет хорошо.

И Люджина, сильная, стойкая Люджина, вновь разрыдалась, стоя в добрых материнских объятиях.