Глава 1

Весь мир праздновал дни Красного Воина — дни летнего солнцестояния. Красный любил чистые души — и по всему миру на площадях зажигали костры, которые будут гореть неделю, а жители будут нести к ним грешные куколки — соломенных кукол, которые плелись собственноручно и сжигались. Считалось, что с ними сжигается уныние, грех и неудачи. Красный любил веселье — и на этих же площадях пели песни, а вечерами танцевали под современные ритмы и старую музыку в свете огня, и огнедухи плясали в языках пламени вместе с людьми. Красный любил хороший бой — и устраивались военные игры: захват потешных крепостей, кулачные бои, полосы препятствий.

Словом, славили его как могли. И в храмах шли службы, и гонги и колокола звонили радостно, громко.

Славили его и там, где еще продолжались бои реальные — солдаты и офицеры собирались у лампадок с живым огнем и умывались им, прося благословения. Но те люди, от которых война ушла уже далеко, кто восстанавливал свои дома и свою жизнь, радовался тому, что пережил страшные события начала мая — те в праздники окунулись с головой. Безудержное, хмельное веселье стало способом забыться, провести черту под всем плохим и поверить, что все будет хорошо.

Каждую ночь горели костры на площадях и играла музыка, замолкая только под утро. И нынешняя, третья ночь, ночь с двадцать первого на двадцать второе июня, на которую и пришлось летнее солнцестояния, стала пиком этой огненной эйфории, охватившей весь мир.

В королевском парке дворца Рудлогов, там, где не было и не могло быть чужих глаз, тоже горели костры. Шесть дочерей огненного бога играли с огнедухами дворца в прятки.

— … Три…два…один…Можно искать! — со смехом выкрикнула Марина, которой в этом туре выпало вести игру, и из костров рванулись во все стороны огненные птицы и бабочки-искрянки. — И помните, по ауре не смотрим, все должно быть честно! Мы не мимикрируем, вы не смотрите по ауре!

Заплясали причудливо тени от деревьев — и затихло все, кроме треска костров. Марина же, потерев одну босую ногу о другую, со смешком села на скамейку, которую в глубину парка принесли специально для нее, посмотрела на столик, на котором слуги оставили для сестер напитки и закуски.

— Хорошо, что ночь теплая, — проворчала она и улыбнулась нескольким искрянкам, которые остались с ней и теперь ластились к обнаженному телу. Оглянулась — никого вокруг не было, нажала на кнопку аудиосистемы, которая стояла тут же, на скамейке, и по полянке полились раскаты бодрой роковой баллады.

— Вот так веселее, да? — сказала она, тяжело поднимаясь и придерживая живот рукой. И, запрокинув голову, раскинув руки, закружилась меж костров в такт музыке.

Незадолго до этого из глади пруда перед дворцом Рудлогов вынырнул невидимый ветер — и сейчас он сверху глядел на жену, нагой танцующую в свете огня, и думал о том, что ничего прекраснее не видел в жизни, и о том, как он любит в ней ее свободу. Он смотрел на то, как меж деревьев рыщут духи, похожие на мечущиеся фонарики, вплотную подбираясь к старому кладбищу Рудлогов, и пытался понять, что тут происходит. Затем взгляд его зацепился за кого-то, легко идущего по парку к Марине в окружении радостных огнептиц — и ветер, неслышно чертыхнувшись, поспешно зажмурился и понесся обратно к пруду.

Не дай боги огнедухи его почуют и сдадут — вряд ли Нории понравится, что брат по отцу разглядывал прелести его Ангелины. Да и сама старшая Рудлог может врезать по-взрослому. А если тут появится еще и Василина, то Байдек точно снова придет бить морду, и не посмотрит, что король. Так что убедился, что с Мариной все в порядке, и ладно.

Королева Василина, которая и организовала все это безобразие, сейчас лежала на земле неподалеку от поляны с костром, скрытая живой изгородью, и с наслаждением гладила мягкую траву. Давно, давно не ступала она босиком на землю, а уж обнаженной лежать на траве приходилось ей только после переворота, в имении Байдек, когда Мариан крал ее, обернувшись медведем. И ей радостно было вспоминать все, что случилось тогда. И следить за пролетающими мимо веселыми огнедухами тоже.

Мариан остался во дворце с детьми, но прежде позаботился о том, чтобы их с сестрами ни единая живая душа не увидела: в семейную часть парка сегодня не пускали ни слуг, ни охрану.

Василина за два дня до праздника первопредка вспомнила об обетах, которые давала духам, прикрепляя их своей кровью к камням. И пусть год договора еще не прошел, и пусть большая часть камней все еще оставалась у боевых магов, добивающих врага на Юге Рудлога и зачищающих в составе сводной армии Блакорию, но держать слово нужно было.

И поэтому она расспросила Ясницу о том, как проводились огненные игры в старые времена, а затем разослала письма Марине, Ангелине и Полине, приглашая их почтить праотца и исполнить обеты перед огнедухами. Сестры согласились тут же, как и Алина. Каролине старшая сестра тоже написала об играх, сожалея, что два месяца с вручения младшей медальона с прикрепленным равновесником еще не прошли, а снова просить о помощи императора Цэй Ши, как просили на церемонию возвращения Полины, уже чрезмерно.

Каро ответила, что все понимает… и неожиданно вечером появилась во дворце Рудлог.

— Я же тоже дочь Красного Воина, — ответила она загадочно на вопрос, как же она смогла выбраться раньше срока. — У меня нашлось, чем заплатить. Это не получится проворачивать часто, но пару раз в год я смогу выбираться вне срока.

У младшенькой появились свои секреты — но Василина была этому рада как любому признаку взросления. И ее появлению она тоже очень обрадовалась — все же испытывала королева чувство вины, что Каролинка вынужденно отрезана от семьи и на пять лет заперта в чужой стране, в чужом дворце.

Мальчишек и Мартинку пока на игры решили не брать — сон важнее. Подрастут — поучаствуют наравне со старшими.

Василина пошевелилась, прикрыв глаза. Дни чествования отца были нелегкими, и сейчас она почти дремала, вдыхая теплый запах сочной зелени и дымка и вспоминая все то, что успела сделать.

Прежде всего прошло построение ее личной гвардии и присвоение новых званий. И на этот раз она очень постаралась убедить Мариана.

— Меня уже твои заместители замучили прошениями, — сказала она ему утром после коронации Инландера, когда они собирались к завтраку, — говорят, что неправильно, что майоры подчиняются капитану и просят тебе дать сразу полковника.

— Мне еще пять лет выслуги до подполковника, — покачал он головой, уже принявший душ после утренней зарядки с гвардейцами и взявший свежую рубашку. — Не хочу благодаря титулу сокращать срок выслуги или шагать через звания, василек.

В этом был весь Мариан — принципиальный, честный Мариан. Он накидывал рубашку на широкие, поросшие темными волосами плечи, а она любовалась им — так он был по-мужски основателен и хорош.

— Закон предполагает возможность присвоения внеочередного звания, — напомнила она ему. Подошла, взялась за воротник, чтобы застегнуть верхнюю пуговицу, и он улыбнулся, глядя на ее пальцы. — В твоем случае — за организацию обороны дворца.

Он посмотрел на нее и просто попросил:

— Не нужно.

И Василина вздохнула. Она понимала его — и любила его именно таким.

— Я собираюсь наградить твоих гвардейцев, — она мягко обвила его шею руками, погладила влажноватые волосы. — Будет очень странно, если я дам внеочередные звания всем, кроме тебя. Тебя любят и уважают, Мариан, а если я тебя обделю, то за тебя на меня обидятся, — и она прижалась всем телом и добавила, как самый искусный политик: — А разве не твоя задача поддерживать лояльность гвардии к королеве, Мариан?

Он усмехнулся, глядя ей в глаза. И губы его произнесли:

— Ты стала очень хитроумной, моя королева, не так ли?

— Как же еще заставить своего сурового мужа принять то, что он заслуживает? — вздохнула она кротко. — Остается хитрить. Майора ты и так получишь по выслуге лет, Мариан. Так что, подполковник? Или сразу полковник?

— Остановимся на подполковнике, — проворчал он. Но глаза его смеялись.

Подполковничьи погоны он получил от Василины последним из награжденных. И когда он развернулся к полку, над плацем покатилось ревущее «Ураааа!».

Василина едва не прослезилась. Мариана действительно любили и уважали, она знала, что он по-отечески относится к новобранцам, справедлив, но не делает поблажек. Среди гвардейцев уже чуть ли не десятая часть носила короткую бороду, как у Байдека — Уставом это было не запрещено, но в Центре у военных было принято чисто бриться.

Сегодняшним же вечером, когда все сестры собрались во дворце Рудлог, Василина взяла детей и Мариана и сделала то, что давно собиралась. Они спустились в усыпальницу к Красному и с плоскими свечами в руках трижды обошли зал. Сопровождал их гордый Ясница, вышагивая, высоко поднимая лапы, как парадный конь.

В дневниках своих предков Василина нашла описание того, что за витязи были изображены на сужающихся полукругами стенах усыпальницы и шаг за шагом рассказывала о них — сподвижниках первого Рудлога, воплощения Воина, лежавшего сейчас на обелиске над лавовым озером, которые и сейчас, тысячи лет спустя охраняли своего командира и князя. И голос ее возносился под круглым сводом.

Василина ощущала ласковый взгляд отца и понимала, что все делает правильно. Затем они прочитали молитву, встав на колени перед обелиском — и королева вспорола себе руку, пролила кровь в лаву и позвала:

— Великий Пламень, великий Рудый, я пришла к тебе и привела своих детей, своего мужа и своих сестер. Позволь нам поприветствовать тебя, мой старший брат.

Лава под обелиском встала горбом, и засветились на ней два глаза и огненные перья — словно верхняя часть головы большой птицы приподнялась над поверхностью.

«Ты держишь свое слово, и это хорошо, маленькая сестра, — прозвучало у всех в голове. — Покажи же мне того, кто будет кормить меня после тебя».

Василь шагнул вперед, поклонился.

— Для меня честь познакомиться с тобой, Великий! — звонко и радостно выкрикнул он, и земля затряслась, а Мариан, держащий на руках тянущую к духу руки Мартинку, насторожился, собрался, готовый уходить и уводить всех. И только через несколько секунд стало понятно, что это смеется великий дух.

Из лавовой полыньи показалось огромное щупальце, подползло к принцу, погладило его по спине.

«Дай попробовать твоей крови, дитя», — снова раздался у всех в ушах утробный голос.

Василь оглянулся на отца — и тот снял с пояса форменный нож. И наследник, закусив губу, полоснул себя по ладони.

Щупальце слизнуло кровь — и рана закрылась, оставив красный шрам.

«Сильный, — удовлетворенно проворчало пламя. — И я буду сильный».

Представился и Андрюшка, и тоже, закусив губу, кольнул себе палец и, всхлипывая, дал щупальцу слизнуть каплю крови. А Мартинке Василина срезала прядку волос и тоже отдала духу.

Подходили к нему сестры одна за другой, кланялись.

«Как же ты сильна, — ласково урчал он Ангелине, — но знаю я, что огонь твой предназначен греть другую землю. Так тому и быть».

Ангелина слушала с достоинством, и Василине страшно было увидеть в ее глазах осознание и печаль, но, когда сестра развернулась, лицо ее было безмятежно. Ани всегда умела скрывать свои чувства.

«Сколько буйства, — ревел он, и жмурил белые очи, пробуя кровь Марины, — вот где наследие неистовости проявилось, вот где».

«Младшая кровь, сильная воля, — благосклонно говорил он Полине, — чую, что проросла в тебе кровь Хозяина Лесов, и половиной души ты уже чужая, но и половины твоей хватит для дерзости».

— Я должна предупредить, что наполовину темная, — тихо сказала Алина, когда пришла ее очередь. — Но я счастлива, так счастлива увидеть тебя, великий. Как жаль, что я не могу увидеть тебя целиком.

«Я чую в тебе темную кровь, — согласился великий дух озадаченно. — Но раз в тебе она с красной не враждует, то и мне навредить не должна, а я тебя запомню».

Алина тоже порезала себе ладонь. И пока щупальце аккуратно и даже опасливо облизывало ее, спросила:

— Может, ты знаешь, великий, как вытащить из стихии человека, если он растворился в ней и не помнит себя?

Щупальце скользнуло обратно. Зал слегка завибрировал.

«Такое могло случиться с твоей старшей сестрой, когда она приходила ко мне в толщу туринского огня, — проговорил великий дух. — И я не смог бы ее вернуть. Но вспомни, как вы, красные, призываете моих младших братьев и сестер, стихию от стихии вашей, огнедухов. Из чистой стихии может соткаться существо, обладающее разумом. Думаю, что и если бы твою сестру звал кто-то, кто ее любит, и кого любит она, она смогла бы осознать себя и вернуться».

— Только вот это не работает, — горько прошептала Алина. Но духу поклонилась со всем почтением.

«Слабенькая, — гудел он, пробуя кровь Каролины, и та слегка обиженно поджимала губы, — младшенькая. Но вижу дар, который усилен кровью нашего отца. Дар, который делает тебя величайшей ценностью для людей. Не забывай, младшая Рудлог, что ты больше, чем твоя ценность».

И младшая Рудлог задумчиво кивнула и даже улыбнулась в ответ.

Прощались с Пламенем, вылив в лавовое озеро флаконы с розовым маслом — и резкий запах роз смешивался с запахом окалины, а по стенам поползли вверх огненные цветы, сомкнувшись над их головами.

Так у семьи Рудлог появилась еще одна традиция.

Василина уже дремала под прикрытием изгороди и не видела, как над ней зависли сразу два огнедуха, радостно что-то насвистывая птичьими глотками. Тут же рядом образовался Ясница в обличье гепарда и лапой смахнул их в сторону.

— Пу-у-сть поспи-и-ит еще немного, — протянул он и деловито уселся рядом охранять. — Умаяла-а-ась совсем. Остальных найдете и ее разбу-у-удим.

Ангелина, которую нашли быстрее всех, шла по парку, с мягкой, столь несвойственной ей улыбкой, на ходу почесывая крылышки то одного, то другого огнедуха. Самый внимательный, тот, что нашел ее, спрятавшуюся в корнях старого дерева, гордо нес в клюве крошечный флакончик с маслом шиповника. Нырнет в огонь, заглотит — станет сильнее.

Все сестры в игры вступили нагими — как сказал Ясница, чтобы расшалившиеся духи не спалили одежду, — и лишь на шее висело «ожерелье» из крошечных флаконов с маслом и мешочек с драгоценностями — награда духам. Можно было, конечно, и учесть то, сколько веков прошло, и в спортивном белье поиграть, но кого было стесняться тут, среди сестер?

Все, кроме Марины, которой нельзя было бегать и ползать по земле, были измазаны донельзя. Уже прошли и жмурки, где дочери дома Рудлог с завязанными глазами ловили огнедухов, застывших в воздухе по команде «стой», а потом огнедухи ловили своих сестер по отцу, уже покружились в хороводе под старые рудложские песни, сначала поднимая руки, через которые вылетали пламенные пташки, а потом резко опуская «ограду». Кто не успел вылететь, выпрыгнуть или выбежать, выбывали из игры, а последняя десятка получала напитанные кровью камни. Были и догонялки, в которых выиграла длинноногая хохочущая Поля, и огнедухи притащили ей кольцо, позволяющее телепортироваться на небольшие расстояния. Поиграли и в морские фигуры, когда по очереди изображали что-то тайное, а вторая сторона угадывала — со стороны огнедухов озвучивал их творения Ясница, страшно гордый ролью распорядителя. Фигуры, созданные огнедухами, были прекрасны — десятки огонечков показывали то спящую собаку, то корону Рудлогов, то фигуру Красного Воина, от которой захватывало дух.

Ани странно и некомфортно было участвовать в таком баловстве, но сейчас, после нескольких игр, после догонялок сначала в человеческом, а потом в птичьем виде, которые разбудили в них всех хищниц, после прыжков через костер, когда огонь словно поднимал тело в воздух и оно становилось легким-легким, ей до сих пор было легко. И настроение было как в полете с Нории во время цветения эльвиэля — да, ей была несвойственна игривость, но иногда и она может побыть игривой. И даже забыть обо всех тех делах, которые ждут ее в Песках.

— Пойдем танцевать! — крикнула ей Марина, невозможно умилительная с этим своим огромным животом. Ани, погруженная в дела страны и заботу о детях, взятых на воспитание ею и Нории, иногда думала о том, каково это будет — выносить свое дитя. Но ей хотелось носить его в покое, наслаждаясь этим, а какой покой ждал Пески ближайшие годы?

Получится ли, она старалась не думать — Нории раз сказал ей, что она здорова, а остальное не в ее власти. В отличие от благополучия страны.

Ани усилием воли выбросила из головы мысли о делах.

— Пойдем! — звала Марина. Даже издалека она казалась чуть пьяной, и Ангелина вдруг поняла, что и она сама опьянена этой дикой огненной ночью. Старшая Рудлог покачала головой, взяла со столика кувшин с водой, налила себе стакан, принялась пить, прислонившись спиной к дереву. Кора царапала ей спину, ночь смотрела тысячами звезд, стучало сердце от пляски огненной стихии, разлитой вокруг, кружилась обнаженная Марина — словно сама богиня-мать перед стихией своего божественного любовника.

Вспомнилась Ангелине ее брачная ночь и то, как скрывалась она от мужа в парке — и она усмехнулась. Не будет сегодня Нории под утро спать — не даст она ему, разгоряченная, спокойного сна.

Полина пряталась на кладбище, забравшись за статую какой-то тетушки и вжавшись в углубление в стене. Труднее всего было не хихикать — она искренне веселилась и получала наслаждение.

Мимо нее пролетела парочка духов, и Поля, выскользнув из-за статуи, пригнувшись, прокралась мимо памятника далекому двоюродному деду и спряталась уже за колонной — там, где огненные пташки только что проверили.

Подаренное духами кольцо грело палец, и она уже представляла, как удивит как-нибудь Демьяна, перенесясь прямо к нему в кабинет.

Она знала, что к нему несколько раз за последний месяц приходил барон фон Съедентент, и ей жутко любопытно было, зачем. Не так, чтобы она думала об этом все время — послевоенных дел и ей, и Демьяну хватало с головой, а она еще готовилась к поступлению в военный институт и курировала женские отряды. Супружеская жизнь их словно вошла в устойчивую колею — они засыпали и просыпались вместе, минимум раз в неделю ужинали в часовне Хозяина Лесов, перед сном целовались досладка, вместе принимали душ и ванну. Демьян приучал ее к своим рукам и своему телу рядом, и ей тоже нравилось ласкать его. Но внутренний барьер не пал, и пусть она уже научилась преодолевать первый, второй, третий укол панического страха, и ждать ласк мужа, и жаждать их, но страх накатывал все усиливающимися волнами, и она в конце концов все равно жмурилась и отстранялась.

Поле было скучно сидеть на одном месте, и она, пригибаясь, поспешила к следующей гробнице — когда ее внимание привлекло какое-то шевеление, и она увидела, что на раскидистой иве, скрывшись в густой листве, в месте, где толстый ствол раздваивается, прячется Алина.

Поля помахала ей, и сестра улыбнулась. И тут же тревожно показала знаком — обернись.

Пол оглянулась, увидела двух радостно несущихся к ней пташек, взвизгнула неприлично и смешливо на все кладбище и побежала меж могил, уводя огнедухов — и тех, кто обнаружили ее, и всех, кто присоединился, к выходу от Алины. Когда еще удастся так поноситься?

Алина проводила взглядом петляющую как заяц Полю, которая ухитрялась уклоняться от уже полутора десятков огнедухов, то кувырком катясь по земле, то перепрыгивая через них, и завистливо вздохнула. Она-то сама была еще слабой, несмотря на занятия с Четери, усиленное питание и постоянные прогулки. И на дерево смогла забраться только благодаря крыльям.

Дерево пахло влажной зеленью, и она прикрыла глаза, проваливаясь в недавнее прошлое — когда она так же пряталась в ветвях папоротников другого мира, и ее передернуло. И тут же сердце согрелось теплом — потому что там, в ее воспоминаниях, рядом был ее профессор.

Раздался шорох, потянуло холодком — она открыла глаза, и по небу словно скользнула темная тень. Алина с бьющимся сердцем всмотрелась туда — но раздалось горловое, низкое «ррак-ррак-ррак». Карканье ворона.

Она сердито засопела и мысленно пожелала дурной птице куда-нибудь деться.

Во́роны иногда прилетали к дому Макса, ходили, деловые, по лужайке, курлыкали, шипели и щелкали в ветвях дубов, то ли ухаживая за парой, то ли уже гнездуясь. Поначалу она мечтала, что это знак, что это Макс так наблюдает за ней — но дни шли за днями, а вороны жили своей птичьей жизнью. Лишь изредка на открытые от жары окна спальни приземлялся один или другой ворон (или ворониха, Алина пыталась отличать их по размеру) и поглядывал на читающую принцессу круглым блестящим глазом.

Она разговаривала с ними, она выносила им нарезанного мяса, она даже пыталась одного погладить — тот, видимо, чувствовал родственную стихию и потерпел несколько секунд, прежде чем улететь в дубы. Но надежда на то, что это может быть Макс, обернувшийся в родовую форму, тухла, когда она видела, как деловито большой ворон покусывает перья своей самки.

И только то, что дубы не пожрали неожиданных гостей, выбравших эту рощу для гнездования, заставляло ее надеяться, что это что-то значит. И она очень рассчитывала, что это не Черный Жрец прислал их гнездиться и попутно приглядывать за ней.

Но подозревала, что это так.

«Лучше бы он за Четери приглядывал», — думала она грустно.

«Ррак-ррук-ррук» — закаркал ворон снова, и Алина вздрогнула. Она не проверяла еще, может ли обернуться в родовую форму Черного Жреца, но сейчас ей очень захотелось это сделать, догнать наглую птицу и узнать, если получится, зачем они рядом с ней ошиваются. Интересно, а в этой форме она будет понимать вороний язык?

И дальше мысли пятой Рудлог пошли по привычному исследовательскому сценарию.

Каролина сидела в кустах, когда мимо нее со смехом и взвизгами пронеслась голая Поля, а за ней — уже штук тридцать гудящих огнептиц. Младшей Рудлог стало так смешно, что она зажала руками рот, давясь смехом, а на глазах выступили слезы.

Она была так рада оказаться здесь, среди родных, хотя бы на одни сутки. Каро, конечно, плакала первое время после того, как ее оставили в Йеллоувине. Затем словно щелкнуло у нее в голове — она увидела, как переживает отец, и ей вдруг стало его жальче, чем себя. Она-то сюда попала из-за дара, а он мог ведь с ней и не ехать, просто навещать, как остальные, но он свою жизнь отложил ради нее.

Не так складно это сложилось в ее голове, конечно, больше на уровне ощущений, чем формулировок. Как будто она на шажок повзрослела и вдруг поняла, что не только ее эмоции имеют значение, и что самозабвенно предаваться страданию не всегда интересно, когда вокруг столько интересного.

Она жаловалась и Марье Васильевне Сениной, приставленной к ней то ли компаньонкой, то ли наставницей, и та, невозможно шикарная даже в своем ужасно старом возрасте, сказала ей:

— Ваше высочество, если вы ничего не можете изменить, то зачем тратить на это силы? Возьмите от ситуации, в которой вы оказались, все, что можете.

Каролина общалась с тетушкой Юнлинь, сестрой нынешнего императора, вынужденной всю жизнь прожить в Императорском городе — и думала, что у нее самой хотя бы срок ограничен шестью годами, из которых часть уже прошла.

А еще младшая Рудлог жадно слушала сестер, когда они встречались все вместе или по отдельности, и даже в ее сознании, переживающем пубертат с его радикальностью и перепадами настроения, с противопоставлением себя всему миру, с обидой на то, что ее бросили здесь, появилось понимание того, что они все ужасно заняты. И да, не обязаны день и ночь думать о ней, Каролине.

И она научилась изображать живость и радость на встречах, говорить, что все хорошо, что уже привыкла, хотя иногда, когда они уходили, рыдать хотелось от несправедливости. И не делала она этого, только чтобы не расстроить папу. Каро ощущала, что меняется — раньше все ее чувства были на поверхности, а теперь она училась их скрывать и испытывала странное торжество, что получалось. Не всегда, но получалось.

Вот и когда она получила письмо от Василины, то написала ей, что все хорошо и все понимает, хотя до слез хотелось поиграть с сестрами, посмотреть на то, что будет происходить, запомнить, переработать и нарисовать. Каролина даже понимала, что наверняка увидит это во сне… но все же есть разница между грезой и реальностью. Хотя иногда, когда видения захлестывали ее с головой, эта грань стиралась так, что ее это даже пугало.

В ночь после получения письма младшая Рудлог закрыла глаза с желанием увидеть Вей Ши. Разница в часовых поясах делала их встречи редкими — она начала почему-то стесняться приходить к нему, хотя раньше даже мысли такой не было. А он сам всего пару раз заглядывал к ней и сухо, словно с неохотой, словно по обязанности спрашивал, что у нее происходит, как она учится, чего нового открыла в Императорском городе, и учил разным ментальным штучкам — это приносило Каро больше всего радости.

Но в этот раз удалось увидеть его почти под утро. Он, обнаженный по пояс, почему-то очень молодой, едва ли не в возрасте Каро, медленно ехал по степи на замечательной коротконогой лошадке с длинной-длинной гривой и хвостом. Волосы его были распущены, а на голове — надет венок из степных трав.

Каролина застыла, увидев его, и пообещала себе, что обязательно-обязательно его нарисует таким.

И он увидел ее, непонимающе моргнул, нахмурился и соскочил с лошади.

— Разве я не говорил тебе, что в чужие личные сны неприлично приходить? — спросил он, подхватывая ее под локоть. Сзади ему кричала какая-то женщина: «Тигренок, возвращайся, обедать будем», — но он несколько раз шагнул вперед, в их с Каролиной ментальную лакуну с лесочком на берегу ручья, и сам изменился, став взрослым и суровым. В ухе его выросла ее серьга.

Каролина засмеялась и сняла у него с волос венок, из которого торчали былинки, желтые и белые цветы, и даже божья коровка ползала по листику. Пах он как настоящий.

— Говорил, — признала она, — но ты ведь тоже подсматриваешь мои личные сны, когда думаешь, что я не вижу.

Он, кажется, даже слегка смутился.

— Всего раз или два было, — ответил он.

— Да и я не специально, — она водрузила венок на голову себе. Села на пенек. — Я по делу, Вей Ши. Понимаешь, мои сестры завтра устраивают чествование нашего первопредка, и было бы здорово, если бы ты смог меня отпустить туда…

Он покачал головой.

— Меня нет рядом с тобой, чтобы дать духу своей крови, а в Йеллоувинь я ради этого переноситься не буду.

— Ну что тебе стоит? — она надула губы и умилительно посмотрела на него, но он покачал головой. — Слушай, я знаю, что делать! Ты же иногда встречаешься с Матвеем, это друг моей сестры и очень сильный маг, я видела. Ты мог бы попросить его! Туда и обратно быстренько!

Принц тяжело вздохнул, глядя на нее как на маленькую. Каролина улыбнулась, преданно глядя ему в глаза.

— Здесь все еще идет война, — четко проговорил он, сложив руки за спину и не отводя взгляд, и она почувствовала себя глупенькой, хотя тон его был ровным. — Нас в любой момент могут бросить в бой. Вечерами, когда есть возможность, мы занимаемся, хотя иногда столкновения идут по несколько дней и даже поспать не удается. Я не могу тратить время и силы мага на твой каприз, Кайя.

Она шмыгнула носом и отвернулась.

— Но, — в голосе его послышалось колебание, и она так удивилась, что снова уставилась на него, — в твоей крови тоже есть сила. Красные — усилители. Попробуй капнуть в медальон своей кровью. Только каплю, не больше. И часто нельзя — огненная стихия — беспокойная, равновесник просто погибнет, если ты его перекормишь. Используй этот способ только в экстренных случаях.

Каролина вскочила с пенька и бросилась обниматься.

— Ты такой хороший, Вей Ши, такой хороший! Спасибо, спасибо!

— Может не получиться, — предупредил он.

— Спасибо! — крикнула она, уже заставляя себя проснуться.

Слава богам, все получилось — она предупредила отца о том, что собирается сделать, и прямо с утра капнула своей кровью в медальон. Он засветился фиолетовым, нагрелся — и из него дымкой вынырнула большая, с саму Каролину, фиолетовая прозрачная птаха. Отец ахнул и замер, любуясь. И, кажется, взял со стола блокнот для набросков. Очень похожи они в этом были с дочерью.

— Тебе понравилась моя кровь? — спросила Каро птицу дрожащим голосом.

Птица качнулась, изящно кланяясь в воздухе и поводя крыльями. Три перышка-хохолка на ее голове качались.

— Ты сможешь меня выпустить за пределы Императорского Города еще на трое суток? Так, чтобы у меня не случился приступ? — попросила Каро.

Птица покачала головой.

«Нет», — раздался в ушах ее музыкальный выдох, и непонятно, вслух это звучало или в голове.

— На двое? — уточнила Каролинка.

«Нет, дитя», — пропела птица как колокольчики.

— На одни сутки? — умоляюще спросила она.

Птица думала долго, глядя на нее сияющими золотыми глазами.

«Сил мне хватит, дитя, но тебе вредно это. Потом сутки будешь спать и потребуется неделя медитации».

— Ну и пусть! — радостно крикнула Каролина. — Ну и пусть! Я готова!

«Тогда зови меня, когда решишь выходить, — прозвенела птица. — И помни — чем чаще будешь просить о внеурочных выходах, тем тяжелее будет восстанавливаться».

— Спасибо тебе, — прошептала Каро, и птица, снисходительно посмотрев на нее, нырнула в медальон. — Эй, я же не спросила, как тебя зовут!

Но медальон молчал, и Каролина решила, что обязательно узнает об этом позже.

И вот теперь она пряталась от огнедухов, наблюдала, как гоняются они за Полей, смеялась беззвучно, затем уже во весь голос, потому что нельзя было никак сдержаться, и была совершенно счастлива. И когда на ее смех все-таки прилетела огненная пташка, Каролина отдала ей флакончик с маслом и побежала к полянке.

Последней нашли, как ни странно, Алину. Точнее, сестра сама пришла, когда ее устали искать. Уже даже заспанная Василина начала беспокоиться.

— Я просто несколько месяцев выживала только благодаря тому, что научилась прятаться, — объяснила Алина, и на сестер вдруг пахнуло холодом и безнадегой, которые, впрочем, быстро сгорели в пламени ритуального костра. И ее обняли одна за другой все, да так и застыли рядом, глядя на пламя костра.

Василина разлила всем — даже Марине, даже Каро — красного вина в золотые чаши — и они, отпив по три глотка, выплеснули его в костер. Поклонились, попрощались с огнедухами, попросили каждая что-то свое у отца — и, накинув одежду, побрели во дворец, чувствуя тепло, что укутывало их, и благодать, разливающуюся в душе. И с духами поиграли, и отцу угодили.