Глава 2

Двадцать второе июня, Иоаннесбург, Алина

С утра во дворец Рудлог телепортом пришли мужья старших сестер Алины, чтобы присутствовать с женами на службе в честь их первопредка и тем самым уважить его.

За завтраком, в котором семья собралась расширенным составом, было оживленно. Вовсю щебетала Каролина, теснясь к Ани, и та ласково и будто незаметно поглаживала ее по спине, смеялась Пол, улыбался, глядя на жену, Демьян Бермонт и что-то экономическое обсуждал с Василиной, Нории и Лукасом. Марина то перешучивалась с сестрами, то впадала в полусонное состояние… и только Мариан внимательно поглядывал на Алину, да отец сел рядом с ней и расспрашивал о книгах, которые она прочитала.

Сестры были сонными — поспать сегодня удалось всего часов шесть, и мужья взирали на них кто с любопытством, кто с пониманием, кто с иронией. Довольный Ясница дрых в камине, урча, из открытых окон пахло травой и свежестью.

Наелась Алина быстро, и с удовольствием смотрела вокруг, отвечала на реплики, даже, кажется, улыбалась. Но довольно быстро устала.

— П-прошу прощения, мне нужно прогуляться, — проговорила она, поднимаясь. За столом воцарилась тишина, и на принцессе скрестилось десять внимательных взглядов. — После еды врач прописал двигаться, — объяснила она почти виновато. — К службе я буду вовремя.

Ей тяжело было и такое внимание, и понимание.

— Я с тобой, — отец положил салфетку на стол.

— Нет, — она улыбнулась с неловкостью, — я одна, пап. Общайся, когда ты еще выберешься.

И она, поцеловав его в щеку, направилась к выходу.

— Намерение, подкрепленное настойчивым действием, ведет к победе, — бормотала пятая принцесса дома Рудлог, леди Тротт и, увы, императрица империи Нахтанга, упорно шагая по дорожкам дворцового парка, над которыми только ночью летала голышом. — Намерение, подкрепленное…

Больше полутора месяцев прошло с окончания войны. С момента, когда Макс вынес ее на руках из Лортаха. Ушла острота боли, сменившись хроническим потягиванием в сердце. Приступы отчаяния и слез стали реже.

Алина Рудлог кропотливо и методично, следуя своему же плану, вычеркивая выполненные задачи, шла к своей цели. К двум целям. Восстановить здоровье. Подготовить возвращение Макса.

И поэтому сменялись в ее записной книжечке задачи «пройти пять тысяч шагов» на «пройти шесть», «встретиться с Тайкахе» на «дождаться аудиенции у Цэй Ши», добавлялись «увеличить тренировку с Четом до часа», «поднимать гантели по полкило десять раз» и так далее.

Одно выбивалось из ее разумной последовательности — то, с каким упорством она раз за разом поднималась в небо и падала вниз в надежде, что Макс ее увидит и подхватит. Иногда ей все же удавалось себя останавливать, но проходил вечер, два, три, и она снова устремлялась в небо над его и ее теперь домом. Чувствовала себя при этом отчаянно и глупо, однако делала.

Но Макс ее не подхватывал. Лишь во́роны каркали недоуменно и заполошно, да дубы настороженно шевелились.

Она исправно принимала с утра ложку меда с каплей золотистой эссенции от шамана Тайкахе, пахнущей цветами и облепихой, и чувствовала, как становится горячо в венах, а сознание проясняется, а вечером капала на мед темный, болотный кисель, пахнущий травой и углем, и ее до кончиков крыльев пробирало морозом. Она ходила на все процедуры, въедливо до занудности пила бульоны и ела белок, чтобы восстановить мышцы, она аккуратно тянулась с утра в разные стороны так, как показал ей Четери, так, чтобы усилить эффект его занятий. И, конечно же, каждый вечер в пять часов она уходила из Рудлога к Мастеру и старшему другу. Только сегодня она не пойдет, потому что сегодня и в Песках чествуют Воина, и не до нее Четери будет.

Если поначалу принцесса ходила в Город-на-реке, чтобы позаниматься, то сейчас ходила, чтобы не бросать Четери без движения. Она уже давно выучила все, что он показывал, и пусть он и давал новое, и усиливал нагрузку, но Алина давно могла делать эта сама на полянке у дома.

Однако они как два калеки поддерживали друг друга — дракон делал это, чтобы помочь ей, а принцесса — чтобы у него был этот мостик к возвращению к оружию. Окрепнет она — и попросит его учить ее бою с клинками. Ей Четери не откажет, Алина это знала точно, а она будет стараться ради него.

Что чувствовал Чет сейчас? Внешне он казался спокойным и смирившимся, и будто бы даже иногда шутил, и Светлана перестала поглядывать на него так, словно вот-вот расплачется. Выглядело так, что она тоже успокоилась. Но иногда казалось Алине, что ловит она у Четери то сжавшиеся зубы, то тяжелую задумчивость — и понимала она, что пусть занят он, пусть город его стремительно меняется из-за межмирового портала, и каждый день приходится Владыке работать на благо Тафии, но не нашел он еще свои смыслы. И покоя не нашел.

И все, что могла принцесса — отвлекать его собой.

Четери, конечно же, все понимал, что и зачем она делает, но не отказывал. И ей иногда хотелось обнять его крепко-крепко и посидеть так как со старшим другом, с которым столько пережито вместе.

Случилась у нее и радость. Когда пришла она в начале июня к Четери и увидела Медейру, неши-хранительницу из деревни тимавеш на Лортахе.

Так обрадовалась и удивилась этому Алина, что и улыбалась, и смеялась, расспрашивая девушку, как же и зачем она сюда пришла. А Медейра все трогала длинные косы принцессы и удивлялась, как же так они отросли. Потом Медейра смотрела на Алинино занятие с Четом и заявила:

— Я тоже буду приходить сюда из го-ро-да, ергах. Заниматься с тобой.

— Приходить? — удивилась принцесса. — Разве ты не во дворце будешь жить?

— Нет, — помотала головой неши, и ее косы разлетелись по плечам. Жесты ее были резковатее, чем привычно было людям Туры. — Мы думали, что здесь будет легко, но ваш мир слишком сложен и непонятен. Нам нужно научиться жить здесь самим, Алина. Четери даст нам дом, и мы будем жить как ваши люди здесь. И учить язык, чтобы идти дальше по вашему миру изучать его.

— Тогда тебе нужно учить рудложский, — задумчиво сказала Алина. — Это у нас язык, на котором многие в разных странах говорят… у нас много стран, как ваша империя, только меньше, и в каждом говорят на своем языке. А рудложский учат в школах по всему миру.

— Я нашел человека, который будет учить их, — сообщил Четери, который отдыхал после занятия с принцессой тут же, сидя на траве и покачивая на большой ладони голенького Марка. Тот кряхтел, прижавшись щекой к пальцам, а животиком — к запястью отца, и казался очень довольным. Он поправился, стал почти пухленьким, и на голове его пробивался красноватый пух.

Медейра смотрела на это спокойно, будто у тимавеш было нормой для мужчин так заботиться о детях, а Алина — с невозможным умилением.

— В школах? — переспросила Медейра. И принцесса, отвлекшись от Марка, объяснила и что такое школа, и много-много еще чего объяснила. Четери слушал их разговор с едва заметной улыбкой и сам что-то объяснял иногда.

Вечером этого же дня, уже лежа в кровати, Алина представила как Макс так же на руках держит их ребенка, обязательно рыжего и с такими же, как у него, серовато-голубыми глазами и рыжими ресничками. Может, даже улыбается ему?

И она жалко улыбнулась в подушку, жмуря глаза. О детях ей пока не думалось, никаких материнских инстинктов не шевелилось, относилась она к маленьким с осторожностью и сдержанным любопытством, но ей очень, очень хотелось бы знать, каким отцом был бы ее Макс.

— Хорошим, — проворчала она в подушку и разулыбалась еще сильнее, хотя ресницы уже намокали от подступивших слез. — Сколько он с тобой возился, как учил, как заботился… ночью укрывал, чтобы не замерзла. Он будет ответственным и заботливым. И, — она вздохнула, но признала, — строгим, да.

Принцесса потерлась мокрыми глазами о подушку и перевернулась на спину. И, глядя в темноту, в которой то и дело словно мелькали тусклые цветные то ли пятна, то ли потоки, пообещала вслух:

— Я тебе детей рожу. Потом. Когда доучусь и… поработаю? Только вернись ко мне, Макс!

С тех пор Алина каждый день встречалась с Медейрой. Общаться с остальным миром неши могла пока только через Четери и трех мастеров-драконов, которые по очереди учили ее и ее соплеменников основам языка, сопровождали их и составляли рудложско-лорташский словарь. Потом Алина сообразила поговорить с Тандаджи и оказалось, что рудложское Зеленое крыло давным-давно составило такой разговорник с помощью пленных иномирян. Так что здесь дело пошло побыстрее.

Медейра каждый раз рассказывала о своих удивительных открытиях, используя язык тимавеш и мешая его со словами из языка Песков и рудложского.

— У вас совсем нет деревьев, с которых можно взять нити, но много тех, на которых растут съедобные плоды! Мне сегодня сосед показал!

— Я узнала, что такое деньги! Четери дал нам денег, которые меняешь на еду и одежду, но я не понимаю, почему не вырастить себе еду и не сделать одежду самой. Чем вы занимаетесь, что вам нужно по-ку-пать их?

— Соседи нам помогают, как могут, очень добрые тут люди. Но очень любят поговорить, прямо как мы, тимавеш, хотя я их и не понимаю, — смеялась неши.

— Оказывается, деньги просто так никто никому не раздает. Их надо за-ра-бо-тать и на них купить то, что тебе надо. Я ничего не понимаю, вы делаете работу за деньги, чтобы не делать одежду и еду, которые вам на самом деле нужны?

— Просто в мире есть много нужного, кроме одежды и еды, — старалась серьезно объяснять Алина, — а деньги — это общее средство обмена. Может, тебе нужна обувь, а у тебя есть три тыквы. Но тому, кто шьет обувь, не нужны тыквы. Тыквы нужны тому, кто шьет одежду, но обувнику и одежда не нужна. И чтобы не бегать менять, придумали деньги.

Медейра качала головой. Писать она умела на языке тимавеш, считала как-то особо, но складывать и вычитать, делить и умножать умела, но в целом, конечно, ей и ее спутникам нужно было образование. Хотя бы базовое.

— Да, — сказала неши наконец, — чем больше я тут живу, тем больше понимаю, как долго мне придется все узнавать. Я и мои соплеменники останемся в этом городе на столько декад, на сколько нужно, чтобы выучиться тому, что у вас знают дети. И чтобы читать ваши книги. Четери сказал, там много мудрости и можно многое узнать, даже не путешествуя.

— Все так, — согласилась Алина, улыбаясь.

Восторженная, иногда изумленная, очень наивная и при этом быстро схватывающая правила чужого мира Медейра казалась ей удивительно похожей на себя. И Алина даже слегка завидовала ей — представляя себя на ее месте и то, сколько ей предстоит узнать. И поэтому она пообещала себе заглядывать к Медейре, Меде, как стала называть она ее, так часто, как возможно, где бы она ни оказалась в своем путешествии, и помогать ей. А, может, ей тоже стоит с ней поездить по миру — пока она крепнет? И отвлечься, и помочь ей, и проще будет ждать, когда наберутся силы для возвращения Макса… если это вообще возможно.

А еще ей хотелось познакомить с Медейрой Матвея — Алина знала, что друг сделал для Четери артефакт, позволяющий тому читать письма, и надеялась, что он сможет сделать что-то, что позволит отряду тимавеш поскорее выучить язык.

Языковые амулеты-переводчики, позволяющие понимать любой язык и самим говорить на любом, существовали давно, а вот что-то для быстрого изучения языка Алина вспомнить не могла. Вроде бы у Макса была запатентованная настойка, кратковременно улучшающая память, которую использовали спецслужбы, но он не успел запустить ее в массовое производство, а осмотр его лаборатории ничего не дал. И придворный маг дома Рудлог, Зигфрид, который на удивление стал выглядеть жизнерадостнее и здоровее после того, как дворец чуть не раздавили иномирянский бог и туринский великий дух земли, покачал головой на вопрос, есть ли что-то для скорейшего изучения языков, и посоветовал обратиться к Тандаджи, потому что такие настойки использовались для спецслужб. А Тандаджи, в свою очередь, суховато объяснил, что не может рискнуть и выдать настойки, потому что неизвестно, как они подействуют на иномирян, а если принесут вред, то как потом объяснять это иномирянской богине? Но пачку амулетов выдать согласился.

Однако уже Медейра, узнав об их действии, поблагодарила — и сказала, что пользоваться будет как можно меньше.

— Ведь мне потом возвращаться и учить наших людей вашему языку, — объяснила она. — Значит, надо учить самой. Поначалу всегда все трудно, — она улыбнулась, — зато потом легко.

Поэтому оставалось надеяться, что Матвей что-то придумает. Или у каменов спросить — Алина к ним и так захаживала по два раза на неделе.

Сейчас Матвей и Димка были заняты — но бои у Милокардер входили в завершающую фазу и даже по самым пессимистичным прикидкам на то, чтобы зачистить Юг от иномирян, оставалось не больше месяца.

После прогулки во дворец Алина вернулась, как и обещала, вовремя, переоделась в красное платье и села с Василиной, Марианом и племянниками в машину. Кортеж королевской семьи и высоких гостей прибыл к Храму Всех Богов, где уже собрались главы аристократических семей — и там началась служба, прославляющая Воина и его деяния.

Алина посмотрела на статую своего праотца и вновь попросила его помочь Четери. Для себя она во время службы ничего не потребовала. Она и так этим занималась каждый вечер.

Тафия, Четери

Плясала-буйствовала по всей Туре красная стихия, стихия воинов и ярых любовников, а Четери, Мастер Четери, уже три дня ощущал, как отзывается тело на ее ликование.

Все же Вечный Воин был первым Мастером, а драконы, пусть и считались детьми Целителя и Воды, несли в себе и малую долю красной стихии, той самой, что закрепила свойства их племени на века.

Обычно в эти дни города и поселения, кочевья и пастушьи поля Песков пахли жареным мясом и дымом. Закалывали барашка и жарили его всей улицей на вертеле, и, меняясь у огня, делали вашерми — нарезаное мясо с овощами и жирно-острым соусом, завернутое в лепешку, — для всех, и малых, и старых, и женщин, и мужчин. Верили, что в эти дни может спуститься Великий Кузнец к любому дому в любом обличье, и тот, кто не проявит уважение и гостеприимство, будут наказаны, а кто проявит — награждены.

Выходили в эти дни на охоту и охотники, и рыбаки — кто принесет добычу больше, тому весь год будет везти, а дети, рожденные в дни Воина, получали крепкое здоровье на всю жизнь и обязаны были в семь лет показаться ближайшему Мастеру — возьмет в обучение или нет? Мальчики, конечно, девочки просто считались счастливыми.

Четери почти всю жизнь, с самого начала обучения у Мастера Фери праздновал вместе со школой дни Вечного Воина. Проходили и службы, и игры, и показательные бои. И именно в день летнего солнцестояния после утренней короткой молитвы на плацу проходил бой того, кто претендует на звание Мастера, с Мастером школы.

Когда-то давно Чет в этот день стоял на полянке у школы напротив Мастера Фери, и тело его вибрировало от напряжения и счастья, и мир казался ярким и прекрасным, и ноздри дрожали от страстной любви к миру — боя он жаждал так сильно, что и сухощавый, широкоплечий, уже начавший седеть учитель улыбался с нежностью, глядя на него. Как он, Чет, улыбался потом, глядя перед боем на своих учеников Юнеди, Ити, Киноли.

Последние три дня Чет ложился и просыпался рядом со Светой, ощущая, как едва заметно начинает его тело реагировать на нее, как положено мужчине и мужу. К той ровной, благодарной, умиленной любви к ней, что он испытывал все это время, к любованию ею как матерью, когда дракон наблюдал, как она, средоточие виты и водяной стихии, кормит сияющего лазурью и серебром их сына, укутанного в фиолетовую ауру защитника, к жалости и заботе, когда он забирал у нее Марка, чтобы она, измученная ночными кормлениями, поспала, вдруг присоединилось пока едва уловимое томление, словно он был мальчишкой, только-только вступающим на путь созревания. Он не собирался трогать ее как муж сейчас, когда она вся была в ребенке, когда ее тело еще менялось после родов и от кормления, но руки, ранее ощущавшие только тепло и нежность, вдруг вспомнили, как же хороша и сладка его женщина, и он то дело теперь касался ее ладонями и губами, вдыхая запах молока и разгоряченной кожи. Привычного, упоительного жара страсти не наступало, но чувственность его, разгоряченная плясками красной стихии, вдруг стала оживать.

Света словно замирала, настороженно и тихо прижимаясь к нему в эти моменты, и только стук сердца выдавал, как она переживает и волнуется.

Она и Марк надежно привязывали его к миру, как и приходящая к нему сестра по оружию Алина, которую он обязан был снова сделать сильной, как и посланные богиней тимавеш с любознательной Медейрой, как и долг найти того, кто пойдет освобождать богиню на Лортах. Все это не могло вернуть Чету желание взять клинки и снова обучать Мастеров, но все это заставляло его жить.

Накануне он обнаружил себя в своей оружейной, любовно поглаживающим клинки, здоровающимся с ними, как с давними друзьями — он узнавал их наощупь, вспоминал их, улыбался им, слышал их зов взять в руки, вспомнить, каково это. И когда он это осознал, ушел. Чтобы не растравливать сердце и душу, почти уже привыкшие к нынешнему положению дел.

Три дня уже то и дело били за окнами барабаны, когда Мастера и те, кто занимался с ними, выходили на ритуальные бои в дворцовом парке, и Четери дергался, сжимая руки, чтобы не появились клинки, а тело вздрагивало и требовало быть там, а не здесь, в кабинете, за бумагами и насущными проблемами. Биться, хохотать с братьями по оружию и учениками, обливаться холодной водой, кланяться огню в кострах, охотиться драконом и впиваться зубами в убегающую добычу. А затем возвращаться домой и любить свою женщину, улыбаться и ласкать ее, щедрую и любящую.

Только вот не мог Чет сейчас охотиться. И весело, беззаботно в ритуальном бою не смог бы участвовать — а вдруг убьет кого, чуть больше, чем надо, приложив силы?

В этот день Владыка Четери почтительно с другими воинами отстоял службу у часовни первого Мастера, принял подарки от своих учеников — все в этот день дарили что-то, сделанное своими руками, учителям, — поклонился вечному огню, горящему у мозаичного изображения Воина, которое Чет помнил, но видеть не мог, и вернулся во дворец.

Вернулся сам, без поводыря, хотя и знал, что идут за ним слуги следом, готовые помочь, если что.

Днем в парке за дворцом в тени деревьев он сам лично, пока не видела Света и ее родители, перерезал горло нескольких барашкам, хотя хотелось обернуться и сожрать их — но хорош и жалок был бы он, не способный охотиться, сожрав подношение Красному. Спустил кровь в поддон, сам выпотрошил и освежевал туши, и вырезал пахучие узлы, и натер солью и травами, и нанизал на четырехклинковые вертела, которые клали потом на опоры над ямами с углями. Столько раз он делал это, что мог сделать и без зрения.

Взялся за один вертел, — за остальные принялись слуги, — сам закрутил барана над мерцающими углями, поливая маринадом и бульоном. Иногда он отходил, передавая вертел слугам, потом возвращался обратно. Через несколько часов, когда давно тек по парку сладкий и сытный запах печеного мяса, Четери проткнул тушу ножом, лизнул кончик — вкуса крови не ощущалось, и довольно кивнул — готово.

Слуги уже расставили вокруг столики с лепешками, овощами и зеленью, лимонадом и вином. Дракон провел рукой по столу перед собой, запоминая, где что лежит, а затем повернулся обратно к туше и принялся ловко срезать тонкие слои мяса, заворачивая их в лепешки с овощами.

Ворота во дворец в этот день оставались открытыми — кто хотел, мог прийти и получить угощение из рук Владыки. Но приходили мало, робели, или детей за руку приводили — на счастье.

Первую лепешку он поднес Свете, которая к вечеру с сыном подошла в парк и сидела с подветренной стороны, разморенная теплом, баюкая Марка и слушая птичье пение.

— Как вкусно, Чет! — сказала она изумленно, попробовав, и его согрела радость в ее голосе.

Затем угощение получили ее родители и родные Матвея. Потом — любопытные тимавеш, гости из Лортаха во главе с Медейрой, которые и вертела уже по очереди покрутили, и живо обсудили новое блюдо. Потом подошел и управляющий Эри, и другие драконы, и Юнеди, который не хотел выделяться перед своими друзьями и принимать ритуальное угощение как сын, а не как ученик, и слуги… Четери ножами действовал поначалу тяжело, но затем привык, и лишь иногда отворачивался от насмешливо облизывающих его жаром углей, и ему приносили воды — и попить, и вылить на голову, чтобы остыть. Близкий огонь и запах свежего мяса еще больше разгорячили его кровь, и тем тяжелее было не оборачиваться и не лететь охотиться.

Куда он полетит? До ближайшей стены или башни? Как он будет охотиться в лесу, полном виты, где с его слепотой сразу и не определишь в потоках стихий, зверь то двигается или ветка от ветра колеблется?

Больше сотни вашерми сделал он, когда последний барашек истончился почти до костей. Солнце уже давно село, и потекла по земле от великой Неру желанная прохлада. Всех накормил хозяин, мог теперь и сам поесть.

— Никого больше нет на угощение? — крикнул он, и со всех сторон раздалось веселое:

— Нет, нет, Мастер! Нет, Владыка!

Но только он отрезал себе тонкий ломоть жирненькой баранины — аж сок потек по руке, — как раздались шаркающие шаги, и старческий голос поспешно прошамкал:

— Прости меня, Владыка, только-только я дошел, слабы мои ноги. Не откажи мне в вашерми из твоих рук.

— Тут как раз на тебя осталось, феби, — доброжелательно, но устало ответил Четери. — Самое сочное, с жирком нутряным.

Старик довольно захихикал. Его силуэт уселся на траву, скрестив ноги.

— А попить есть что у тебя, Владыка? — спросил он, пока Чет любовно утрамбовывал в лепешку побольше мяса, но нарезая его особенно мелко и тонко — судя по шамканью, толстое гость прожевать не сможет.

— А что желаешь? — с терпением к старости поинтересовался дракон, быстро нарезая на столике овощи и салат, перемешивая их, добавляя пряностей и соуса.

— Лимонаду бы, — жалостливо попросил старик.

Вокруг шумел радостный народ — уже потихоньку расходясь, чтобы не мешать Владыке завершить день с семьей. Чет увидел, как слуга двигается к столику, чтобы налить лимонаду.

— Нет, — горестно вздохнул старик, — пусть твоя красавица-жена нальет, Владыка. Не сочти за дерзость, но так она добра и милостива, что хочу я в этот день дважды счастливым быть, и из твоих рук, и из ее угощение принять.

Чет едва заметно нахмурился.

— Я налью, — поспешно проговорила Света, вставая. Марк спал у нее на плече, и она не стала его отдавать протянувшей руки маме — прошла к столику с ним, одной рукой налила из кувшина в высокий глиняный стакан лимонаду, одной рукой подала старику.

— Спасибо, Владычица, спасибо за благословение, — с неловкостью и стариковским умилением заговорил он, — спасибо!

И с таким удовольствием стал пить, что Четери расслабился. Света отошла, села на место. Дракон протянул старику вашерми, и тот принял, склонив голову.

— Благодарю, великий Владыка. Поешь со мной?

— Отчего же не поесть, — медленно проговорил Четери. — Конечно, поем. Сейчас, феби, только голову охлажу, а то… кажется мне всякое.

И он быстро-быстро опрокинул на голову ведро воды, а затем так же быстро нарезал мяса в лепешку и себе. И сел рядом со стариком, тоже скрестив ноги.

— День жаркий, вот и кажется, — многомудро высказался старик между укусами. Жевал он вполне бодро. — Ох и хороша вашерми у тебя, Владыка. Сам Красный бы не отказался такую вкусить, я уверен. Все ты хорошо делаешь, и городом правишь, и врага бьешь, и вашерми готовишь…

Чет ел и слушал велеречивое восхваление вполне в духе Песков. Народ, кланяясь Владыке, продолжал расходиться. Ушли слуги и тимавеш, и почти все драконы, и дворец затихал, а город, над которым пахло водой, зеленью, дымом и мясом, наоборот, наполнялся жизнью — будут и танцевать, и прыгать через костры, и на ярмарке торговать, и так до утра.

— А что же, — болтал старик, — говорят, и клинки свои ты в руки не берешь, Владыка? — он покачал головой, откусил кусок, прожевал, смачно облизал пальцы, с наслаждением. — Неужто правда?

— Кто говорит? — поинтересовался Четери. Был он спокоен, но словно в виски плеснуло раскаленным чем-то, и глаза заныли, так он внутренним зрением всматривался в старика — совершенно обычного старика со слабенькой уже витой, так, на десяток лет хватит, если вином не будет злоупотреблять.

— Да по всему городу говорят, Владыка, — укоризненно сообщил гость. — Разве ж в этом городе что-то скроешь? Так что, правду говорят?

— Правду, феби, — признался Четери, прожевывая вашерми, которая вдруг стала безвкусной.

От Светы он чувствовал тревогу — она даже приподнялась, чтобы отвлечь назойливого старика, но он покачал головой — не надо, не дело гостей в такой день выгонять, даже не очень вежливых.

— А если кто на дом твой нападет? — ахнул гость. — А если жену кто твою и ребятенка покрадет?

— Это ж кто такой смелый? — удивился Четери нехорошо.

— Прости, Владыка, — забормотал старик испуганно, и повеяло от него испугом, — прости, любопытство мое выше меня.

— Ты спрашивай, спрашивай, почтенный, — выдохнул дракон и куснул вашерми. Старик некоторое время жевал, и тянуло от него любопытством.

— Не возьмешь все же клинки? И для меня не возьмешь, порадовать старика? — умирающим голосом спросил гость. — Да вот хотя бы с ним бой выдержать, — и он кивнул туда, где стоял невозмутимый Юнеди, от которого тоже тянуло сдержанным беспокойством.

— Я уже сказал, феби, — уважительно ответил Чет. Виски запекло еще сильнее.

— А нехорошо в такой день гостям отказывать, — гость ладонью вытер рот, ладонь вытер о бороду, шумно допил лимонад.

Четери подождал, пока оставит старик стакан, сам доел вашерми и заметил:

— Нехорошо под чужой личиной в гости приходить, Мастер Мастеров.

Старик замолчал озадаченно. Чет смотрел на него — и тот засмеялся.

— Как узнал?

— Больно молодцевато мясо для беззубого ешь, — усмехнулся Чет, — да и слишком яркие чувства у тебя, у людей поглуше они.

Гость покачал головой. Оглядел замершую толпу.

— Вино у тебя тут есть? — спросил он голосом, в котором слышались громыхания. Сквозь темный облик его перед внутренним зрением Чета то тут, то там пробивались лучи жаркого огня — словно солнце трескалось и протуберанцы выбрасывало.

Владыка кивнул в сторону еще одного столика — и кувшин с него полетел к гостю, который с жадностью приник к нему — и пил, пока не выхлебал весь.

— Хороша вашерми у тебя, — он уже весь сиял, и облик его таял, менялся, превращаясь в фигуру пламенную, молодую, — и как хозяин ты хорош, Мастер. А вот как ученик мой плох. Не почтил меня боем, не взял клинок в руки. Думал я, хоть сегодня одумаешься, а ты вот что выдумал. Вставай и бери.

— Не возьму, Мастер, — почтительно проговорил Четери и склонил голову, хотя бухало в груди сердце и виски жгло невыносимо. — Какой из меня боец сейчас? Не порадую я тебя, опечалю.

— Вставай, — уже рявкнул Красный, мгновенно приходя в неистовство. — Хоть ты и брат мой, и должен я тебе, а хоронить себя не позволю!

— Не встану, Мастер, — тяжело ответил Четери. — Ты сам учил, что для воина стать нужна, и не выучиться тому, кто тяжел в ступне, кто негибок или медлителен мыслью, поэтому и мучить не стоит — пусть другим делом славу себе зарабатывают. Сам учил нас так. Я — калека, чему я научу тех, кто видит? Как может одноногий учить двуногих бегать? Как глухой может учить слышащих зверя выслеживать? Не жалей меня — видимо, у меня дальше другая стезя, Великий. Отпусти меня — я ведь верно служил тебе много лет.

— Отпустить? — заревело пламя и Чета вздернуло на ноги. Загорелась в руках бога огненная плеть. Где-то на периферии ахнула Света и родители, заплакал Марк. — Жалеть? Да я зол на тебя, мой брат по оружию, зол за твою гордыню и слабость, а радовать ты меня должен в этот день! Зови клинки!

— Нет, — ответил Чет зло, и почти увернулся от огненной плети, которая больно и обидно вспорола спину.

— Чеееет! — закричала Света в ужасе. Вырвалась из удерживающих рук матери, застучала по груди гиганта-Красного кулаком, все так же прижимая к себе Марка. — Не трогай его, Великий, не трогай! Он так бился, как ты можешь! Он же спас нас, он нас всех спас!!!

— А я его спасаю, — почти нежно сказал Красный. Очень довольно огладил Светлану по голове — и она замерла, — пощекотал подбородок Марку. — Не бойся за него, постой тут пока.

Чет дышал тяжело и яростно — спину жгло, и боль, стреляющая, опасная, пробуждала инстинкты.

— Надо же, — покачал добродушно головой Воин, глядя на Марка, и на Свету, — сразу две свои души к себе приманил.

И он, отступив, достал из ножен на поясе полыхнувший меч.

— Отпусти меня, — еще раз попросил Четери. — Я знаю, что ты делаешь. Я бы делал то же самое, учитель, но я не буду с тобой биться.

— Будешь, — пообещал Воин и бросился на него.

Чет собирался остаться на месте — но тело было умнее него, и он уклонился. Кончик лезвия скользнул по груди. Сильнее запахло кровью, ударило в голову бешенство. Свистнул над ухом меч — и Чет покатился по траве, — еще свистнул — и дракон прыгнул в сторону.

Отступали в стороны люди, жались к стенке, а Красный молча загонял своего брата по оружию в угол — и хмурился, когда тот плохо уходил из-под удара, и злился, и рычал как зверь досадливо, потому что все равно не доставал Мастер свои клинки.

Тело Чета болело, тело ликовало. Кровь струилась по жилам, все работающие органы чувств работали на пределе, мышцы выкручивало от нагрузки. Воин молнией стелился по земле, бил-разил скупо, точно, росчерками, и Чет только чутьем выскальзывал, отпрыгивал, изгибался, перекатывался.

— Все у меня вспомнишь, — зло обещал Красный, — про всю дурь забудешь, и про что тебя жалеть можно, тоже!

Они уже на двадцатый круг пошли, и у Чета в голове ни одной мысли не осталось кроме как уклоняться — как Воин вдруг скользнул назад. Чет склонился, опираясь руками в колени, чтобы отдышаться, и с досадой подумал, что тело его в гибкости и силе за эти два месяца потеряло так, что набирать теперь будет года два.

— Вижу я, — сказал бог с одобрительным смешком, — что ты, ящерица большая, до конца дней так от меня прыгать будешь, а оружие не достанешь. Ну, не захотел по-хорошему меня, Мастера всех Мастеров уважить, будет по-плохому. Сам ко мне с клинками придешь, если захочешь своих жену и дитя получить. Выиграешь бой — вернешь! — И он набросил огненный плащ на застывшую с Марком Светлану.

— Не смей! — скрипуче крикнул Чет, бросаясь к Воину. — Не посмотрю, что бог, шкуру спущу!

Но тот захохотал и исчез вместе со Светой и сыном.

— Ищи их у своего старого дома! — донеслось до Четери. — Не появишься до рассвета — заберу их к себе навсегда!

Чет зарычал сквозь зубы — и как мужчина и воин он бы не оставил этот вызов без ответа, но как дракон был по-звериному взбешен кражей того, что дорого ему так. Инстинкт догнать, поймать, разорвать заставлял его броситься следом. И не спасали ни десятки лет самодисциплины, ни понимание, что Красный вреда его близким не причинит. Он выдохнул, справляясь с забившим в виски пульсом, оскалился, оглядел сияющие витой силуэты домочадцев, от которых разило страхом — и обернулся в дракона. И тут же взлетел, по-прежнему видя только потоки стихий, складывающиеся в предметы и людей, не всегда распознаваемые, закрутил головой.

— Мастер! — крикнул ему Юнеди снизу. — Позволь я проведу тебя!

«Еще поводыря мне на бой не хватало!»

Четери зло заревел — он должен был справиться с этим один, — сориентировался по вздымающимся громадам купола и башен дворца, — поднялся еще выше, так высоко, чтобы точно не во что не врезаться, и понесся туда, где был его дом, надеясь только на то, что не слишком отклонится с пути.

Большое озеро в любом случае он должен был почуять и скорректировать полет.