Глава 3

Стихия белого отца приняла его так, будто давно ждала — струились вокруг ветерки, и внизу текла плотная вязь стихий, а здесь, наверху, царили бело-серебристые потоки, сплетенные с редеющими вкраплениями других стихий. Разве что лазури было достаточно.

Из этой лазури соткалось прекрасное женское лицо, поцеловало дракона в макушку, стало отдаляться. И прорвалась изнутри обида, детская, горькая.

«Разве я не заслужил покоя, матушка? Не заслужил права сам выбирать то, как жить?»

Лазурный лик улыбнулся тепло и нежно, волосы заструились на полнеба. Окутала Четери материнская любовь, такая теплая, что у него слезы сорвались с незрячих глаз.

«Заслужил, возлюбленный сын мой, брат мой по оружию, гордость моя. Но мы не всегда получаем то, что мы заслужили».

Лик растаял. И в этот момент упоение полета, радость от развертывания в дракона, от нырка в свою стихию, наконец пробрали Четери до дрожи. В жилах разливалась тяжелая сосредоточенность, которая сменила первичную злость: в том, что Воин сдержит свое слово и родных ему не отдаст, пока Чет бой с ним не выиграет, дракон не сомневался. И не имело значения, сколько Мастер Мастеров ему должен и как сильно Воин его уважает: если уж посчитал нужным повоспитывать, пойдет до конца.

И, честно говоря, за то, что устроил бог это представление перед глазами родных, за то, что напугал Свету, Чету хотелось, при всем почтении к первому из учителей и величайшему из воинов, его уничтожить.

Но что он, слепец, может против бога, если и зрячим он едва-едва мог бы с ним сравниться? Не предстоит ли ему следующие годы улучшать свое тело и технику боя, чтобы раз за разом вызывать Воина на бой — пока не получится победить?

А еще… так же он жесток, как Мастер, к своим ученикам? Оправдана ли эта жесткость?

«Ты же летишь», — сказал он себе и заскрипел зубами, напоминая себе, что Мастер Фери тоже в воспитательных мерах не стеснялся. Как и он сам, Мастер Четери.

«Потому что клинок закаляется только в пламени и куется только ударами молота», — вспомнил он слова Красного из Воинского Кодекса.

Четери летел, а в голове уже выстраивалась стратегия боя. Вымотать бога нельзя, но можно обмануть, выбить оружие — это в обучении считалось победой, а что сейчас делал Мастер Мастеров, как не учил его? Трижды ранить — тоже означало победу, но поди достань первого из воинов! Чет планировал бой и раздражался от досады — так больно было вырваться из своей успокоенности, из смирения, в которое он наконец-то вошел, из размеренности, которая так хорошо вписывалась в его нынешнюю жизнь.

«Болото, — вдруг пришло ему в голову. — Ты был бурной рекой, а стал болотом».

Но что он может сейчас? Разве он может сейчас выиграть? Зачем его испытывают — чтобы он увидел то, что и так понимает: как он слаб в своем увечье?

«Но оставил бы ты своего ученика в таком состоянии?» — спросил он себя.

Нет.

Нет.

Нет.

Да, Четери понимал, что делает тот, кто судит всех воинов и кому они все служат. Вечный Воин показал ему его слабость и Чет был ему благодарен. Пусть сейчас враги побеждены, но жизнь меняется. Вздумай в будущем кто похитить его Свету — а он и отпора дать не сможет! Каким бы калекой Чет ни был, но лучше быть слепым с мечом, чем слепым без меча.

Четери давно перелетел через лазурную дугу великой Неру, огибающую город, и летел дальше, вглядываясь вниз и вперед. Пусть его стихийное зрение уже окрепло, и он мог различать и кроны деревьев, налитые стихией земли и витой, и редкие скалы, и ручейки, струящиеся под чащей, но стоило дракону оказаться над тропическим лесом, раскинувшимся во все стороны, стоило скрыться за спиной сплетенной из стихии земли Тафии, как накрыло Мастера растерянностью. Он надеялся, что чутье на воду приведет его к озеру — но вода была со всех сторон, потому что Пески теперь были богаты на воду. Он надеялся, что разглядит издалека лазурное сияние стихии открытой воды — но пока не было его видно. Стоял поздний вечер, и солнца не было, чтобы по тому, откуда оно греет, определить путь, а луны и звезды, по которым дракон, будучи зрячим, раньше ориентировался ночами, сейчас ему были невидимы, ибо находились далеко в космосе, там, где не было стихий. Потоки ветра, идущие мягкими волнами-дугами, на которые он ориентировался, все же едва заметно меняли направления и могли его сбить.

Разгоряченный встряской, данной ему первым Мастером, оскорбленный тем, что гость, кем бы они ни был, посмел покуситься на семью хозяина — пусть даже и с очевидно воспитательными целями, Чет сдаться не мог. И обидно было ему, что божественный побратим, тот, с кем бились они плечом к плечу, посмел ткнуть его в его слабость, вынудил делать так, как хочет он.

«Разозлил ты меня, Мастер Мастеров», — подумал он тяжело, уже почти успокоившись и почти взяв под контроль инстинкт. Откуда-то издалека громыхнул-хохотнул его безжалостный наставник. На звук этот Чет и сориентировался — но в какой-то момент его опять захлестнула мешанина стихий, и он снова стал сомневаться и снова замедлился.

Тела его, мягко сияющего серебром и лазурью, продолжали касаться ветерки. И тогда он вдруг сообразил.

«Маленькие братцы, можете провести меня к большому озеру, на одном берегу которого стоит мой дом, а на другом — деревня людей? — попросил он мысленно. — От большого города и реки оно совсем недалеко, это единственное такое озеро рядом».

Ветерки, мельтешащие вокруг, замерли на мгновение, слушая его — а затем веселой стайкой понеслись вперед. И он за ними, глядя на то, что вокруг и впереди — и не сдержал удовлетворенный выдох, когда минут через двадцать увидел большую лазурную чашу озера, у которого ранили его — и полыхающий костер ауры Красного Воина, который ждал на берегу, глядя на воду, стоя спиной к подлетающему Четери.

Чет спускался осторожно, выставляя лапы, но твердь определил почти правильно — и обернулся человеком, встав на песок в пяти метрах от берега.

— Где они? — спросил он, оглядываясь. Запаха Светы и сына он не ощущал.

— Во дворце у тебя, спят, — Воин повернулся, насмешливо кивнул ему — Чет видел его стихийным зрением, как вылепленным из огня, и лицо его видел, и прищур одобрительный и смешливый тоже. И мечи, выросшие в руках.

— Уверен, что я одолею тебя? — Чет призвал клинки и с наслаждением ощутил, как легли они ему в ладони, и почти застонал, смыкая на них пальцы. И почему он столько отказывал себе в этом?

— Куда ты денешься? — бросил ему бог-огонь, разминая плечи. — Забрать-то их я оттуда в любой момент могу.

Опять полыхнула изнутри ярость, и Четери подавил ее. Воин с одобрением кивнул.

— Ты не должен был вмешивать их в обучение, — напомнил дракон, обходя бога — тот тоже двигался, присматриваясь с удовольствием. — Мастера близких учеников не касаются. Ты сам так учишь.

— Я перед твоей женой повинюсь, — пообещал Красный. — И перед тобой тоже. Коснись меня три раза, и их отпущу, и у тебя прощения попрошу.

— А разве не запрещено тебе вмешиваться в дела людей, Великий? — с тяжелой иронией спросил дракон. Качнулся туда-сюда, сбросил обувь, оттолкнув ее в сторону — на удивление обернулся не нагим, а в одежде. Стянул через голову рубаху, чтобы телом ощущать движение воздуха.

— Ты не человек, а мой ученик, — отмахнулся Красный, — тут обычные счеты не работают. Да и день сегодня мой, с меня мало спрашивается, да и долг у меня перед тобой. Считай, отдаю тебе его сейчас.

— Ну, хватит разговоров, Великий? — предложил Чет, уже ощущая, как разгоняется сердце, как горячит кровь близкий бой.

— Хватит, — согласился бог весело. — Посмотрим сейчас, сколько силы и умения своего ты в уныние пустил!

На последнем слове он метнулся вперед, развернулся, со свистом опуская меч — а вторым ударяя снизу — и Чет перехватил клинками оба, вывернул их, отталкивая и отступая.

— Уже мертв бы был, если бы я завершил удар, — недовольно заметил Воин, так, будто это учебный бой был и он нерадивого ученика наставлял. — Что бережешься? Да ты без глаз умеешь драться не хуже, чем зрячий, даже если бы абсолютно был слеп — а тут тебе стихийное зрение в подарок.

Он снова напал — и снова Четери блокировал удар, второй, чувствуя, как колотится сердце, как входит тело в боевой раж. Красный атаковал играюче, разминаясь — но все равно после пары минут боя Чет оказался спиной на песке и извернулся из-под острия меча, вскакивая на ноги.

— Задеревенел весь, — недовольно ворчал Воин, вновь наступая, — как пастух какой столетний. Руки еле-еле поднимаешь. Может, клюку тебе дать, бабка старая? Ну хоть руки не дрожат, и то хорошо…

Он так ворчал и ворчал, и валял Чета по песку, и больно, обидно пускал кровь. Четери и сам чувствовал себя по сравнению с собой-прежним слабым, будто еле ноги волочит по песку, и никак не мог войти в ритм, вспомнить это ощущение полета и танца, которое всегда накрывало его в бою.

— Мудреть он вздумал… степенничать… седеть… а дел еще сколько! Знаешь, какое дело у Туры к тебе есть? — выговаривал первый Мастер, делая обидную подсечку и с неудовольствием глядя, как тяжело уходит Четери от нее. — Жопу решил отращивать в кресле Владыки! Будто не знаешь, что предназначение из него тебя вытащит и рылом по камням протащит! Так уж лучше я протащу!

Четери не успевал ни отвечать, ни думать — только быстро отступать, уклоняться, принимать удары мечей на клинки, чувствуя, как дрожат мышцы в руках и ногах, раз за разом вставать с песка и травы — они с Красным уже раз пять обошли вокруг дома, и тело разгорячилось, стало пластичнее, гибче, и движения стали быстрее, и удары — точнее.

Острие меча чиркнуло Чета по лбу опасно близко к ране, лишившей его зрения, и на миг ударило страхом.

— Двигаться боишься! — рявкнул Воин. — Размаха боишься! Двигайся, будто ты зряч, не смей бояться!

Четери, ускоряясь, отбивал удары, и вдруг изнутри плеснуло шальным знакомым весельем, почти безумием, и губы дрогнули в усмешке. Оттолкнулся от земли, с наслаждением ощущая занывшие мышцы, и взлетел, разворачиваясь и ударяя прежде, чем ударил противник — и тому пришлось отступить на шаг, принимая на меч удар.

— Вот так! — одобрительно громыхнул Воин. — Вот так же!

Клинки застучали быстрее. Было тяжело — Чет не видел, куда направлены глаза противника, а десятки лет воинского опыта научили его считывать по движению зрачков, куда будет направлен следующий удар. Не видел, как напрягаются мышцы, и не мог определить силу удара.

— Что-то ушло, новому научишься, — рычал Красный, уходя от атаки. — Не думай о том, чего не можешь, иди от того, что можешь! Ты бился ночами, когда своей руки не разглядишь! Ты бился с завязанными глазами! Ты поразил бога, будучи слеп! И сейчас можешь!

Пламенная фигура его мерцала, но не слепила — и двигался он все быстрее. У Четери по мере того, как входил он в транс боя, словно выстреливали остальные чувства — ступни чувствовали каждый кустик, каждый камешек, уклон и ямку, уши чутко ловили свист мечей противника, определяя по нему, какой силы удар. Он ощущал движение Воина кожей, он чувствовал запах металла и окалины, и стихийное зрение вдруг дополнило все эти ощущения, слилось с ними, рисуя цельную картину движения.

Воин хохотал, уходя от атак, Воин ворчал, Воин рявкал «слушай» или «еще, еще быстрее» и был неутомим. Бог все-таки. А вот Чет устал, мышцы ныли, подрагивали, но это только подстегивало его — тело словно вспомнило, как совсем недавно бежало на пределе сил к порталу на Туру, вспомнило, как сражалось с богом-пауком, противником столь умелым, что до сих пор Четери чувствовал восхищение и печаль, вспоминая его.

Воспоминания о том дне и том бое вдруг затопили его — и он задрожал от упоения и счастья, испытанного тогда, от того, что достался ему такой соперник, и вновь ощутил себя великаном, под ноги которого ложатся холмы, леса и озера, а противник так велик, что каждая секунда может стать последней. Четери вновь прыгнул, и пламенный Красный прыгнул ему навстречу: зазвенели клинки, сталкиваясь, и изогнувшись, в падении, дракон достал спину бога кончиком клинка. Тот развернулся, усмехнулся — темные контуры губ и глаз на красном-пылающем лице.

— Ранил! Ну можешь же, можешь!

— Ты-то, — скупо, оберегая дыхание проговорил Чет, поднимаясь, отряхиваясь от песка, — уже сколько крови мне пустил.

— Да то я, — махнул бог рукой, — я-то знаю, что я могу. А вот ты убедил себя, что не можешь! Ай, хорош! — хохотнул он, потому что дракон ринулся на него снова. И вновь зазвенели клинки.

Долго, долго Четери бился. Быстрее с каждым ударом двигался он и то и дело ощущал, как улыбка раздвигает его губы, как сушит зубы жаркая летняя ночь. Они заходили в воду, они прыгали по камням за домом, Воин прижимал его к дому и снова загонял на песок. Плескало в голове боевое, знакомое безумие, наполняя тело весельем — и когда удалось коснуться бога клинком второй раз, Четери засмеялся, не останавливаясь и с наслаждением вдыхая влажный воздух, овевающий ночной берег. И Красный тоже засмеялся, встречая новую атаку.

— Вспоминай себя, мой брат по оружию! Ай, вспоминай, каков ты!

И вот скрестились мечи с клинками — и Чет вывернул руки до хруста, и мечи полетели на песок. А клинки дракона застыли у горла божественного противника.

— Вот видишь, — сказал ему Красный умиротворенно, — слепой или нет, а ты все еще величайший воин Туры. Не зря я тебе душу растрепал.

Чет выдохнул, ощущая, как вновь вскипает в нем совершенно мальчишечья злость, убрал клинки в руки и сжал кулаки.

— Да ты что? — весело удивился Вечный Воин. — В морду мне дашь? Мастеру своему? За мое усердие в вытаскивании тебя из болота? А как же почтение к возрасту? — он подумал и тоже поднял кулаки. — А давай!

И на берегу начался совершенно подростковый кулачный бой — если бы только подростки были лучшими бойцами в мире.

Спустя некоторое время Чет с ноющей челюстью и выбитым плечом отступил назад — и Красный тоже, весело потирая скулу, отступил.

— Все? — спросил он. — Вышла злость?

— Вышла, — выдохнул Четери, склоняясь над озером. Босых ног ласково коснулась вода, и он набрал ее в горсть, попил. Рядом шумно пил бог.

Несмотря на усталость и ноющие мышцы, на боль от ран и ссадин, душе Чета было легко и радостно. И чувствовал он умиротворение, но не умиротворение смирения со слабостью, а умиротворение силы, и недоумевал, как мог столько прожить без упоения боем и нагрузки телу.

Он повернулся к уже напившемуся и вытирающему рот Воину и поклонился ему.

— Спасибо, Мастер.

— То-то же, — мягко проворчал Красный, подходя к нему. — И запомни, последний раз ты мне кланяешься. Выпрямись, брат мой по оружию.

Четери выпрямился и Воин с отцовской гордостью обнял его, щедро поделившись жаром, плеснувшим по жилам. Обнял, а затем отступил. И возле бога-огня стали появляться высокие фигуры. Хозяин Лесов, мягко сияющий зеленью, как гора во мху, тяжелый, как сама Тура. Золотисто-фиолетовый, как диковинный цветок, бог Разума, окруживший Чета спокойствием. Матушка-Вода, лазурная, как море под солнцем, вновь окутавшая его любовью и нежностью. Тьма с крыльями, насмешливо и дружески подмигнувшая зеленым глазом.

И все они склонились, кланяясь изумленному Чету, который застыл, оглядывая их всех. И выпрямились.

— Ты бился рядом с нами, — сказал Красный, и голос его сейчас звучал не с весельем, а грозно, как боевой горн.

— Ты бился равным нам, — продолжила богиня.

— Ты шел рядом со мной к вратам, — прозвучал леденящий голос Вечного Ворона.

— Ты спас Туру, — прорычал Хозяин Лесов, чьи черты в стихийном зрении менялись то на человеческие, то на медвежьи, — и ты получишь награду.

— Мы не можем вернуть тебе зрение, любимый сын мой, — ласково сказала Синяя, и неуловимо быстро оказалась рядом с ним, — ты знаешь, что это та плата, которую нельзя вернуть.

— Знаю, матушка, — ответил он смиренно.

Она обняла его, погладила его по голове, и он прикрыл глаза — так по-матерински ощущалась эта ласка.

— Но у нас долг перед тобой, — продолжила она, отступая. — И мы дадим тебе дары. Мой дар — ты сможешь видеть глазами птиц и управлять ими, мой брат по оружию. И видеть то, что видят птицы — магнитные поля нашей Туры. Как птицы ориентируются по ним, так и ты сможешь.

И она коснулась губами его лба — и его прошила сладостная волна родственной стихии. А богиня, улыбаясь, отступила.

— Я даю тебе дар во много раз четче видеть стихию земли, — проговорил Хозяин Лесов, тоже оказавшись перед ним. — Все живое напоено ею, и пусть не заменит это полноценно тебе зрение, но сможешь ты летать, не боясь во что-то врезаться или переломать лапы при приземлении.

— Благодарю, — тихо сказал Четери, когда ладонь Бера опустилась ему на голову и на миг ударил в нос запах мхов и свежей земли. И тут же заметил дракон, насколько различимей стало все вокруг — и стены дома, и камни, и каждая травинка и песчинка теперь выделялись на фоне других стихий, сдержанно сияя разными оттенками зеленого. Где побольше стихии земли, как в стенах — потемнее, где поменьше, как в траве — посветлее.

Бер тоже обнял его — и вернулся к своим братьям и сестре.

— Мой дар — менталистский, — мелодично прозвучал голос Янтарного Тигра, и на лоб Четери опустилась легкая прохладная рука. — Ты печалился, что не сможешь видеть, как двигаются мышцы твоих учеников. Даю тебе дар сознанием входить в тело других людей и ощущать их тело, как ощущаешь свое.

— Спасибо, Отец Разума, — склонил голову Четери. И Желтый тоже обнял его как брата.

— Мой дар я тебе уже дал, — сказал Ворон и усмехнулся. — Будешь ты жить долго, брат мой по оружию. Успеешь состариться со своей женщиной. И дел у тебя будет много. А как умрешь, сможешь выбрать, что делать дальше. Твоя душа уже не требует очищения перерождением. Ты первый из всех смертных Туры, кто этого достиг. А уж мой брат-Инлий наградит тебя после своего возвращения.

— А дела тебе и после смерти найдутся, — громыхнул Красный и вновь шагнул к Четери. — Но для начала должен я сдержать свое слово и повиниться перед тобой. Ты прости меня за то, что я тебе больно сделал. Нет никого из смертных, кого я любил бы и уважал больше тебя, Четери, и нет никого, кому я, мы все были бы больше должны. Вызывать тебя на бой было несправедливым. Но, сам знаешь, иногда неправильно сросшееся только через слом выправить можно.

— Уже простил, Мастер, — искренне ответил Четери. Душе и телу было легко и сладостно. — И еще раз спасибо тебе. Печаль все еще во мне, но она не владеет мною.

— Ты и не станешь точно таким же, как был, — отозвался Воин, — потому что невозможно пройти такой путь, какой прошел ты, и не измениться. Все меняются, даже боги. Но я счастлив, что ты вспомнил себя и понял, что ограничения тела — это не ограничения духа. Но не только то, что ты ожил, радует сердце мое, — тепло продолжил Красный. — Века и тысячелетия я ждал того Мастера, кто замкнет круг и превзойдет меня. И ты сделал это, мой брат по оружию. Ты победил того, кого я не смог победить. Его звали Нерва и он был достойным противником и великим воином. Я бы сделал из его черепа чашу для вина, если бы победил его тогда, когда создавал Рудлог, и отдавал бы ему в день его смерти почести.

— Да, он был превосходен, — проговорил Четери и склонил голову, вновь ощущая эхо того упоения, которое испытал в тот день. И улыбнулся.

— Он, умирая, велел передать тебе его оружие, — и в руке Красного появился тот самый круглый меч, так восхищавший дракона. — И его умение. Так что не обессудь, буду приходить к тебе и учить тебя. Некогда будет тебе унывать, мой брат.

Чет усмехнулся, принимая меч. Любовно погладил его, примерил к руке, вспомнил своего грозного противника и мысленно поблагодарил его за честь.

— Мой дар тебе — будешь ты видеть тепло и холод, мой брат, — тем временем говорил Красный. — И в живом и в неживом. Это тебе и в бою, и в обучении поможет.

И он тоже коснулся лба Чета ладонью — и добавилось цветов вокруг. Увидел Четери как чуть красноватым отливают темно-зеленые стены дома и льдисто-голубоватым — лазурь воды в озере. Как текут по деревьям вверх холодные соки, а над землей — теплые красноватые потоки.

— Спасибо, Великий, — сказал Четери легко. — Вам всем спасибо. И без даров я бы теперь справился, но с ними легче будет.

— Потому и наградили сейчас, потому что сейчас ты бы и без них справился, — ответила ему богиня, и он опять улыбнулся ей как ребенок, не мог он не улыбаться, ощущая ту материнскую любовь, что текла от ней к нему.

— Привыкай, тренируй, учись, — проговорил Вечный Воин. — Потому что будет через семь лет тебе работа.

— Какая? — спросил Чет то, что ожидалось от него.

Воин взял его за руку — и внезапно и все боги вокруг, и сам Четери вновь превратились в гигантов, а Тура раскинулась перед ними, будто она была плоской, от края до края. И светились на Туре миллиарды огонечков-душ мягким серебристым светом.

— Смотри, — пророкотал Красный, — сколько их. Среди них есть и твои будущие ученики. Твое дело их будет найти и забрать себе. И выучить. Воспитать.

Чет разглядывал души-огонечки. Поднял голову, посмотрел на матушку, мысленно спросил: «Кто они?».

— Они сейчас еще совсем младенцы, — мягко сказала богиня. — Родились они все седьмого мая.

— В день последней битвы? — удивился Четери.

— И их четверо, — добавил Жрец, со значением глядя на дракона. И тот застыл, пораженный осознанием.

— Четверо богов, убитых здесь, — подтвердил его догадку Великий Ши. — Они мертвы, но души их — нет, и ушли они в младенцев, рожденных в тот день в разных частях Туры. Потому что нет их мира уже во Вселенной, а душа должна перерождаться.

— Трое мальчиков и девочка, — проговорил Хозяин Лесов. И погладил высунувшуюся из-за пазухи голову маленького сонного медвежонка.

— Еще и девчонка, — выдохнул Четери и недоверчиво посмотрел на Красного. — Нельзя же девочек в обучение, Мастер.

— Мир меняется, — поморщился тот. — Мои-то дочери жару дают какого, видел? Сам же с одной бок о бок к порталу шел, а другая твоего Владыку из того мира вытащила. Да и привередничать тут не придется, брат мой. Души твоих будущих учеников изведали великое зло, творили зло, сами стали злом. Но сейчас Отец дал им шанс очиститься. Они будут бесконечное количество раз рождаться как люди, расти как люди, умирать как люди. Но души их — души сильные, и даже как люди будут они силы великой и судьбы яркой. И только от тебя зависит, какими ты их воспитаешь.Вот тебе и дело. Найди их семьи. Перевези к себе. Возьми в ученики. Воспитай достойными.

— Но как я их найду? — спросил Четери. Он как-то сразу принял то, что это его дело, и понимал, что будет оно непростое.

— Вот они, — сказал Жрец, подходя, и положил руку дракону на плечо. Чет поворачивал голову — среди огонечков и в Йеллоувине, и в Блакории, и в Рудлоге, и в Песках засияли ярко-ярко четыре. — Узнаешь их по меткам.

Четери следил за огонечками — и каждый словно приближался, и видел он совсем еще малышей — кто-то плакал на руках у матери, кто-то сосал грудь, кто-то агукал, двигая ножками и ручками, кто-то сладко спал. И у каждого на теле было едва заметное родимое пятно — в виде паука, стрекозы, богомола и кузнечика.

— Ну а теперь, раз все уладилось, — жизнерадостно сказал Красный, — нам нужно преломить пищу и разделить вина. Твои до утра проспят, не беспокойся. Поднимешься с нами в мой небесный дворец, брат по оружию?

Четери задумчиво посмотрел на него.

— Я точно не умер, великий, и не душой сейчас с тобой разговариваю? Видимое ли дело, смертному в небесные чертоги бога попасть?

— И не надейся, сказал же брат мой, не скоро ты умрешь, — проворчал Воин. — А что смертный, так это как посмотреть, как посмотреть… все смертные бессмертны, а уж ты бессмертнее иных богов, как оказалось.

И он сам захохотал своей шутке. Истинный огонь как он есть.

И до самого рассвета пять бессмертных и один смертный пировали в огненных чертогах и мирно, дружески беседовали — о жизнях в телах людей, о будущем обучении, о приключениях Чета и странствиях красного в человеческом облике, и о многом-многом другом.А под утро боги обняли своего брата по оружию — и упал он вниз, в свою постель, и заснул там рядом с женой и сыном.

Наутро Четери проснулся рядом со сладко спящей Светланой. Теперь, когда стал четче он видеть стихию земли, остальные стихии сплетались на ней в изысканный рисунок, и лицо жены он видел отчетливо, видел его расслабленность и легкую улыбку на нее губах.

Вчерашний вечер и ночной пир казались зыбким сном. Но реальным было то, что с плеч словно свалилась гигантская усталость.

Да, он слеп — но видит и умеет побольше зрячих. И без божественных даров он бы справился, а с ними и вовсе легко будет. Да, он никогда не увидит этот мир таким, каким его запомнил, и будет скучать по нему — но к новому видению он привыкнет. И даже будет отключать стихийное и тепловое зрение так, чтобы тренироваться, как обычный слепой.

Хотя… почему не увидит?

Чет потянулся мысленно наружу, туда, где пели птицы — нырнул в маленькое сознание, и увидел полный цвета сад, и белые колонны, и лазурную воду фонтана. Птичье зрение было резче и будто полноцветнее, чем его человеческое, но драконом он примерно так и видел.

Он позвал пташку к себе, и та впорхнула в окно — Чет увидел себя и Свету ее глазами, и колыбельку Марка. Птица села на край колыбельки, и Четери жадно всмотрелся в сына — он спал голеньким, только в подгузнике, чудесном изобретении современной цивилизации.

Действительно, красные волосы. Значит ли это, что воды в Свете хватило на то, чтобы их сын был драконом?

Птаха по его велению села ему на плечо, и он, чувствуя, как немного раздваивается сознание, рассмотрел Свету, улыбаясь с нежностью. Полюбовался, вдыхая дынно-молочный запах жены, и отпустил крылатую помощницу. Хорошего понемножку — и он с удовольствием потянулся, ощущая свое тело сильным, гибким. Молодым.

Конечно, придется еще попотеть, восстанавливаясь, но есть ради чего.

Он поднялся, оперевшись на ладонь, разглядывая жену уже стихийным зрением, любуясь, но не стал ее будить — грешно будить мать младенца. Однако через некоторое время она проснулась сама. Зашевелилась, открыла глаза — наверняка туманные ото сна — улыбнулась.

— Чет? Мне такое приснилось… будто к тебе на вашерми пришел сам Красный Воин в виде старика, представляешь…

Дракон склонился и поцеловал ее. И долго, нежно целовал, распаляясь, оглаживая ее — но не заходя дальше. А когда оторвался, чтобы погладить по щеке, ощутил на пальцах слезы. И только потом заметил потеки стихии воды на лице.

— Ну чего ты опять воду льешь, женщина? — спросил он ворчливо.

— Я уж думала, ты больше не захочешь меня, — всхлипнула Света. И погладила его от груди вниз — туда, где было видно, как он ее хочет. — Но только мне, наверное, еще нельзя…

— Матушка все равно запрещает нам брать как мужья своих жен шесть месяцев после родов, — пробормотал он, тоже касаясь ее. — Потому что женщина вся в ребенке и ему она должна принадлежать, а не мужу. Разве что жена сама захочет… — Он и раньше прикасался к ней, но сейчас руки изучали, как изменилась она — пополнела грудь, стал мягче и ниже живот, и бедра стали объемнее, и запах изменился. — Но как же не хотеть тебя, Света? Просто после тяжелых ран тело долго восстанавливается, ему не до размножения.

— Значит, восстановился? — уточнила она, все еще всхлипывая. — И я кажусь тебе красивой? В стихиях, как ты видишь меня?

— Такой красивой, что не знаю, как я выдержу шесть месяцев, — честно признался он, с удовольствием принимая ласку ее рук.

От колыбельки послышалось кряхтение, сопение, и, наконец, Марк завозился, требовательно что-то заагукал — и они оба замерли, повернувшись туда. Света тихо засмеялась, и Чет улыбнулся тоже.

— Шесть месяцев я тоже не выдержу, — предупредила она, садясь на кровати. Взяла Марка на руки, умостилась на подушки спиной, дала ему грудь. Четери лежал, положив голову на ладонь, и смотрел на нее, и слушал, как жадно ест его сын. Фигура Светы сияла лазурью, и казалась ему красивее самой матушки-богини.

И в этот момент Четери осознал, что совершенно счастлив. Несмотря ни на что.

«Спасибо, Мастер», — повторил он третий раз. И показалось опять ему, что услышал он далекий-далекий раскат грома в ответ.

Был он счастлив и позже, когда пришел на утреннюю тренировку мастеров и их учеников, и встал в задний ряд, как простой ученик, кивнув удивленному Юнеди — и начал повторять простые движения.

Восстановится — и создаст свою школу, и начнет учить там детей. А пока… лучше смирения, упорства и дисциплины еще никто стратегии для роста не придумал.