Глава 4

Север Инляндии, начало июля

Двое серенитских воительниц-стрелков, шагающих в патруле вокруг деревеньки, где встал лагерем один из батальонов инляндской армии, остановились, всматриваясь в вечерний лесок. За их спинами бойцы разбивали палатки, занимали опустевшие, вполне современные домики, готовили еду на кострах и полевых кухнях. Деревеньку они заняли сегодня и врага здесь не оказалось, но патрули были необходимы: приходилось уже на маршах и стоянках отбиваться от одичавших охонгов.

В зарослях мелькнула крупная тень, и стрелки мгновенно сняли с плеч винтовки, прицелились. И тут же опустили оружие.

Меж деревьев, расчерченных пятнами света от садящегося солнца, бежал быстрее призового рысака громадный черный медведь, сжимая в зубах здоровенную косулю.

— А он знает толк в подарках, — пробормотала младшая патрульная, наблюдая за тем, как приближается зверь. Тот на краю лесочка остановился, бросив косулю, перекинулся в мощного человека, чье тело, покрытое темными волосами, было одето лишь в зеленый берманский гъёлхт. Гость, взвалив на плечо добычу, направился к лагерю.

— Стой. Представься! — для порядка крикнула старшая, сержант Акирос. Для порядка, потому что и она, и все уже знали, кто это и как зовут.

— Линдмор Ольрен Ровент, — откликнулся берман. Ноздри его раздувались то ли от долгого бега, то ли вынюхивая ответ на последовавший вопрос. — В лагере она?

— Да. Доложу, — ответила сержант, не спрашивая, кто «она». И направилась меж палаток и домов к дому, где остановилась подполковник Лариди и другие офицеры батальона.

Берман шагал за ней, кивая на приветствия соплеменников, приписанных к батальону Лариди и тоже уже не удивлявшихся его появлению здесь, и внимательно оглядывая то, как все здесь устроено. Увиденное ему явно нравилось.

Патрульная постучалась в дверь. Вошла. Дом, чуть отсыревший за время отсутствия хозяев — в этой деревушке оставались всего несколько стариков — встретил ее запахом дымка от топящейся печки и светом свечей: электричество в этой части Инляндии не скоро еще появится.

Лариди сидела за столом — писала ежевечерний отчет в генеральный штаб, оставшийся в Лаунвайте. Отчеты отправлялись через почтовый телепорт. У ног ее лежал громадный пес тер-сели, который теперь был с хозяйкой почти неотлучно — лишь иногда просачивался сквозь землю к подземным водам или уходил понырять в колодцах, ручейках или озерах, набраться силы. Он лениво поднял голову, посмотрел багровыми глазами и вновь уронил ее. А затем принюхался заинтересованно, встал.

— Разрешите доложить, подполковник, — вытянулась по струнке Акирос.

Лариди подняла голову.

— Докладывайте, сержант.

— Линдмор Ольрен Ровент прибыл в расположение батальона.

Лариди невозмутимо кивнула.

— Попросите подождать. Я закончу через десять минут.

— Так точно, подполковник!

И Акирос развернулась, думая, что барон как равный по должности — он командовал батальоном, двигавшимся ближе к морю параллельно их подразделению, — мог войти к командиру сам, без доклада. Да и как спасший ее в боях в Норбидже тоже: сержант тогда прикрывала Лариди и все видела через прицел.

Однако же стоит на улице, ждет. Терпит, хотя по морде его видно, что терпеть он не приучен, а приучен повелевать и командовать. И что упрям он донельзя, однако ж на что надеется? Все знают, что в Бермонте женщины при мужьях своих молчат, глаз поднять не смеют, и что те скажут, то и делают. Да на Маль-Серене у мужчин больше свободы, чем у женщин у берманов! И не пойдет этот, по нему же видно, мужем на остров богини. А Лариди для берманской жены не сойдет, как любая женщина, выросшая под крылом Синей. И чем это закончится, интересно не только младшей напарнице-патрульной сержанта, но и ей самой, которая уж четвертый десяток разменяла. Да и всем-всем в батальоне, независимо от национальности, кто этот цирк наблюдает уже какую неделю.

Берман выслушал сержанта спокойно. Кивнул. И так и остался ждать. Выглядело бы это даже унизительно — стоял он на улице в медленно наступающих сумерках, вокруг ходили бойцы, дымила полевая кухня, — но в его фигуре не было ничего унизительного. Более того, создавалось ощущение, что это он позволяет женщине… капризничать?

Сквозь дверь просочился пес тер-сели, и линдмор усмехнулся, свистнул сквозь зубы. Присел на одно колено.

— Ну здравствуй, — проговорил серьезно. — Как охраняется? Все штатно? Не было проблем?

Пес рыкнул что-то словно даже едкое.

— А тебе бы все насмехаться, — хмыкнул берман. — Но хорошо, что ты остался с ней, знаешь. Мне так спокойнее.

Акирос, не позволив себе улыбку, направилась к напарнице. Интересные все-таки времена настали.

Лариди вышла, как и обещала, через десять минут, и барон, поглядывавший на легкие оранжевые облачка на прозрачном небе: солнце недавно скрылось за деревьями, но еще не село, — и принюхивавшийся к запаху еды, шагнул навстречу. Пес остался сидеть на месте, только голову наклонил с любопытством.

— Церсия, — сказал Ровент обрадованно на серенитском. С ней он разговаривал на ее языке, и владел им почти без акцента, но мелодичный, полный гласных, напоминающий накат волны на берег язык в его исполнении казался резким и рычащим. — Вот, — и он стянул с плеча несчастную косулю и протянул на обеих руках серенитке. — Это тебе.

Подполковник дар осмотрела бегло, кивнула.

— Хорошая добыча. Пойдем, отдам поварам.

И они под осторожными взглядами лагеря направились туда, где дымила ближайшая полевая кухня. Пес направился за ними.

Повара косулю приняли, не удивляясь. Не первый раз, чего уж удивляться. Барон в их подразделение наведывался не реже раза в неделю.

— Прогуляешься со мной? — спросил он, отирая руки от крови. Лариди кивнула на висевший неподалеку рукомойник — и берман благодарно рыкнул, направился к нему и заплескался там, смывая кровь с рук и плеча. На спине тоже осталось, но она не стала говорить, он сам почуял, как-то дотянулся, смыл. И так, мокрым, и пошел к ней.

Зверь как есть. И ходит вокруг, как зверь перед равным противником, да не подобраться никак. Намерение и желание его ощущалось плотным, горячим. Тут и сенсуалисткой не нужно быть, чтобы все почуять.

— Ты не устал сюда ходить, медведь? — спросила она, когда он подошел. — Над тобой забавляются.

Он поморщился. Должен был бы оскорбиться. Но ярости от него она не почуяла.

— И не устану, — сказал веско. — Мои намерения честны. В них нет смешного.

И правда не устанет. Понятно было, что не откажется. В сумерках лицо его казалось старше, но глаза горели огнем, так приятным богине. Зачем Матушка связала эту нить от его сердца?

— Ты прогуляться хотел, — проговорила полковник. — Пойдем, раз еще не нагулялся.

Если бы подполковника Церсию Лариди спросили, что она чувствует в связи с ухаживаниями за ней берманского линдмора, главы сильного дома, она, привыкшая к конкретике и прямоте, и не нашлась бы сразу, что ответить. Если с Бернардом Кембритчем, который ей был симпатичен, ей было легко, несмотря на его горячую юношескую влюбленность, и будь он постарше, возможно, и забрала бы она его на Маль-Серену, то что делать с этим берманом, она понять не могла.

Возраст его, идущий к пятидесяти ее не пугал, хотя ей самой было чуть за тридцать — по Ровенту видно было, что он и в семьдесят будет еще крепок и телом, и умом. Да и в целом ее ничего не пугало. Но заставляло задуматься.

У нее были любовники и однажды она даже чуть не взяла себе мужа, но она была слишком честна перед собой и Матушкой, чтобы создавать семью без любви. Хотя браки по расчету в среде аристократок были нередки, ей, как младшей, дана была роскошь выбирать по сердцу. Но не нашлось никого, кто бы взял ее сердце. Да и молодой Кембритч не разжигал в ней ничего, кроме тепла и чувства материнско-дружеского, уважительного.

Мужчины на Маль-Серене не были робки или задавлены, но инициативу традиционно проявляла женщина, неважно, была в ней кровь Синей или нет. Хотя, конечно, никто не мешал мужчине улыбнуться, сделать комплимент, заговорить. Но настойчивость считалась недопустимой и даже постыдной.

В целом у мужчин на острове были те же свободы, что и у женщин, за исключением того, что их считали полом более агрессивным, и к высшим чинам в силовых ведомствах не допускали. Однако самые упорные и в армию пробивались, и в полицию, а уж в спасение или пожарные части, где важна была физическая сила, и подавно.

Мир, где решал все мужчина, был для Лариди перевернут вверх головой, и только служба в армии, где нужно было подчиняться начальству, неважно, согласен ты с ним или нет, позволила ей приспособиться и здесь.

И здесь уже она пересмотрела свое отношение к другому полу: трудно смотреть свысока или недооценивать тех, с кем воюешь бок о бок, кто прикрывает тебя, а ты — его. Скажем так, теперь ее взгляды для Маль-Серены были почти революционными.

Пес тер-сели, отрастив прозрачные водяные крылья, деловито ступал вдалеке меж деревьев, иногда запрыгивал на высокие раскидистые ветви, становясь похожим на отожравшуюся птицу. Барон шагал позади спутницы, не смущаясь ее молчанию. И пусть Лариди была всего лишь младшей ветвью в семье, она слышала его чувства — помимо всплесков желания было там и удовольствие, что он тут, рядом с ней, и жаркое любовное пламя — жаль, что никогда не угадаешь, всю жизнь будет оно гореть или затухнет, насытившись, — и усталость, и растерянность, и то, что царапало ее более всего — какая-то глубинная, задумчивая нежность. Словно он и правда считал ее той, кого нужно оберегать и защищать. Было это и умилительно, и оскорбительно одновременно.

Шесть раз наведывался он к ней за последние полтора месяца. Прогнать она его не могла — все же бились бок о бок, он ее от смерти спас, даже дважды, да и вел он себя деликатно. Насколько мог. Деликатность в его исполнении выглядела так, что он только раз, в первый раз сказал, и с тех пор не повторял:

— Тянет меня к тебе, сил нет. Я ухаживать за тобой буду. Не отказывай сразу, присмотрись, Церсия. Я взрослый, ты взрослая, к чему нам эти увертки? Чую же, что волную тебя, но давить не стану. Если поймешь, что не по сердцу совсем — скажи. Навязываться не буду.

Она не стала отрицать. И отказывать не стала. Зверь с чуждым менталитетом, сильный, робеющий перед ней, действительно ее волновал. Матушка бы разгневалась, если бы она стала это отрицать.

И Ровент приходил, приносил подарки. Рассказывал о Бермонте, о своем линде и семье, расспрашивал о Маль-Серене. Слушала она его с интересом — в том, что не касалось чувств, он отлично умел говорить. Землю свою любил и работал на нее. Семью свою любил. И властвовать любил — это проскальзывало во всем, в жестах, в тоне. В том, как иногда он забывался и пытался командовать ею.

Они шли дальше. Сильно пахло влажной, разогретой за солнечный день зеленью, землей, мхами, хвоей и терпкой смолой. Церсия скучала по морю, обнимающему Терлассу, но в тихих лесах с источниками пресной воды было свое очарование. Впереди было крошечное озерцо, и ее тянуло туда. По-прежнему странно было ей чувствовать сына другого бога рядом и ощущать, что он такой же чуждый ей, как этот лес и эта страна, но силы в нем не меньше, чем в ней. Другой, тяжелой, как камень, но не злой. Просто иной.

— Расскажи мне про свою семью, — наконец проговорил он, ступая за ней по мхам и веточно-лиственному опаду. — Как ты росла?

— Хорошо росла, — ответила она, не оглядываясь. Кожу холодил вечерний ветерок, и почти казалось, что ее и горячее дыхание следующего за ней зверя касается, будто сейчас вцепится в шею сзади. Лариди обернулась — и правда был совсем близко. — У меня большая семья. Мама и отцы. Тети и дяди. Бабушки и дедушки. Сестры и братья. Сейчас я живу своим домом, а в детстве у меня был большой дом.

— У меня тоже, — усмехнулся барон. — Но ты его увидишь. А мне свой покажешь?

Вопрос она проигнорировала, аккуратно перешагивая через поваленный на старую тропинку ствол. Но берман словно молчания не заметил.

— Чем у вас занимаются мужчины? Домашним хозяйством? — беззлобно поинтересовался он.

— Разным, — откликнулась она, вспоминая и отцов — она была дочерью младшего, — и дядей. — Кто-то ведет дом, а вести такой дом, как у нас, это большая работа. Кто-то работает… у нас есть и финансисты, и инженеры, и священнослужители. Мой отец — юрист семьи, занимается ее делами.

— А почему ты пошла в армию? — он нагнал ее и пошел рядом. Теплом от него тоже тянуло как от большого зверя.

Лариди пожала плечами.

— Я — младшая ветвь, у нас принято, что младшие служат. В бизнес я не хотела, в искусство тоже. К ремеслам слабо приспособлена. Стреляю лучше, чем вышиваю, поэтому и пошла в военную академию, — и она покосилась на него. — Говорят, у ваших женщин считается позором не уметь шить?

— Да, женщина должна уметь все, — согласился он. — Моя покойная супруга и бухгалтерию замка вела, и вязала, и пиры готовила. Не сама, конечно, повара готовили, а она могла, чтобы мне угодить, что-то особенное сделать.

— А что мужчина должен уметь? — спросила она с едва заметной иронией.

— Защитить свою женщину, своих детей, своих людей и свою землю, Церсия, — серьезно ответил он. — Сделать так, чтобы они не голодали и не боялись ничего.

— А если женщина сама себя может защитить? И дом, и детей, и землю… я слышала, ваши женщины тоже оборачиваются, значит, не должны быть сильно слабее, чем вы. Но сюда воевать пришли одни мужчины. Значит, слабость ваших женщин — это просто привычка?

— Традиция, — сказал он неохотно. — Так положено нашими предками, хоть королева у нас сейчас традицию и пытается сдвинуть… Ты, верно, смотришь на наши порядки с непониманием. Но и я смотрю на твои традиции с удивлением: мы Матушку тоже почитаем, но не понимаем, как случилось, что на целом острове не нашлось достаточно сильных мужчин для того, чтобы вашим женщинам не приходилось самим себя защищать.

— Все проще, — пришлось отодвинуть ветку дерева, и он перехватил, придержал, пока она пройдет. — У кого сила, тот и у власти, медведь. В нас сила богини, и женщины сильнее мужчин при равных долях божественной крови в жилах. Так от нее пошло. Будь у нас мужчины, как везде, сильнее, и у нас женщины в зависимости и подчинении бы были. У вас защита быстро превращается в право владения, как я погляжу.

Мелькнула впереди темная гладь озерца — и они вышли на его берег. Лариди с наслаждением втянула носом влажный воздух — и краем глаза увидела, как жадно смотрит на нее берман.

Сумерки сгущались, и лес обступал и их, и озеро.

— Хочешь, искупаемся вместе? — спросил он серьезно. И пальцами едва заметно прикоснулся к ее пальцам. Большего он себе не позволял, но эти касания вызывали в нем эйфорию, которую серенитка ощущала как золотистую вспышку тепла от его тела.

Лариди пожала плечами. Наготы серенитки не стеснялись, да и он ее видел во время ранения — чего там скрывать.

— Я не могу запретить тебе плавать, — сказала она, расстегивая китель.

К чести его он не стал пялиться, как юнец, а просто сбросил гъёлхт на мхи и забежал в воду, нырнул, вынырнул, весело отфыркиваясь. На него было приятно смотреть и спереди, и сзади. И касаться наверняка будет приятно.

К нему откуда-то сверху скакнул пес тер-сели, барон захохотал, обхватил его поперек тела — и они некоторое время барахтались там, то ли борясь, то ли балуясь. Берман что-то сказал духу и тот, недовольно рявкнув, куда-то занырнул, да и не вынырнул. А Ровент, повернувшись к берегу, смотрел, как Лариди заходит в озерцо.

Стихия Матушки сразу хлынула в тело. Пальцы ступали по мягкому илу вместе с скользкими листьями, вода была теплой, парной, но после дневной жары освежала. Серенитка вошла по пояс и поплыла — быстро, уверенно, — нырнула, проплыла в толще воды мимо белеющего Ровента, вынырнула на середине озера.

Барон не двигался с места — смотрел, как она плавает. Затем нагнал ее, и они долго плавали молча — она была благодарна за эту тишину, потому что слова нарушили бы единение со стихией.

Вышел он первый, обтерся гъёлхтом. Надел его и сел спиной к дереву. Пес тер-сели сидел вдалеке на дорожке, ждал их.

Через несколько минут вышла и Лариди, обтерлась ладонями, стала одеваться. Ровент, оглянувшись на нее, когда она выходила, тут же отвернулся. Потому что желание от него рвануло такое, что и у нее губы пересохли.

А силен он все-таки себя сдерживать. Не зря, выходит, говорят, что берманов с малых лет самоконтролю учат, и жестко учат?

— Присох я к тебе, — заговорил он, не оглядываясь. — Да сама все понимаешь. Дурак дураком с тобой становлюсь, язык корявый. Как будто пятнадцать мне. Ты вроде и не гонишь, но и не привечаешь. Строгая. А я все равно хожу сюда, ничего с собой сделать не могу. Так-то характер у меня поганый. Гневливый я, нарычать могу, а сейчас теленком себя ощущаю. Хоть что прикажи, сделаю. Хочу тебя, сил нет. Женой тебя хочу. И чтоб детей мне родила еще пятерых. Хорошие у нас дети будут, сильные, от двух богов-то.

Она оделась, не отвечая, пошла к нему. Встала напротив. Берман поднял голову, осмотрел ее.

— В шелках бы и золоте у меня ходила бы, — проговорил он. — Хозяйкой в моем замке.

Лариди помолчала. Ей непривычно тесно в груди было от этих слов. Но могли ли они с этим медведем, выросшие в диаметрально разных мирах, построить что-то общее?

— У меня есть шелка и золото, — ответила она. — Я привыкла приказывать. И ты привык приказывать. Пойдешь ко мне на Маль-Серену мужем, медведь?

Он него пахнуло яростью и гордыней.

— Это твое условие? — спросил он тяжело, глядя снизу.

— Ты смог бы без гор Бермонта, дающих тебе силу? — Лариди смотрела на него внимательно. — Так и я не могу без своего моря.

— У нас есть телепорты, Церсия. Это можно будет решить.

— А с тем, кто кому хозяин в доме, как решим? — снова вернулась она к больному.

Он бесился, но смирял себя, давил — чувствовала она его желание обуздать ее, заставить подчиниться. Но и восхищение было там, и желание полыхало еще ярче.

— Можно поделить. Будет то, где мое слово будет решающим. Будет то, где твое.

— На кухне и в уборке? — спросила она с насмешкой.

— А ты наоборот хочешь? — усмехнулся он в ответ. — Как у вас принято?

Лариди покачала головой. Слишком далеки их миры, слишком.

— Иди к своим бойцам, медведь, — велела она.

Он поднялся. Подошел ближе, почти вплотную. Склонился — и тяжело вдохнул ее запах, почти коснувшись щеки губами. Желание его снова плеснуло во все стороны тяжелой волной — и Церсия схватила Ровента за шею, предупреждая, что далеко заходит.

Рука ее, сильная, на теле его казалась маленькой.

— У нас не касаются женщин без их дозволения, — предупредила она.

— Ты же меня сейчас коснулась без моего дозволения? — усмехнулся он. — Или то, что дозволено тебе, мне нельзя? — Ровент взял ее за руку, удерживающую его, отнял от шеи, усмехнулся, и, развернув, склонившись, с неожиданной для такого зверя трепетностью поцеловал в ладонь.

— Говорят, те из вас, у кого много крови богини в жилах, могут ощущать эмоции, — проговорил он. — Разве ты не чувствуешь, что я честен с тобой?

— Чувствую, — ответила серенитка, не забирая руку.

— У нас, берманов, нет такой возможности. Но зато есть нюх, — и он снова вдохнул воздух у ее ладони. — И он говорит мне, что я все еще волную тебя, женщина. Даже сильнее, чем прежде.

— Желание еще не любовь, — проговорила она спокойно.

— Но и не равнодушие, — усмехнулся он и медленно провел губами по ладони, щекоча еще влажной бородой. Поднял на нее глаза. — Хотела бы ты лечь со мной сейчас на эти мхи, Церсия? У тебя были мужчины, я чую, но раз никто не разжег тебя, это сделаю я.

— Ты забываешься, — холодно отчеканила она. И отняла ладонь.

Он вновь втянул носом воздух и покаянно качнул головой.

— Говорю же, совсем дурак с тобой становлюсь. А ты меня не прогоняешь. Почему, Церсия?

— Я слушаю тебя и слушаю себя, — ответила она честно, глядя в темные провалы его глаз. — И не знаю пока, что сказать тебе в ответ.

Он смотрел внимательно и жадно. Лариди подняла руку и коснулась его лица — и зверь прикрыл глаза. Желание его звенело пряностью, сладостью, горечью и жаром. И удовольствие растекалось от него медом.

— Мы не знаем друг друга, — говорила она, а сама скользила пальцами ниже — по шее к плечу, покрытому короткой порослью. — Что мы можем понять здесь, в редкие встречи? Может, я бью своих домочадцев, или ты бьешь детей. — Он мотнул головой, да и сама она понимала, что такому, как он, нужен добрый бой, а не измывательство над слабыми. — Или есть у нас в прошлом что-то, что для другого неприемлемо? Не ты ли, — она взглянула ему в глаза, — возглавлял мятеж против своего короля?

От него плеснуло глубинной виной, даже стыдом, и смирением, и болью. Через прикосновения считывалось лучше — и, значит, она угадала, что есть в нем и темные пятна. Да и странно было бы, если бы их не оказалось.

— Я, — сказал он спокойно, и хорошо, что она ощущала весь тот вал чувств, что поднялся в нем. — Узнавала про меня, Церсия?

— Да, — ответила она. — Хотя я и сама могла вспомнить твое имя, но не вспомнила. В декабре про это весь мир говорил.

— Это хорошо, что узнавала, — он усмехнулся. — Тогда ты должна знать, что я кровью смыл этот проступок. И что делал я это в традиции своей страны и из верности своей стране. Но я был неправ. И это заставило меня понять, что традиции не должны заменять разум.

— У нас говорят, что предавший однажды предаст дважды, — заметила она.

В нем полыхнула ярость, и показалось, что он сейчас схватит ее руку, так и лежавшую у него на плече, сделает ей больно. Для этого она и говорила.

Но и тут он стерпел.

— Зачем ты пошла со мной сюда, если уже и рассудила, и вынесла приговор, Церсия?

Она помолчала. Вновь сдвинула руку выше, по мощному бугристому плечу к шее, и Ровент выдохнул, замерев. Только глядел так, будто в драку кинуться готов.

— Матушка гневается, когда не принимаешь ее дары, — проговорила она тихо. — Но как принять то, что мы такие разные? Что наше различие и прошлое может сделать нас обоих несчастными, а дом наш — полем боя? Ты непрост, но и я непроста, Ольрен. Ты привык быть всевластным хозяином, и я так же. Если ты и уступишь поначалу, то потом натура твоя будет брать свое. И я не смогу покоряться и подчиняться.

Сквозь желание пробивалась и злость, и азарт, и задумчивость.

— Но мы оба обучены держать слово и хранить верность, — ответил он рычаще. Взял ее ладонь и положил себе на сердце, и ее вдруг окутало теплом: столько уязвимости было в этом жесте. — И мои ошибки только убедили меня в том, что это и есть высшая ценность. Мы сможем договориться, Церсия.

Она помолчала, слушая его сердце. Он ждал ее ответа.

— Повтори мне то, что ты предложил, после войны, — проговорила она наконец. — Сейчас я на службе и решаю головой, а не сердцем. Выдержишь время, не остынешь, не окажется, что плотское это горение, а не сердечное, тогда я тебе и дам ответ. А сейчас уходи, Ольрен.

Лариди потянулась и коснулась его губ губами — и он от изумления качнулся назад, но тут же обхватил своими ручищами, притянул к жаркому телу и тоже поцеловал, глубоко и жадно. Подхватил ее, как пушинку, приподнял, заставляя обвить ногами бедра, развернулся, прижимая к дереву спиной и купая ее в цунами своего вожделения. И так хорош был этот поцелуй, что она, так и быть, не стала ронять его на землю или ломать руку за дерзость. Она была права — касаться его было горячо и приятно. И если он ощущал себя пятнадцатилетним пацаном, то она себя — девчонкой, впервые нырнувшей на глубину моря и доверившейся мощи стихии.

— Я тебя до лагеря провожу, — сказал он, когда она все же положила руку ему на губы, останавливая, и отстранилась. Берман опустил ее на землю, отступил, хотя далось это ему очевидно тяжело. — Да не сверкай так глазами, женщина. Не потому, что думаю, что ты слабая, а потому, что побыть с тобой лишнюю минуту хочу.

И на обратном пути, поглядывая на спутника, слушая, как рассказывает он о недавнем бое, Лариди думала о том, как же это все случилось с нею. И только уже выходя из леса, вспомнила о том, что Матушка всегда любила повеселиться.

— Идут? — спросила сержант Акирос, пожевывая сладкую травинку. Увидела бы подполковник — отругала бы, что в патруле лишнюю секунду на выплюнуть потеряет, если кто нападет. Но как не сорвать, как в детстве, и не сунуть в рот?

— Вроде бы да, — ответила напарница, синие глаза которой горели от любопытства. В почти наступившей темноте лес плохо было видно. — Ох и упорный же! И что она думает? Брала бы в мужья обоих!

В лесу хрустнула ветка, старшая поспешно сплюнула травинку, и они пошли дальше патрулировать, вдыхая запах каши с мясом, что готовилась на ужин. Сейчас к ней примешивался явственный запах запекаемой дичи.

Однако сержант все же покосилась на лесок — и сначала увидела, как из темноты появляется пес тер-сели. А в десятке шагов за ним — как неспешно и даже как-то величественно ступает меж деревьев подполковник, чуть повернув голову к спутнику. Так, словно она не в военную форму была одета, а в приличествующую ей тунику аристократки. Берман, мощный, одетый в гъёлхт, босой, что-то говорил ей, и она слушала, спокойно кивала.

— Мне брат короля все равно больше нравится, — шепотом призналась сержанту молодая серенитка. Брат короля был позавчера. — По нему понятно, что хоть послушный и добрый муж будет. А этот что? Этот сразу видно, проблем доставит.

— Тише ты, — шикнула на нее старшая. — Ты забыла, что у берманов звериный слух?

И правда, спутник подполковника повернул к патрульным голову и посмотрел так тяжело, что так и захотелось дать в морду.

Но они молча наблюдали, как провел он Лариди к ее дому. Что-то сказал, склонившись к ней. И, посмотрев некоторое время на закрывшуюся дверь, обернулся медведем и понесся обратно в лес.

— А не уедет ли она к нему в Бермонт? — все же вырвалось у сержанта, и она тут же прикусила язык — не стоило сплетничать о командире.

— Разве ивма́трикс это позволит? — изумилась младшая.

— Подполковник — герой войны, — весомо ответила сержант. — Как решит, так и будет. Но что она решит?

И они обе покосились вслед унесшемуся в лес медведю.

Хотя к берманам за прошедшие недели серенитки и привыкли, тем воительницам, кто пришел в Инляндию уже после боя богов, сложно было понять и принять превосходство мужчин и то, что армия здесь была почти сплошь мужская.

Но все они больше месяца назад поступили под управление командующего Майлза, а тот переформировал ударные отряды под новую задачу — быструю зачистку территории Инляндии, а затем и Блакории, присоединившись там к сводной бермонтско-блакорийско-рудложской армии. И теперь в одном батальоне под командованием старших офицеров, таких, как Лариди, которые и отчитывались в штаб, и ставили задачи, вместе находились и инляндцы, и берманы, и серенитки, и эмиратцы. И приходилось им всем с их разными традициями и менталитетом притираться друг к другу.

Было это сложно, несмотря на жесткую дисциплину, установленную офицерами. Берманы позволяли себе смешки и выпады в стиле «иди ко мне в жены, красавица, согрею» в адрес серениток, те — недоумение и уничижительные комментарии в адрес берманов. Доходило пару раз и до мордобоя — к чести оборотней, сами они женщин не били, но после того, как те их знатно поваляли, начали все же смотреть с уважением. А то и подходить и предлагать спарринги — из любопытства.

Эмиратцы так и вовсе на дев-стрелков смотрели с ужасом и чуть ли не охранные знаки делали. Привыкли, конечно, постепенно. А инляндцы так привыкли к разнообразию, что только посмеивались.

— У нас король — змей, — говорили они, — нас ничем не проймешь.

Ну или причиной была знаменитая на весь мир сдержанность местных.

Но совместный быт, продвижение по лесам цепочками по три-четыре бойца — пара штурмовиков, огнеметчик или маг и прикрывающий их стрелок, — как и боевые задачи все же заставили бойцов друг к другу притереться, перемешаться. Познакомиться, начать пусть не понимать, но хотя бы принимать друг друга. Говорили между собой на рудложском — этот язык знали все. Продвижение было быстрым и расслабленным: редко когда приходилось вступать в бой, выкуривая окопавшихся на каком-нибудь хуторе или спрятавшихся в лесу иномирян, о которых доносила военная разведка. Считай, и не было тех стычек. Разве что с инсектоидами, попадавшимися то тут, то там, приходилось быть настороже — большинство ранений сейчас приносили именно они.

Через несколько недель после переформирования все вместе пели заунывные эмиратские песни вечерами у костров и слушали легенды разных стран и армейские байки, понятные всем служивым мира любого пола. Берманы учили всех желающих кулачному бою, отряды с удовольствием разминались по утрам вместе с серенитками, а смешанные патрули назначались все чаще без опасения, что патрульные передерутся.

А кое-где переглядывания между бойцами и вовсе начали носить слегка нетоварищеский характер. Тем более, когда за подполковником Лариди ухаживают сразу двое, один из которых — доверенное лицо самого короля Бермонта. Как тут не тлеть романтике, даже сильно придавленной различиями в менталитете?

Самые внимательные бойцы, конечно, замечали, что с иногда заглядывающим в гости младшим братом короля подполковник общается легко и дружески, и тот ведет себя спокойно и достойно. А вот с берманом непонятно все было.

Потому, когда в расположение передвижного штаба батальона на какие-то полчаса с дальних позиций соседей прибегал громадный медведь, неся в пасти в подарок то букет цветов, который Лариди принимала с невозмутимостью, то хороший охотничий нож — вот тут было больше благосклонности, — то задранную косулю, как сегодня, или пару зайцев (за что его потом любили все, кто ел свежатину, а не опостылевшие уже консервы), — наблюдали за ним с откровенным любопытством. Некоторые даже жалели, потому что взирала на все это полковник с изумительным спокойствием и невозмутимостью.

Вот и сейчас прошла она из леса так спокойно, что сержант медведя даже пожалела. Знал бы он, каких женихов ей пророчат. Особенно теперь, когда она героиня войны, когда поставлена командовать полками.

Нет, не светит ему ничего тут. Точно не светит.