Глава 5

Вторая неделя июля, Дармоншир, Мартин фон Съедентент

— Все, — сказал Мартин горделиво. — Готово, Вики. Ну не молодец ли я? Ну не красавчик ли?

Он повернулся к супруге, вновь отдыхающей в кресле гостиной с книгой, и торжественно потряс подвеской-шиповником.

— Однозначно красавчик, — охотно согласилась Виктория, протягивая руку, и Мартин подошел, подал ей подвеску. Она подняла ее к дневному свету, рассматривая.

На каждом из камней красовалась крошечная руна, а на центральном изумруде — целая россыпь их, закрученная в спираль. Последние недели Март в редкие посещения замка Вейн часами корпел над украшением — мельчайшие инструменты, зачарованные им, и стихийные потоки резали камни по эскизу, который он сделал и выверил до миллиметра. «Защита», «опасность», «стазис», несколько видов щитов, «телепортация», «невидимость», «подзарядка». Затем несколько дней украшение лежало в специальном стихийном усилителе — каждая руна напитывалась потоками, формировала стихийные, нерукотворные вязи, которые потом будут взаимодействовать с аурой владелицы.

И сейчас Март закончил священнодействие. Благодаря волоску королевы Полины он назначил владелицу, которую украшение будет защищать и в ауру которой вольется, а в руках других — становиться просто драгоценностью. А кровью Бермонта зафиксировал, от кого нужно защищать.

— Как приятно осознавать, что мой муж — гениальный артефактор, — усмехнулась Вики.

— Ну должен же я быть хоть в такой малости лучше тебя, моя блистательная, — поиграл бровями блакориец и снял фартук, экранирующий все заклинания от мастера. Кинул его на стул, выдвинутый из-за письменного стола, на котором царил безукоризненный порядок: преподаватель артефакторики в их с Вики время вбивал правило «бардак на столе — испорченная заготовка».

— Очень красиво, Март, — благодушно добавила похвалы Виктория, создавая воздушное увеличительное стекло и рассматривая артефакт в приближении. Барон уселся на пол рядом с рукояткой кресла и умиротворенно наблюдал эту картину.

С женой сейчас получалось видеться не каждый день — она была занята то помощью новому королю, то продвигающейся инляндской армии, которая через пару недель должна была уже войти в Таммингтон и Форштадт, а недели через три — достичь границы. Мартин же вместе с Гуго выкуривал окопавшихся в горных долинах Блакории иномирян, и было это утомительно и медленно, потому что действовали те, кто ушел под командованием жрецов, отчаянно-фанатично, то совершая самоубийственные вылазки, то прикрываясь мирными жителями и пытаясь вести переговоры в стиле «вы уходите, а мы не отрезаем им головы». Иногда случались и перебежчики, которые прятались от своих и просили взять их в плен. Ловить отряды, рассыпавшиеся по ущельям и долинам, было хоть и муторно, но необходимо, увы.

Зачистка остальной Блакории после того, как десятки тысяч иномирян сдались в плен и колоннами отправились к Тафии, шла очень-очень бодро. Так бодро, что центральная ветвь блакорийской армии уже заходила в пригороды Рибенштадта, а южная очень бодро зачистила часть границы с Инляндией и продолжала идти к морю. Его величество Инландер, уже навестивший ставку блакорийской армии, хватался за голову, потому что нужно было обеспечивать выживание сразу двух разоренных стран. Но дела постепенно делались, на местах появлялись нужные люди, завозилось продовольствие и лекарства… люди привыкали жить в мире.

Чаще всего либо Вики переходила к Марту в расположение войск, либо он — к ней во дворец. И совсем редко получалось, как сегодня, в периоды затишья, вырваться в замок Вейн, погостить у Марины вдвоем.

Они уже побывали на семейном обеде, прогулялись со слегка сонной Мариной и леди Лоттой вокруг замка, съездили с Мариной же искупаться в более-менее чистой лагуне у фортовой стены, выходящей в море, — и теперь отдыхали. Его величество Лукас находился в Лаунвайте и дома появлялся только к ужину.

— Совсем скоро мы снова сможем жить в нашем доме в Рибенштадте, Вик, — сказал он, кладя голову на подлокотник кресла.

— Угу, — ответила Виктория и потрепала его по голове. — Но он маловат для оравы детей, Март. Подумай о том, где нам всем будет хорошо.

Он сначала лениво кивнул, скользнув щекой по полированному дереву, а затем всполошился, вздернул голову, торопливо переполз в более удобное положение и задрал на ней футболку, обнажая смуглый живот.

— Ты что, уже беременна? — спросил он осипше, накладывая ладонь для сканирования и одновременно переключая зрение в магический спектр, чтобы увидеть ауру. — Нет? Нет… — в его голосе слышалось такое разочарование, что осталось только губы надуть.

— Я просто мыслю на перспективу, — объяснила Виктория со смешком. — Детские, комнаты для нянь, мой кабинет и мастерская, твой кабинет и мастерская…

— … наша спальня подальше от всех, — понятливо подхватил Мартин. — А давай я посмотрю что-то рядом с Вейном, родная? Если что, мы всегда сможем сдать наших детей в местный детский сад и напроситься сюда на обед.

— А давай, — согласилась Вики. — Можно даже ближе к морю. Мне здесь нравится.

Они прислушались — на улице, как всегда, кричали дети: им включили поливалки, под которыми они бегали, и соорудили большой и неглубокий брезентовый бассейн. Лаял Бобби, слышался стук молотков и иногда — жужжание. То разбирали упавшую башню Вейна, чтобы отремонтировать ее. Открытый балкон в гостиную смотрел прямо на море, было жарко и лениво.

— Родная, — тоном последнего подкаблучника нарушил тишину Мартин. — Раз мы уж заговорили о жилье, и ты хочешь его здесь, то, выходит, ты уже знаешь, что мы решили делать в будущем? Помнишь, мы хотели сходить на коронацию и определиться, как нам разорваться: и детей наплодить, и белому трону наши долги отдать, и Макса не оставить на освоении новой страны, а теперь и континента… если мы все-таки придумаем, как его вернуть.

К концу его голос посерьезнел, и Виктория кивнула. Здесь, в Вейне, они периодически виделись с Алиной Рудлог… Точнее, Алиной Тротт: никак они оба к этому привыкнуть не могли, но все же. И принцесса бесхитростно, глядя на них с огромной надеждой и упрямством, рассказывала им о своих шагах, о том, как она ищет ответ. И Мартин, слушая ее, испытывал неприятное чувство вины — девочка ищет, а они нет. Хотя у них и передышек-то сейчас почти не было.

Последний раз, пару недель назад, несколько дней спустя Дня Огня, принцесса даже позвала их к Максову дому и показала им воронов.

— Мне все кажется, что они здесь неспроста, — пояснила она с надеждой. — Посмотрите, пожалуйста, вы ничего не видите?

Вороны были самые обычные. Вороны как вороны. Необычным было только то, что они здесь были — никогда раньше милые дубочки Макса не были обиталищем для птиц. Те просто не приближались к ним — чуяли как-то, похоже, что те могут их схарчить.

— Мне кажется, нужно спросить у Вечного Ворона, — предложила Виктория.

— Да, я собираюсь сходить к нему, — пробурчала принцесса, и барон мысленно богу посочувствовал.

В редкие встречи с Сашей они втроем тоже обсуждали разные варианты — и ничего лучше, чем ждать обряда, который должен был провести старый шаман, нащупать не могли. Думали, как усилить призыв шамана — но шаманизм они проходили одним курсом как факультатив, и нужно было ковыряться. Думали над другими способами, вплоть до попробовать использовать резонаторы и усилители Лакторевой. И решили отложить это до момента, когда закончатся последние бои и можно будет заняться возвращением плотно, привлечь старшую когорту… вон Черныш без дела просиживает, за смягчение наказания не откажет. Да и другие не откажут.

После войны грань между когортами стала куда слабее. Мартин подозревал, что через лет тридцать она и вовсе сотрется.

Жаль только, что Деда уже нет. Он бы точно эту задачу решил.

— А ты что думаешь? — усмехнулась Вики, ничуть не обманувшись его подобострастным тоном. Знала уже, что он все придумал.

— А нам пока деваться некуда, — также серьезно ответил Март. — Долг крови есть долг крови, долг жизни есть долг жизни. Нам с тобой, любовь моя, предстоит следующие лет двадцать, а то и тридцать совмещать должности родителей и заменять друг друга на посту придворного мага Инландера. Обучать помощников и надеяться, что те не будут сильно бестолковыми. А Максу, если вернем его, останется Саша. В конце концов, у него и будущая жена — темная ведьма. И дети, судя по всему, темными будут. А там, может, и переедем на другой континент, да?

Виктория вновь потрепала его по голове.

— Хорошо, когда у нас мысли сходятся, — с легкой иронией сказала она. — Скучно, никакой драмы, но как же хорошо.

— Угу, — отозвался барон, поворачивая голову под ее рукой. Он обожал, когда она его так ласково-покровительственно гладила. — Не надо нам драм, Вик. Мы с тобой все драмы пережили уже. Будем жить малахольную семейную жизнь. Может, — его тон понизился, он оглянулся, будто боялся, что его подслушают, — поищем где-нибудь средство отстреляться за три раза? Ну, чтобы двойни вышли. Как у Марины. Или вообще на тройни замахнуться…

— Хорошо, что не на шестерню, — проворчала Вика, но на мгновение задумалась.

— С шестернями — к Галине Лакторевой, — плоско пошутил Март и тут же вздохнул. — А все же жаль наш бедный домик в Рибенштадте. Опять будет стоять пуст-одинешенек.

— Не переживай, — усмехнулась супруга. — Можешь там иногда прятаться от меня и детей. Или я от вас буду там прятаться. Да и в конце концов, у тебя наследников будет шесть. Хозяина он своего дождется, поверь.

Она склонилась и легко поцеловала его в губы, и барон зажмурился от удовольствия. Он обожал чувствовать себя рядом с ней так же, как тогда, в студенчестве. Легко, весело и всегда чуть возбужденно. Только сейчас к этому присоединились мягкое умиротворение и ощущение уюта, где бы они ни были вдвоем.

— Слушай, — встрепенулся он, отодвигаясь. — Я же тебе не рассказал. Смотри, как я могу! Это я тренировался на крыльях летать, и как-то сильно пожелал их выпустить — и вот что получилось!

Его тело потекло, засветилось прозрачной зеленью — и словно схлопнулось внутрь себя. Мартин исчез, а на его месте переступал с лапы на лапу крупный — втрое, если не вчетверо крупнее обычного, — ворон. Перышки его переливались черным перламутром и чуть лохматились, и птица, красуясь, подняла крылья, покрутилась вокруг себя и вновь обернулась Мартином, сидящем на полу. Он смотрел на Вики, Вики улыбалась, глядя на нее.

— Ты и вороном такой лохматый, — сказала она с нежностью. — А так… ну ворон. Ну и что. Хоть лягушка. Главное, что живой. Пойдем, — она бросила говорящий взгляд в сторону спальни, — поделаем новых воронят?

— Этому меня уговаривать не надо, — рассмеялся он. Вновь подполз к ней, поцеловал, обхватил за талию — и поднял их обоих левитацией. Опустился на ноги и понес ее, обхватившей его ногами, к дверям.

Вечером он еще проверил и перепроверил все и с утра послал письмо Демьяну Бермонту, где написал, что его заказ готов. Не успели Мартин с Вики собраться к завтраку, после которого он должен был возвращаться на фронт, а она — во дворец, как Ирвинс принес ответ, что его величество ждет барона в течение получаса. В Инляндии была половина восьмого, в Бермонте — половина второго.

Пришлось Мартину нежрамши идти отдавать заказ. Его величество внимательно выслушал все разъяснения и благодарно кивнул. И получил барон за подвеску столько, что простил королю и торопливость, и пропущенный завтрак. Потому что, собственно, доставать из закромов запасы для покупки семейного имения уже необходимости не было.

Вторая неделя июля, Бермонт, Полина

Где только не побывала Полина в Бермонте за прошедший месяц, и сопровождая Демьяна, и самостоятельно. В больших и малых линдах. Горных, где замки линдморов, построенные на склонах, возвышались над столицами их владений, и жители разводили овец. Северных, где паслись бесчисленные стада мохнатых коров, дающих необыкновенно жирное молоко, а дальше — оленей, а дома были приземистые, каменные. Равнинных — там были земли хлебные, плодородные. В лесных — обеспечивающих остальной Бермонт ягодами и грибами, древесиной и всем, что можно найти в лесу.

Побывала Поля и в маленьких городках, где жители смотрели на ее мужа с благоговением, а на нее — с восхищением. И на производствах, и на электростанциях, которые либо ремонтировались, либо осторожно вводились в эксплуатацию. Почти каждый день в первой половине королевская чета в сопровождении секретарей и министров переходила то в один, то в другой линд Бермонта: Демьяну было важно своими глазами увидеть, как идет восстановление коммуникаций и налаживание жизни, поговорить с людьми, похвалить власти или сделать разнос, а Поля слушала, впитывала и постоянно удивлялась тому, как же мирно живут люди-бермонтцы и оборотни-берманы, как строго они выполняют правила сосуществования.

Более того, в части линдов она видела и военнопленных, что держались слегка особняком, но будто бы уже приняли местные правила. Они работали на грязных работах, восстанавливали разрушенное землетрясениями, общались на своем, иномирянском, и лишь иногда обращались к местным, используя корявые бермонтские слова. Полина знала, что их селили отдельно, под надзором, в колониях-поселениях, но создавалось впечатление, что никто особо за ними не смотрит. В столице она тоже их встречала.

— Жителям не страшно жить рядом с ними? — спросила она Демьяна.

— Каждый из пленных принес кровную клятву слуги местному линдмору, — ответил он. — Если он пойдет против хозяина или его людей, у него остановится сердце. Но не жалей их, заноза моя. Им понятны такие правила. Мир, из которого они пришли, еще более жесток, и то, что мы оставили их в живых и позволили здесь жить, кажется им чудом. И слабостью, а, значит, без такой клятвы они бы наверняка принесли бы хлопот.

Супруг, вернувшись с войны, принялся за королевскую работу со всем рвением, и насколько уж Пол была активна, а иногда и она со священным ужасом говорила Демьяну:

— Я не понимаю, как ты выживаешь и все это держишь в голове. Мне от четверти твоего расписания хочется забиться в угол и не вылезать.

— Не принижай себя, — строго сказал он, — ты прекрасно управлялась, пока меня не было. И сейчас так же. Ну и не забывай, что меня этому учили с детства. И самодисциплине, и государственным делам. А уж уделять время семье, — и он посмотрел на нее мшистыми глазами, — я учусь сам.

И правда — как бы ни был он занят, он старался проводить с ней завтраки и ужины, не засиживаться допоздна на совещаниях, ужинать по пятницам в часовне. Как-то Полина пожаловалась, что ей не хватает прогулок, что есть ощущение запертости в замке — и теперь они ходили телепортом в Скё́генскольт — парковую резиденцию Бермонтов в пригороде, огромную, с немощёными дорожками меж высокими соснами, с речушками, перекрытых деревянными мостиками. И с большим-большим домом, настоящим деревянным дворцом, построенном из толстенных золотистых сосновых бревен. Светлым, трехэтажным, с резными ставнями, высокой лестницей, зелеными крышами-луковицами и башнями.

— Сюда семья переезжала с небольшим количеством слуг, когда лето становилось очень жарким, — рассказывал Полине Демьян, показывая дом-дворец, в котором пахло смолой и деревом. И мебель здесь была деревянная, полированная, но некрашеная, на полах лежали большие ковры, стояли диваны и кресла с цветной обивкой, и много-много света попадало из больших окон.

Здесь их оставлял большой город и замок, здесь они были просто молодой парой: бродили за руку по дорожкам, глядели с мостиков в серебряные речушки, сидели на траве у чистейших озер — несколько раз даже удалось порыбачить, да и купаться в них голышом, несмотря на прохладную воду, оказалось само удовольствие. Зверье здесь тоже было — шмыгали туда-сюда зайцы, выходили на другие берега рек олени, и Поля притащила для них несколько крупных кусков соли, топали лоси, мелькали рыжие хвосты лис. Ягод тут росло видимо-невидимо, душистое раздолье.

Иногда Демьян и Полина просто садились на полянку и собирали крупную голубику, или кормили друг друга малиной, ароматной, розовой и желтой. Так было тут хорошо, что Поля иногда и медведицей перекидывалась и скакала по лужайкам, балуясь, а то и шутливо боролась с мохнатым Демьяном, который лишь ворчал благодушно на ее покусывания и вылизывал ее.

Они обсуждали и государственные дела, и личные. Так, Поля знала, что уж почти месяц в камере в основании замка Бермонт находится Черныш. Туда его сопроводил Александр Свидерский — чтобы тот не ушел по пути.

— А Черныш не может сбежать из камеры? — спросила она как-то Демьяна. — Все же один из сильнейших магов мира.

— Откуда-то из другого места мог бы, — ответил ей муж. — Я не знаю, почему он этого не сделал, Полина, и из-за этого настороже: возможно, ему зачем-то нужно было попасть в замок. Других объяснений того, что он не ушел из Зеленого крыла у меня нет. Я же видел его силу, когда он нападал. Но раз он здесь… все, теперь не сбежит. Из-за того, что замок Бермонт — это большой стихийный дух, выращенный из крови первого Бермонта, Чернышу не удастся манипулировать стихиями. Дух не позволит. А если он попробует навредить духу или кому-то из людей или берманов — камера просто схлопнется, зарастет камнем. Вместе с ним.

Демьян это произнес спокойно, а Поля поморщилась, представив это.

— Я бы казнил его, несмотря на все его регалии и пользу, которую он может принести стране, — признался Бермонт. Они как раз сидели на веранде поместья на широкой скамье и пили ягодный компот, сладкий и терпкий, который оставляли тихие слуги (Полина ни разу здесь никого не видела). — Он виновен трижды, даже четырежды: он едва не стал причиной распространения берманского бешенства, которое могло выкосить всю страну, он почти убил меня, он стал причиной того, что я сделал с тобой, — голос его был спокойным, но на мгновение показались и исчезли клыки. — Он покушался на меня. Я мог бы простить покушения на себя, ибо Вечный Ворон сказал, что темные заговорщики и примкнувшие к ним делали это на благо мира и поставил условие амнистировать их… это тяжело принять, но я король и потомок королей, я знаю, что такое принимать негуманные решения. Но я никогда не прощу ему угрозу эпидемии. И тебя, Пол. Нас. Того, что он сделал с нами. Да, я виноват, что не предусмотрел… но он тот, кто это устроил.

Пол поцеловала его в плечо под светлой футболкой.

— Что тебя останавливает?

— Он все же пошел с нами в Нижний мир, — нехотя проговорил Демьян. — И как мне рассказали, именно благодаря нему и погибшему Старову тень бога не смогла захлопнуть портал. Вечный Ворон смог вернуться в мир, как и я и мой отряд. Я понимаю, что Черныш это делал не ради искупления. Нет, он беспринципный прагматик. И с ним стоит быть таким же. Но все же я в некотором роде перед ним в долгу.

Бермонт допил, поставил глиняную чашку на низкий столик и по-звериному облизнулся.

— Я передал через Ульсена, что Черныш может выбирать. Либо подписать вечный магдоговор о службе и вассалитете дому Бермонт, с тем, что все его изобретения и открытия становятся достоянием страны. Либо сидеть в этой камере до конца своих дней, но каждый месяц камера будет становиться на ладонь меньше. Он думает и торгуется, — Бермонт усмехнулся, — это ожидаемо.

Поля знала, что к Демьяну с просьбой пообщаться с Чернышом наедине обращался Люк, муж Марины. Пол никак не могла привыкнуть к тому, что он теперь король и оказался сыном почившего Луциуса, ей все казалось, что это как в шоу каком-то, что так в жизни не бывает. Да и Маринка-королева была для нее чем-то удивительным. В их редкие встречи Полина все высматривала, изменилось ли в Марине что-то, кроме вечной расслабленности и сонливости, которые точно были признаками беременности, а не венценосности. И думала, поменялась ли она сама.

«Да, поменялась», — говорила она себя.

— Конечно, поменялась, — тепло ответила ей Марина, когда она задала этот вопрос. — Ты, конечно, осталась собой, но будто лучшей и сильной версией себя, Полли. Как и все мы, да. Кроме Ангелины, она всегда была превосходна, — и они обе захихикали, как девчонки, вновь ощутившие могущественную тень любимой старшей сестры.

Демьян встречу Инландера с Чернышом разрешил, и Полине было ужасно интересно, зачем она понадобилась. Но муж сказал, что сам не знает ничего кроме того, что это касается истории семью Люка.

— Неужели вы не прослушивали? — засмеялась Пол.

Демьян усмехнулся.

— Инландер силен. Он сам источник стихии и смог поставить щиты. Но он поклялся мне, что это не те секреты, которые могут навредить Бермонту.

Поля пыталась выведать у Марины при встрече, но та, сделав страшные глаза (довольно забавно выглядели страшные сонные глаза), ответила:

— Это ужасные семейные секреты, Полли. Ну примерно как у нас про Седрика. И про маму.

Было так любопытно, что это чуть ни стало поводом все же идти учиться в разведку. Чтобы раскопать все самой.

Но в целом за Марину она была спокойна. Как и за всех. Кроме Алины. Они так близки были до попадания младшей в Нижний мир, а сейчас Алинка отдалилась от всех. Разве что у Марины она бывала почему-то почаще, и Поля даже слегка ревновала. Она помнила, что такое физическая слабость после истощения и ужасно за младшую переживала. Она писала Алине, она тормошила ее, она уже дважды вытаскивала ее повторно к Тайкахе — но тот лишь смотрел сквозь дым трубки, щупал пульс и уверенно говорил младшей сестре:

— Хорошо крепнешь, но мало сил еще, не потянешь ты ритуал. Если невод ты, что должен вытащить рыбу, то нужно, чтобы невод этот был прочный. Не торопись, дочь огня и тьмы, всему свое время. Сейчас время тебе крепнуть, а мужу твоему — быть в безвременье. А какое время наступит потом, того знать мне не дано.

Поля знала, что Алина спрашивала что-то про успех своей миссии у Каро. Но, по всей видимости, та ответ дать не смогла. Или он Алинку не утешил.

— Я не знаю, как сказать генералу Ульсену, что я решила не поступать в Королевскую академию безопасности, — призналась Полина мужу во время одной из прогулок. — Я много-много думала, Демьян. Во внешнюю разведку я не гожусь. Во внутренней в полевую работу не отпустишь меня ты…

— Не отпущу, — согласился супруг с улыбкой. — Хотя ты идеально подошла бы для полевой работы с твоими способностями к мимикрии.

— … да и я сама все понимаю, и не пойду, — проворчала ее величество.

Ей так хорошо было ощущать руку Демьяна в своей руке, так классно было рядом с ним! И все делать с ним, все. Пару раз в неделю, когда она не занималась со своим женским гвардейским полком и тело требовало выхода энергии, Поля с мужем приходили сюда в шортах и майках — и часа два просто бегали по дорожкам, обгоняя друг друга, а потом купались. И спалось после такого особенно сладко.

— Так вот, аналитиком я бы, может, и пошла, это по мне, очень по мне… но там сидячая работа, я свихнусь без движения. Ну и самое главное, пока я разбиралась с женской мобилизацией, пока искала офицеров, которые не просто исполнят приказ, а будут работать с новобранцами, я поняла, что не смогу курировать этот проект, обучаясь в разведке. Поэтому я пойду в твою военную академию на управление персоналом в вооруженных силах, и выберу там снабжение. И часть своего полка туда из самых толковых утяну, потому что мне нужны офицеры. А Ульсену я сосватаю пару своих девочек. Там есть очень толковые и вдумчивые, как раз в его компетенцию.

— Он знает, что ты не пойдешь, — успокоил ее Демьян. Мимо них проскакал заяц, и у мужа на секунду пожелтели глаза, и тут же вернулись к обычным, светло-карим с сильной прозеленью. — Он сказал, что ты заскучала. На самом деле он сказал: «Слава богам, она заскучала мой, король», — передал он со смешком, понизив голос.

— Так и есть, — с неловкостью проговорила Полина. — Мне поначалу ужасно интересно было изучать все эти дела, я от восторга готова была день и ночь там проводить. А потом новизна прошла, а рутина и кропотливость — это не мое. Да и, — она усмехнулась, — Каро мне сказала, что увидела меня с генеральскими военными погонами Бермонта.

— Будущее вариативно, — напомнил Демьян.

— Да я знаю, но мне это прямо согрело душу, — Полина хмыкнула. — Я уже все узнала, экзамены с середины июля. Могу провалиться только на истории Бермонта, географию я знаю хорошо, бермонтский и математику сдам, физические нормативы тоже… а историю придется повторять. Плаваю я в вас, Бермонтах.

Демьян усмехнулся.

— Я сам в них, особенно двухтысячелетней давности, плаваю, — признался он. — Но ты справишься.

Поля и за возможность сделать карьеру в разведке ухватилась-то потому, что с детства бегала к Игорю Ивановичу в Зеленое крыло и ей все было интересно. Но, кажется, оружие и движение она любила все-таки больше.

Пока проводная и мобильная телефонная связь между государствами не была налажена — продолжался ремонт коммуникаций и вышек, — но главы государств и важные ведомства уже могли общаться напрямую по спутниковой связи. Спутники из-за появления новой луны пришлось спешно калибровать, их едва не потеряли, и потому только пару недель назад связь стала оживать.

Полина звонила Стрелковскому, интересовалась, как там Люджина — та трубку не брала, — и когда они смогут посетить Ренсинфорс. К Дробжек она привязалась за время их телефонного общения и скучала по возможности поднять трубку и обсудить что-то, что другой человек может разложить по полочкам.

— Люджина сейчас отдыхает у матери, ваше величество, — сказал ей Стрелковский, — я передам ей, что вы справлялись о ее здоровье. Прошу прощения, что так и не навестили вас: когда мы смогли выбраться в Бермонт к Свенсенам, вас не было в столице.

Полина и Демьян уже слали королевские подарки Хилю и его жене, и поздравляли с пополнением, и Поле не терпелось увидеть, как суровый Свенсен относится к дочери. Воркует над ней или он хотел мальчика и разочарован?

— Как ваши успехи в управлении полком? — спросил Стрелковский.

— Пока у меня ощущение, что я играю в управление, — вздохнула Поля. — Я даже у Мариана уже консультацию брала.

— Я могу прислать вам наработки и аналитические выкладки почти двадцатилетней давности, — предложил Игорь Иванович, — тогда полковник Севастьянов активно продвигал женщин в армию, особенно женщин-магов, и это, как вы знаете, после большого сопротивления благодаря усилиям вашей матери увенчалось успехом.

— А вы не нарушите присягу?

— Это не секретные сведения, — усмехнулся Стрелковский, — по ним даже несколько диссертаций написано.

Конечно, Полина согласилась на это предложение. Было очень странно общаться с ним как с отцом — но на «вы» и с неизбежной дистанцией, и общаться не только как дочь, но и как королева, помня, что даже в частном разговоре нельзя теперь говорить лишнего, потому что он — глава внешней разведки Рудлога, а она — жена короля другой страны. Да и ее откровенность с Люджиной казалась ей теперь излишней. Нет, Полина не жалела. Эти разговоры помогли ей так, что она не знала, как северянку благодарить — но обязательно отблагодарит ее, обязательно. Но сейчас она будто окончательно оторвалась от Рудлога и стала частью Бермонта и действовать, и думать должна была в интересах Бермонта.

Но и не общаться с ними обоими Полина не могла. Игорь Иванович был частью ее истории, как ни крути, а в животе Люджины Дробжек рос ее брат.

А еще Поле казалось, что что-то там нечисто. Телефон Дробжек молчал, хотя спутник должен был брать и на Севере, а она как помощница начальника Отдела внешней разведки, должна была иметь доступ к спутниковой связи. Хотя имеет же человек право отдохнуть? Или, может, как профессионал она могла свободно говорить с Полиной, а сближения-приятельствования побаивалась?

Впрочем, обилие дел, необходимость готовиться к экзаменам и жаркое, ясное лето, мирное, ленивое с его тягучими светлыми ночами, в которые и читать можно было, с длинными-длинными днями, будто компенсирующими тьму и холод зимы, делали такие мысли мимолетными.

Иногда они с Демьяном не уходили на ночь из Скёгенскольта. «Тайный домик» означало это название, и имение действительно казалось затерянным в светлом сосновом лесу, хотя совсем неподалеку шумела столица. Иногда они оставались тут, в тишине: окатывали друг друга водой из кадок в натопленной бане, нагими смотрели с веранды на фиолетовые и зеленые полотна северного сияния, пробивающегося сквозь белую ночь, ложились в гигантскую постель, резную, хорошо-хорошо пахнущую деревом и чистым проглаженным бельем. Здесь Демьян, отдохнувший после рабочего дня, тоже пахнущий чистотой и теплой кожей, ласкал Полю, изучал ее тело, то, как реагирует она, что ей нравится, а что нет. И она тоже все свободнее себя ощущала с ним — он пробовал ее на вкус, и она тоже, он касался и сжимал ее руками, и она тоже. Будто вернулись они в то, досвадебное время, когда между ними не было еще всего произошедшего, и они баловались, изучая друг друга всеми возможными способами, и пределы выдержки Демьяна тоже.

— И где ты всему этому научился, — как-то проворчала Пол, когда они лежали после таких ласк, сонные и расслабленные. — У вас есть курс молодого короля, в который входит раздел «хороший любовник»?

— У нас все проще с этим, Пол, — нехотя проговорил он. — В отношении с нашими женщинами физиология и звериная часть берут свое. Да и не думал я о женском удовольствии, если честно. Как-то оно само получалось. Но с человеческими… понимаешь, нас же учат в строгой, даже жесткой дисциплине. С первого Бермонта, который сам был больше зверем, чем человеком, и поэтому лучше всех понимал, какими чудовищами могут стать его потомки, и своих сыновей учил жестко. Так и повелось. Нас учат всегда контролировать себя, а отпускать зверя в лесах, там, где нет людей и ты не навредишь, дав волю своей половине.

Женщин учат мягче, у них зверь агрессивный только при защите медвежат, а это благо. И конечно же, нам объясняли, что в что в плотской любви тоже должна быть дисциплина, потому что если не помнить о терпении, внимательности, бережности, можно причинить вред… ведь желание бьет по воле не хуже алкоголя. Ты при нашей первой встрече после переворота видела, к чему приводит, если не сдерживаешь зверя. Я этим не горжусь, заноза моя. Но это часть меня, и каждый раз с тобой, когда я преодолеваю себя, я становлюсь сильнее.

Поля вздохнула. Она не любила, когда он поднимал эти темы, но понимала, что нужно научиться говорить о прошлом без затаивания, и тогда оно останется уроком, а раны, нанесенные им, затянутся.

— Так что королю не обязательно быть хорошим любовником, — перешел на более легкий тон он. — Но с тобой, Поля, мне стало интересно пробовать, смотреть, как ты отзываешься, замечать, как тебе нравится. Делать не только то, что доставляет удовольствие мне, но и тебе. Оказалось, что доставлять тебе удовольствие — это тоже удовольствие.

Она удовлетворенно хмыкнула.

— Не скажу, что это меня не радует. Потому что я до сих пор тебя ужасно ревную к твоим бывшим.

— Серьезно? — удивился он.

— Нет конечно, — засмеялась она. — Я знаю, что ты меня любишь. А они пусть просто не попадаются мне на глаза.

Тело ее словно мягче становилось с каждой такой ночью — как с каждым ужином в часовне, каждым баловством в ванной их покоев во дворце. Тело наливалось чувственностью, особенно в полнолуние, когда Поля сваливалась в оборот — и Демьян уходил в него. Животная ее часть растаяла раньше и на все была готова, и Пол-медведица ластилась к мужу, отиралась о него боками, вдыхая его тяжелый, звериный, полный желания запах, призывно ложилась на живот или, заигрывающе — на спину, раскинув лапы. Но он держался — только когда они были в имении, уходил на охоту отвлечься и прибегал сытый и успокоенный, притаскивая ей то часть туши оленя, то зайцев, то огромную рыбину, и блаженно смотрел, как она ест.

— Может, звериная ипостась умнее меня? — спросила она с неловкостью после прошлого полнолуния. — Почему ты не хочешь, Демьян?

Он с нежностью поцеловал ее в нос.

— Потому что ты больше и сложнее, чем твой зверь, заноза моя, — ответил он. — И желания твоей человеческой половины важнее.

И был прав, конечно.

Каждый раз, когда Поля думала, что вот сегодня вечером она точно ко всему готова, душа ее ухала в пятки. Приземлялась мягче, чем раньше, и пусть страх их общими усилиями уменьшился до крошки от прошлого, этот осколок все равно сидел в сердце и мешал любить в полную силу.

Накануне они тоже остались в имении, но оба так вымотаны были после почти целого дня в северном линде с множеством посещений, совещаний и просьб, что на баловство сил уже не было — заснули рядом, как супруги с пятидесятилетним стажем. Утром проснулись рано в темноте — ставни были плотно закрыты от белой ночи, и Поля спала сладко-сладко. Она любила замок Бермонт, но тут, в воздухе, напоенном хвоей, ей спалось как в детстве в Лазоревом на море.

Они вернулись в замок, закрутился день — и вынырнула Поля из дел только к середине дня. Когда к ней на плац, где проводились стрельбы девушек гвардейского полка, спустился слуга и сказал, что его величество смог освободиться и ждет ее к обеду.

Поля так и пошла — в военном комбинезоне с короткими рукавами. Впрочем, виду ее величества никто не удивлялся.

Она переодевалась в спальне, слушая, как в гостиной накрывают обед, когда дверь открылась, и вошел Демьян. Оглядел ее, улыбнулся.

— У меня есть кое-что для тебя, — сказал он тихо.

— Что же? — заинтересовалась Пол, так и оставшись в одной легкой юбке и бюстгальтере — блузу она надеть не успела.

Демьян протянул руку — в ней лежала подвеска больше самой крупной монеты в виде цветка шиповника с огромной сердцевиной-изумрудом и выложенными вокруг на золотой пластине рубинами, образующими лепестки. Все покрыто мельчайшими рунами и словно бы истекает золотистым свечением.

— Какая прелесть, — искренне сказала Полина, взяв ее. Покрутила, рассматривая, положила на ладонь… и подвеска вдруг впиталась в кожу, а на запястье под брачным браслетом, наполовину выглядывая из-под него, появился рисунок, точь-в точь повторяя исчезнувшее украшение.

— Демьян? — удивилась Поля.

— Это защита, — объяснил он. Взял ее за руку, поцеловал туда, где проявился рисунок. — Защита от внезапного удара, от падения, выстрела, утопления… даже если на тебя скала упадет, она расколется. Только не проверяй, пожалуйста, — попросил он.

Полина засмеялась.

— Ты слишком хорошо меня знаешь, да?

Он улыбнулся.

— И это защита от меня, заноза моя.

Поля замерла.

— Теперь я никогда, никогда не смогу причинить тебе вреда, — продолжал он, глядя ей в глаза, словно удерживая на месте. — Только если это будет необходимо для спасения твоей жизни или здоровья. Или самозащиты, если ты вдруг, — он слабо улыбнулся, — сойдешь с ума и решишь меня убить.

У Полины задрожали руки.

— Снять ее можно? — спросила она осипшим голосом. По щеке вдруг прокатилась и капнула слеза.

— Да. Но не нужно, Поля. Пожалуйста.

Он притянул ее к себе, и она, не желая плакать, все же заплакала. Внутри что-то таяло, тяжелое и больное, то, что ей казалось, уже давно растаяло.

— Я бы справилась сама, — шептала она горячо ему в плечо и верила, и не верила тому, что говорит, — я хотела сама, Демьян. Мы бы справились. Сними ее, покажи мне как, прошу. Если это будет подвеска, а не я, если я перестану тебя бояться не сама, а с помощью артефакта, то будет ли это излечением?

— Смотри, — Демьян взял ее за вторую руку, перехватил указательный палец и провел по рисунку по спирали против стрелки, затем перечеркнул ее зигзагом — и на ладони Поли вновь появилась подвеска. Королева улыбнулась — но он коснулся подвески ее пальцем — и украшение снова впиталось.

— Я прошу тебя, — сказал он, глядя ей в глаза. — Прошу, не снимай ее. Я знаю, что ты бы справилась. Я бы все для этого сделал. Ты моя сильная, честная, храбрая Поля, — он говорил и целовал ее в губы, в мокрые щеки, в нос и глаза при каждом слове, — никто не сомневается в твоей отваге и силе, тебе не нужно ее доказывать. Но иногда при выздоровлении нужен костыль. Пусть оно будет твоим костылем, Полюш. Пусть. Мне будет спокойнее, если ты будешь знать, что я тебя не трону. Потому что моей воле у тебя причин доверять нет.

Слезы у нее текли горькие-горькие. Меньше становился осколок страха в груди. Совсем незаметным станет скоро, а потом и уйдет, оставив шрам, но уйдет.

— Хорошо, — пробормотала она, глядя то на Демьяна, то на цветок. — Хорошо. Демьян…

Рубашка, как и клетчатая ткань от перекинутого через плечо гъелхта на его плече совсем промокли от ее слез.

— Да, Поля? — спросил Демьян серьезно.

Ей было тяжело, но она отодвинулась, оставив ладони на его плечах. Поглядела ему в глаза.

— Ты не будешь против, если я открою фонд помощи жертвам домашнего насилия здесь, в Бермонте? Не у всех насилие — следствие заражения. Не все имеют возможность бежать. Наш с тобой случай, скорее, исключение, Демьян… потому что по факту, ты виноват только в том, что не предусмотрел и не прислушался к предупреждению Тайкахе.

В глазах его мелькнула боль, но он слушал внимательно.

— По факту ты тоже жертва… но ведь большинство случаев совершенно иные. Мне хочется помогать таким женщинам… и детям, которым некуда идти и некому пожаловаться. Мне кажется, это мне самой поможет.

Она не стала говорить, что они общались по этому поводу с Люджиной, это было лишнее.

— Ты бы могла и не спрашивать, Поля, — сказал он просто. И снова потекли слезы.

— Как бы я хотела, чтобы ты все забыл и не винил себя, — проговорила она тяжело.

— Нет, — ответил Демьян, вновь привлекая ее к себе и целуя. — Нельзя, Поля. Нельзя забывать.

К рисунку на руке она привыкла через день и перестала обращать на него внимания — хотя и казалось ей, что лучше бы знак проявился где-нибудь на затылке, чтобы она его не видела постоянно и не вспоминала.

А через три дня после этого у Полины восстановился цикл, который последний раз шел до дня их свадьбы. У тела была своя правда, и плевать оно хотело на все доводы разума. И правильно, наверное. Мы — больше, чем тело, но и оно — важная наша часть.