Глава 6

Вторая неделя июля, Гостловский лес, Алина

— Цып-цып-цып, — позвала юная леди Тротт, протягивая руку с кусочком сочного мяса. — Или как тебя правильно звать? Карр-карр? Гули-гули?

Ворон, большой, переливчатый, с перьевой «гривой», скептически посмотрел на нее блестящим глазом-пуговицей, но сделал несколько скачков вперед по скамье.

На одной стороне скамьи сидела Алина, а на другую для приманки поставила тарелочку с несколькими кусочками мяса, которые птица уже съела. Воронов, поселившихся в дубах, принцесса прикармливала уже давненько, и птицы оживлялись, когда она выходила из дома. Но прилетали к ней исключительно самцы. А их женушки, видимо, сидели на гнездах и, каркая, отправляли муженьков добывать пропитание у странной двуногой.

Она уже изучила по воронам все, что могла, и знала, что самки помельче и более «приглаженные» и изящные, а самцы крупные и имеют «воротник» из перьев, делающего их чем-то похожими на мужа Марины, Люка, в змеином обличье.

Алина замирала от восторга, когда гостила у Марины, а новоявленный Инландер подлетал к замку — прямо как когда впервые увидела оборот Четери. Правда, теперь просить обернуться, чтобы рассмотреть, пощупать и сфотографировать, как ей хотелось, она стеснялась.

Кажется, ее непосредственность осталась там же, где и наивность. На Лортахе.

Ворон большим крючковатым клювом — такой и палец перекусить легко сможет — выхватил у нее мясо и отскочил назад. Но недалеко. Зажал лапой кусок, стал рвать его клювом.

Алина тихонько протянула руку и погладила его по спинке — и ворон потерпел несколько секунд, затем зашипел грозно и громко, растопырил крылья и вспорхнул с места, так и зажимая мясо в когтистой лапе.

— Вряд ли ты Макс, конечно, — признала принцесса и вздохнула. — Он все же поумнее.

Да и Мартин с Викторией, с которыми они не то чтобы сдружились, но очень по-доброму общались, сказали, что там точно никаких следов ауры Макса нет. Что это обычные птицы. Но что ей оставалось, кроме как надеяться?

Алина сходила в дом, чтобы помыть тарелку, и принесла тряпку, чтобы замыть следы крови на скамье. На ней опять сидел ворон — возможно, что и тот же — и держал в клюве веточку с зачатками желудей. Кинул ее Алине, когда она осторожно подошла, и улетел.

Принцесса помотала головой, потому что вороны не первый раз ей что-то притаскивали — один раз даже полупридушенного мышонка, которого ей стало так жалко, что она ухитрилась его вылечить своей темной силой, словно увидев, как он переломан, и подправив его. Мышонок сбежал куда-то в щель под дом и теперь периодически шуршал там, и Алина иногда улыбалась, воображая, как вернется Макс и она будет ему это объяснять, а он слушать и смотреть на нее, слегка приподняв брови и дергая уголком рта, как ему свойственно.

Когда случались такие вороновы подарки, мозг сразу начинал лихорадочно соображать: «А вдруг это знак? А может, мне нужно что-то с этой веткой сделать? А вдруг это послание?». Начал и сейчас, и Алина покрутила в руках дубовью веточку со словно серебристыми прожилками в коре, свидетельством того, что не простые это деревья, — и приказала себе успокоиться.

В конце концов, для призыва Макса у нее все есть. Кроме сил — нужно еще окрепнуть, как говорит Тайкахе.

— Значит, не выдумываем ничего, Богуславская, продолжаем хорошо питаться и спать, заниматься укреплением мышц, и ждем, терпеливо ждем, — наставительно сказала она себе голосом Макса и пошла ставить веточку в воду.

Вот это говорение его голосом, ношение его одежды, чтение его книг и использование его туалетной воды оставалось ее манией. Она и записи его лабораторные, которые Макс вел подробно и скрупулезно, описывая задумку, этапы проверки, ингредиенты и методику создания, читала взахлеб, и чтобы понимать терминологию, обложилась учебниками по магпрепаратам, ходила со справочниками в его оранжерею, чтобы понимать, о каких растениях он говорит, и все равно ощущала себя глупой-глупой, потому что он видел и описывал и стихийные свойства растений и минералов, а она пока потоки, пронизывающие их, просто не видела.

Но зато появился стимул повторять все, что она успела пройти на половине первого курса и разрабатывать руки. Каким легким сейчас оказалось то, над чем она билась все полугодие и из-за чего пыталась попасть к Тротту на Математическое моделирование магических форм! Руки словно сами вспоминали формулы управления потоками и соответствующие им жесты, нога сама отбивала ритм, и это отбрасывало Алинку воспоминаниями в день, когда она сдавала Максу зачет, и она и улыбалась, и смущалась, совсем иначе теперь трактуя его поведение.

Занятия тоже были способом быть ближе к нему.

Зигфрид по приказу Василины создал для Алины амулет-личину, который должен был при активации «надевать» на нее внешность Алины Богуславской. Но получилось, мягко говоря, странновато — и черты старой Алины были помягче, чем создаваемые амулетом, и все равно было ощущение некоей неестественности.

— Я делал по вашим фотографиям и по памяти, — словно извиняясь, объяснил Зигфрид, — но это первая моя подобная задача с университетских времен, и я не понимаю, что не так. Простите, моя госпожа.

— Возможно, и так сойдет, — сказала она с сомнением, глядя в зеркало на странноватую себя. — Может, сказать, что я серьезно болела?

Она уже пыталась переменить свою внешность на себя-Богуславскую с помощью родовых умений, но не выходило никак. Деревом — выходило, птицей — выходило, — Алиной Богуславской — нет.

— Возможно, дело в том, что вы, красные, меняете тело, считывая ауру с того, в кого хотите обратиться, если только это не родовая соколиная форма, — сказал ей муж Ангелины Нории, когда она гостила у них и поделилась проблемой. — Я сам долго удивлялся, почему моя Ани, когда мы только встретились с ней, не могла вернуть свое истинное тело. Вы же Красные, вы же полиморфны и можете менять тело по своему желанию. Только потом я понял. Ты можешь считать ауру другого человека и взять его лицо. Можешь смешать ваши черты. Но Алины Богуславской никогда не существовало, и тебе неоткуда взять ауру, которая ей соответствует.

Алина периодически касалась кольца-амулета и скептически глядела на себя в зеркало. Было в отражении что-то пугающее, что объяснить ни она, ни сестры не могли.

И только когда она показала личину Мартину и Виктории, нашелся ответ.

— Зайду к Зигфриду, дам по жо… затылку, — проворчал блакориец, протягивая руку за кольцом. — Да снимите это, принцесса, у меня сейчас глаза лопнут смотреть на это безобразие. Ну Зиги… в чем-то же великолепен, а в чем-то как первокурсник…

— Вы поняли, в чем дело? — тихо спросила Алина у Виктории, когда блакориец, что-то бухтя ругательное под нос на блакорийском (Алина блакорийский знала, как и остальные языки, и потому старалась не засмеяться), удалился из столовой, где они все обедали, к себе. Присутствующие тут же леди Лотта и Марина провожали его смеющимися взглядами.

— Зигфрид не учел, что на фотографиях мы всегда получаемся чуть плоско и искаженно, — объяснила волшебница, улыбаясь, — а в памяти других людей выглядим как в жизни. Вот и получились вроде вы, а вроде и не вы. Нужно брать из памяти, а для этого уметь очищать сознание и четко визуализировать объект. Вообще Зигфрид должен это уметь, ведь для открытия Зеркала по образу используют ту же технику — сначала нужно четко представить человека, к которому ты открываешь переход. А ваш придворный маг прекрасный телепортальщик. Но, видимо, тут не додумался.

Через полчаса, когда чаепитие под рассказы Марины о том, как она сейчас, после коронации мужа, постепенно вовлекается в оказание помощи жителям и за пределами Дармоншира, выезжая с бригадами врачей два раза в неделю, как решила организовать курсы медсестер и фельдшеров на территории бывшего лагеря беженцев в соседнем городке, почти закончилось, вернулся сияющий барон.

— Вот, — сказал он с удовольствием, зайдя в дверь. Как фокусник, когда взгляды четырех женщин обратились к нему, показал кольцо, а затем надел его себе на мизинец.

И под дружный вздох, а потом и смех, юная Алина Богуславская с двумя темными косичками, одетая в сильно большую ей мужскую рубашку и подхватив едва не спавшие брюки за ремень, покрутилась вокруг своей оси и застенчиво поклонилась. Алина-настоящая встала, всмотрелась в себя и захлопала в ладоши.

— Это я, правда, я! Спасибо, лорд Мартин!

— Всегда рад, принцесса, — последнее фон Съедентент проговорил уже мужским голосом, стянув кольцо. И отдал Алине. — А к Зигфриду я все же загляну. Совсем расслабился там, на королевских харчах.

Алина тут же попробовала активировать кольцо перед высокой зеркальной вставкой в убранстве столовой — и действительно, там была она-Богуславская, точь-в-точь.

— Конечно, потом будут вопросы, почему вы не взрослеете, — проговорил Мартин, с удовольствием прожевав сладкую булочку с изюмом. — Но можно будет начать краситься и иначе одеваться, это скроет проблему. А потом и нужда в личине уйдет.

— Кажется, мне тоже нужен такой амулет, — задумчиво проговорила Марина. — Это бы многое решило.

— Нет-нет, пока не родишь, даже не проси, — в ужасе отмахнулся Мартин. — Пропадешь куда-нибудь, а наш король меня сожрет.

— И будет прав, — подытожила леди Лотта, и Марина нехотя кивнула.

Алина этим же вечером активировала кольцо и в доме Макса, рассматривая себя. А затем забралась на тот диван, на котором она сидела в легком стазисе прошлой осенью после истерики, устроенной Тротту, и закрыла глаза, вспоминая, как Макс тут прикасался к ней.

Ему понравится увидеть ее и такой. Ведь именно с этого облика началась их история.

Алина и до обретения старого облика раз в неделю в сопровождении охраны навещала каменов ближе к вечеру, когда в МагУниверситете кроме сторожа никого не было. Каменные стражи каждый раз радовались ей так, что эхо разносилось по всем коридорам, выбалтывали ей все новости, делились тем, что нашли в монографиях и легендах по поводу возвращения душ. Но все было не то.

В холле университета сразу за входом справа, напротив гардеробной, появилась стена памяти погибшим в боях студентам и преподавателям, которая каждый раз пополнялась новыми фотографиями. Принцесса с тяжелым сердцем рассматривала их и надписи. Кого-то она помнила, с кем-то даже общалась… Студентка пятого курса, погибла в марте 4763 года под Змееводском на Севере. Преподаватель истории артефакторики, погиб в феврале под Великой Лесовиной. Студент седьмого курса, погиб в самом конце в боях за Иоаннесбург. Студент первого курса… Алина узнала Ивара, шахматиста, вдумчивого и спокойного, одного из двух ее одногруппников, которых Тандаджи перевел из военного училища, чтобы парни ненавязчиво охраняли ее, и несколько дней потом ходила оглушенная и потерянная. Затем зашла к Тандаджи, узнать, что с Олегом — вторым из ее «охранников», и тидусс после недолгого выяснения успокоил ее, что он жив и с сентября вернется на учебу.

Война почти закончилась, а потери продолжали нагонять всех, кто остался жив. Только у нее, Алины, все еще была надежда. А у многих тех, кто потерял родных, ее не было.

Алина подробно расспросила Марину о том, что было, когда погиб ее Люк — и узнав, что старшая сестра в какой-то момент начала слышать голос мужа, теперь вместо полетов в небеса лежала по несколько часов, вслушиваясь в тишину и шелест леса за окнами. Но нет, было тихо. Даже во́роны спали. И только дубы шуршали успокаивающе, почти убаюкивающе, так, словно кто-то огромный ходил там, в лесу, по сухим листьям, и под этот шорох она засыпала.

Взлетать выше облаков Алина почти прекратила — лишь иногда, раз в четыре-пять дней, когда совсем уж накатывало отчаяние и ждать не было никаких сил, принцесса обнаруживала себя уже в воздухе, и поднималась к звездам, туда, где становилось невыносимо холодно, и там уже звала Макса, крича во весь голос. Но он не откликался.

Побывала она с Василиной и в Йеллоувине — пришло время давно назначенной аудиенции у Цэй Ши. Принимал он их в светлом-светлом радостном павильоне с живыми сценками из деревенской жизни на стенах и высокими окнами, через которые был виден дивный парк с мостиками и речушками. И так спокойно было рядом с императором, что Алина только здесь поняла, как же болит у нее все время душа.

— Очень интересный случай. Если даже боги говорят, что не знают, как вернуть твоего супруга, то людям этого знать и подавно никак, — заметил Цэй Ши, выслушав Алину. — Но если рассуждать чисто логически, то это как ловить стихийного духа в потоках стихии — ты не увидишь его, пока он не проявит себя. Оттого мы и используем то, что их привлекает — гармонию, вибрацию музыки или танца, даже хорошие стихи иногда действуют. Но без этого… был случай, когда стихийный дух прятался у моей младшей жены в волосах, никак не выдавая себя — ему нравились ее золотые заколки. И ни я, ни моя супруга не замечала его, пока не попали на шаманский праздник середины лета, Бельовисот. И там под ритмы бубнов он вылез из ее волос.

Полагаю, что здесь нужно то, что заставит твоего мужа осознать себя и проявиться. Что-то, что будет действовать на всю стихийную сферу Туры — и тогда, возможно, и получится вытащить его из небытия.

— То есть, нужно, чтобы меня услышали по всей Туре? — деловито спросила Алина, быстро записывая все в свой блокнотик.

— Не совсем так, — уточнил император. — Не тебя. А мысль или образ. Или что-то еще, что сможет вызвать отклик у твоего мужа. Но сейчас ты слаба, тебе нельзя проводить никакие обряды.

— Я знаю, — суховато ответила принцесса, ощущая, как мягко окутывает ее аура спокойствия и гармонии.

— Есть ли у тебя что-то, что может помочь моей сестре, брат мой? — деликатно спросила Василина.

— Что может усилить ментальный образ и призыв? — задумался Цэй Ши. — Возможно.

— Рудлог будет очень благодарен, — со значением улыбнулась королева.

— Я приму это во внимание, — ответно улыбнулся император.

Он вдруг вытянул губы и очень мелодично просвистел несколько нот. Со всех сторон раздались ответные трели, которые удалялись — будто невидимые пташки передавали сигнал друг другу.

Алина покосилась на Василину — та вела себя так, будто ничего особенного не произошло.

Им разлили чай. Вкусный, красноватый, с земляничным ароматом. Подали кружевные рисовые блинчики с разными начинками. Василина и Цэй Ши обсуждали восстановление дорог между странами, когда в открытое окно проскользнул мерцающий золотым и фиолетовым паук размером с хорошее такое блюдо.

Алина вздрогнула и потянулась к ножу на поясе, лишь через несколько мгновений вспомнив, что нет у нее ножа. А потом заметила, что в жвалах паук сжимает перстень с крупным сияющим аметистом.

Василина осталась безмятежна.

— Спасибо, Тита́ки, — проговорил Цэй Ши. Паук забрался по его ноге на руку, затем — на плечо и замер, будто даже потираясь о щеку императора, и послушно отдал кольцо. Цэй Ши погладил помощника по плечу, и тот, обернувшись крупной птахой, поклонился в воздухе и выпорхнул из окна.

— Это сильнейший ментальный усилитель, — пояснил император, любуясь кольцом, прокручивая его в длинных красивых пальцах. — Для наших детей. Для того, чтобы будучи даже на другом крае Туры, они могли позвать родных на помощь. Но не могу отдать его насовсем — это реликвия семьи, которую подарил нам сам первопредок. К следующему сезону Ши он должен быть у нас.

— Что я должна тебе за него? — спросила Василина.

— Позволь Вей Ши поговорить с тобой о помолвке с твоей младшей сестрой еще раз, — улыбнулся император. — Ты не обязана соглашаться. Просто выслушай его.

— Хорошо, — ответила Василина. — Сейчас?

— Нет, после того как он вернется с Юга Рудлога. Но, повторю, это тебя ни к чему не обязывает. Конечно же.

— Конечно же, — вернула ему улыбку королева. И Алина вдруг почувствовала себя в центре интриг — ей было и любопытно, и страшновато.

После аудиенции, от всего сердца поблагодарив молодого императора, они с Василиной заглянули к Каролине. И та им очень-очень обрадовалась, как и Святослав Федорович, хотя с отцом Алина виделась едва ли не чаще, чем с сестрами.

Каро на вопрос Алины, не видела ли она что-то, что может помочь, покачала головой.

— Я вижу образы, связанные с тобой, — призналась она. — Вижу рядом твоего мужа, но муж ли это или бог в его облике, я не понимаю. Вижу, — она вздохнула, — тоску, черное отчаяние, смерть рядом. Но и счастье ощущаю. Я стараюсь, Алиш, я учусь, но… прости. Что-то дается мне легко, что и не прошу, а тут бьюсь-бьюсь, а словно ускользает. Словно не определено еще ничего.

А еще отец показал им с Василиной готовый эскиз маминого памятника. Алина всхлипнула, глядя на него, а Василина потерла покрасневшие глаза и только кивнула.

— Да, папа, — сказала она мягко. — Это именно то, что нужно. Здесь она и сильная, и яркая, и мать, и королева, и защитница, и властительница. Я думаю, что все скажут то же самое.

— А ты что думаешь? — спросила Алина у Каро, которая стояла рядом.

— А я папе сразу сказала, что это то, что надо, — ответила она звонко. — Я видела нас, стоящих на открытии этого памятника. И я там, — она радостно улыбнулась, — была уже со своей внешностью. Поскорее бы!

Алина вернулась в их с Максом дом, сжимая в руке перстень, отданный Цэй Ши. Василина хотела взять его в сокровищницу дворца, но Алинка не смогла с ним расстаться.

Она заперла его в сейфе, туда, где лежал синий янтарь, где лежало аккуратно сложенное и упакованное в пакет белье с кровати Макса. Это были ее сокровища, ее надежда, и она иногда, когда совсем становилось тяжело на душе, открывала сейф, шепча «вита мирабилис» и смотрела на них. Чтобы напомнить, что каждый день приближает ее к ритуалу.

Тоска, бессилие и страх, что ничего не выйдет, что все зря, что она зря надеется, что никогда Макс уже не вернется, не обнимет ее так, как только он обнимал — со сдерживаемой силой, и не скажет ей «моя любовь», накатывала толчками, ледяными волнами, от которых принцесса могла замереть посреди дня, задыхаясь, и несколько секунд приходить в себя, унимая вскипающие на глазах слезы. Алина могла несколько дней чувствовать себя вполне сносно, словно забываясь, и даже веселиться, встречаясь с сестрами, но в какой-то момент ей становилось невыносимо говорить, дышать, улыбаться, и она забивалась в дом Макса и выходила оттуда только чтобы перенестись к дворцовому телепорту, а оттуда — к Четери в Тафию.

Чет стал причиной, почему один из таких приступов тоски у нее закончился на взлете, сбитый огромной радостью. Алина пришла к дракону на второй день после празднования дня Вечного Воина как обычно, после заката солнца, когда в Тафии уже наступило десять вечера — а в Инляндии было всего три часа дня. Вопреки обыкновению он не встречал ее — ее встретил слуга и учтиво на плохом рудложском попросил следовать за ним в глубину парка.

Алина удивилась — с Четом они занимались обычно во внутреннем садике дворца, том самом, где пел круглый высокий фонтан, стояли мраморные скамьи, и совсем недалеко были высокие резные ворота — выход в город. Сквозь подавленность пробился укол интереса, и принцесса пошла следом за слугой.

Светили магические фонари, заливая дорожки парка мягким светом, и Алина шагала по ним с тяжелым сердцем — сказать по правде, ей не хотелось заниматься, ей хотелось лежать в кровати и плакать. Будто впереди был лунный цикл — но вряд ли он восстановится так скоро после ее истощения. Но чем дальше она шла, тем больше ее окутывало ощущение счастья и огромной, благодарной радости — и Алина не понимала, почему.

С удивлением она увидела, что впереди, у беседки, к которой и вел ее, по всей видимости, слуга, спинами к ней стоят не только Света со слингом наперевес и Медейра, прислонившаяся к дереву. Алина увидела и высокую фигуру Нории, а затем, рядом с ним — и прямую спину Ангелины. А затем услышала свист клинков и знакомый смех, и не поверила сначала — ускорила шаг, почти побежала, насколько позволяли еще неокрепшие мышцы.

Оглянулась на нее улыбающаяся Света, махнула ладонью, мол, ждем тебя. Развела руки в приветствии тимавеш Медейра. Повернула голову Ангелина — лицо ее просветлело, и она протянула сестре руку. И Алина, уже видя, что на поляне в темноте, бьется Четери, бьется со своим сыном и учеником Юнеди, взяла старшую сестру за руку, прижалась к ней, не веря, и улыбаясь во весь рот, и глотая слезы. Потому что Четери вновь двигался с оружием, и вновь был легок и весел, а на особо быстрых ударах ученика смеялся, уворачиваясь и атакуя сам. И лишь по седым прядям в красных волосах и тому, что он иногда поводил головой, словно прислушиваясь, было понятно, что он все же не видит, как обычные люди.

На влажных от пота телах обоих бойцов светились орнаменты ауры, и иногда Мастера двигались так быстро, что в воздухе оставались только смазанные световые силуэты.

Ангелина рядом была горячей-горячей, и рука ее ласково гладила Алину по спине. Пятая Рудлог взглянула на старшую сестру — и та улыбнулась ей — посмотрела на Нории: тот стоял, сложив руки за спину, и на щеках его блестели слезы. Именно от него шло то ощущение счастья, умиротворения и радости, которое принцесса почувствовала на дорожке, такое мощное, что, кажется, всю Тафию должно было заполнить.

Бой закончился — Юнеди выбил из рук Чета клинок, но Четери не расстроился. Хмыкнул, втягивая второе лезвие в руку — первое само по себе растворилось в траве, — и бойцы поклонились друг другу. Чет хлопнул сына по плечу и обнял его.

— Запустил я себя, — сказал он ворчливо, но умиротворенно. — Ну ничего, восстановлюсь.

Покрутил плечами, залечил пару порезов, накрыв их ладонью. Повернул голову в сторону зрителей — и улыбнулся широко, увидев Алину.

— А я и не заметил тебя сразу в огне твоей сестры, — сказал он, вытираясь полотенцем, которое поднесла ему Света. Юнеди за его спиной обливался из кувшина, поднесенного слугой, и тоже вытирался. Чет вытер лицо, приобнял жену, ласково поцеловал ее в макушку и пошел с ней к Алине.

Принцесса смотрела на него с невозможным умилением.

— Как я рада, — сказала она и вздохнула. — Как я рада, Чет! Ты такой красивый, когда бьешься!

— Вот и я ему говорю, — поддержала Света, с обожанием глядя на мужа.

— Дай я хоть и на тебя посмотрю, — проговорил дракон, и на плечо его слетела откуда-то с дерева крошечная птица. Чет повернул голову, оглядывая Алину зелеными глазами с красной линией, пересекающей радужку, — и птица повернула так же, — опустил взгляд принцессе на ноги — и птица опустила.

— Вот такое чудо, — прошептала Ангелина изумленной сестре на ухо. — Мы сами поверить не можем. Чет вечером написал нам, позвал на поздний ужин — и вот.

— Ты выглядишь крепче, чем мне казалось, — одобрил Четери. Пташка так и сидела у него на голом плече, словно приколоченная. — Ну что же, юная принцесса. Заниматься и потом пировать, да?

— Есть что праздновать, — согласился Нории. И, не выдержав, шагнул вперед и крепко-крепко прижал к себе друга.

— Мы уже обнимались сегодня, — напомнил Четери с усмешкой. — Что ты меня как девицу щупаешь?

— Я сейчас и рыдать у тебя на плече от счастья начну, — отшутился Нории. И покачал головой. — У меня ощущение, что ты вернулся из-за грани, Чет.

— Не весь вернулся, друг, — серьезно ответил Мастер. — Но мне хватит.

Все время,пока он показывал упражнения, пока объяснял принцессе и Медейре, как правильно ставить ноги, как выворачивать руки, чтобы мышцы тянулись, Алина осознавала, насколько же он сейчас полон той самой мощной энергии, которая была в нем всегда, и какой же мертвый он был все время до этого.

— Ты расскажешь, что случилось? — спросила она у него тихо после занятия, когда мышцы приятно ныли, а тело казалось легким-легким.

— Твой первопредок меня взгрел, — ответил он со смешком, и покачал головой, и посмотрел на небо. — Умеет он, умеет, даром что Отец Воинов. Все не расскажу, принцесса, сама понимаешь, дела божественные. Но что могу — поведаю.

И потом, за ужином, он действительно рассказал, как явился сюда Красный в облике старика, и как бился с ним, а потом похитил Свету и Марка и заставил Чета подняться в воздух, и потом снова бился, а потом дали боги дракону дары… Алина слушала, замерев, прижималась к мужу Света, словно боясь его отпустить. С необычайной нежностью покачивала Ангелина на руках маленького Марка, который сладко спал — Света покормила его и Ани предложила помочь, разгрузить ей руки. Нории смотрел на жену с такой ясной улыбкой, так любовался ею с ребенком на руках, что Алине тоже хотелось улыбаться.

Был тут, за столом и Юнеди, и два других Мастера, и Медейра — девушка с ними общалась довольно живо и видно было, что они все подружились.

Сидели они далеко за полночь — а когда Алина вернулась в Рудлог, а потом в свой дом в Гостловском лесу, там было всего-то шесть часов вечера, и даже солнце еще не село. Между Инляндией и Тафией было семь часов разницы, а между Инляндией и Иоаннесбургом — два, и эти прыжки по часовым поясам делали день Алины слишком длинным. Спасал двухчасовой дневной сон перед тем, как она шла к Чету.

Весь вечер после встречи и ужина с Четери она зачем-то убирала дом с рассеянной улыбкой. Ей было хорошо и тепло — и она поймала себя на мысли, что раз у Чета пусть так, но все наладилось, то у нее с Максом ведь тоже должно, не так ли?

С момента коронации Лукаса Инландера, когда Алина смотрела не столько на то, что происходит на Коронационной Арене, хотя там происходило удивительное, сколько на ложу, где расположился Вечный Ворон в облике ее Макса, она поняла, что все же ее тянет видеть его. Хоть так, хоть зная, что не Макс это, понимая, что это растревожит душу и вновь уронит ее в тоску. Но справиться с этим было невозможно.

Несколько дней назад, когда она позвала друзей Макса посмотреть на воронов, она все же не выдержала. И перед сном, уже после того, как вернулась от Чета и провела вечер на теплой скамье за очередной книгой по магпрепаратам, Алина решилась.

— Я хочу тебя увидеть, Великий, — пробормотала принцесса осторожно, садясь перед сном на край кровати. Все же Жрец был богом, и ее отношение к нему металось от благоговейно-почтительного к требовательному и даже сердитому. Она понимала, что вряд ли он накажет ее за дерзость — слишком много было пройдено вместе и слишком многим он был ей обязан. Но ей все казалось, что ее нетерпение может восприниматься как детские капризы. И не сказать, что не боялась Алина, что Черный так и не вернет Макса, даже если поймет, как это сделать.

Вечерняя молитва давно была прочитана — она уже наизусть их читала, без книжечки.

«Хочешь — приходи, пташка — услышала она голос, от которого по телу пробежала прохлада. — Или ты хочешь, чтобы я явился к тебе?».

— Если тебе не сложно, — попросила она. И тут же потянуло холодом, и сгустилась перед ней тьма, а из нее шагнул ее Макс — нет, бог в обличье Макса. Алина жадно уставилась на него — одет он был теперь не в тидусские одежды и не в свои темные, длинные, а в синий костюм-тройку, делающий его ужасно похожим на ее мужа до Лортаха, если бы только не рыжая борода и не черные крылья за спиной, клубящиеся тьмой.

Бог протянул ей руку — и Алина приняла ее, заколовшую морозом, и поднялась, внезапно оробев. А Жрец огляделся, хмыкнул с интересом.

— Дивно, что я тут помню все, будто мой это дом был, — сказал он и повел принцессу за собой. Из двери по коридору мимо ванной и через столовую-гостиную, к выходу из дома. Вышел, вдохнул с удовольствием летний вечерний воздух, травяной, лесной, отпустил принцессу — и тут к нему с карканьем рванули вороны. Облепили его, сев на плечи, на руки, на голову — а он захохотал, дернул головой — и стая закружилась вокруг, садясь на дом, на лужайку, на скамью, на которую ошарашенно села и Алина. И бог сел, погрозив птицам пальцем и согнав пятерку наглецов с сидения.

— В каждом вороне есть капля моей тьмы, — объяснил он, — из всех птиц они те, кто наиболее чувствительны к ней. Потому и кладбища любят. Когда-то давно, когда люди были дикими, мне поклонялись именно в форме ворона в короне из человеческих черепов. Вот почуяли меня вороны здесь, и их ко мне притянуло, как притягивает духов моих сомнарисов.

И действительно — Алина заметила, как из-под земли тонкими зеленовато-черными струйками поднимаются жгутики тьмы, которые тянутся к богу, формируясь в темных змеептиц с зелеными глазами. Бог погладил одного из духов, улыбнулся, и те тоже расположились среди воронов как коты, лениво выслеживающие добычу. Птицы их не боялись вообще и вместе с духами следили за своим прародителем поблескивающими в темноте глазами.

— Почему они поселились тут? — спросила принцесса. — Раньше их не было, а тут прилетело и столько. Это не могут быть… ну… части души моего мужа, которые хотят быть поближе ко мне? Я ведь, — она запнулась, — я ведь постоянно зову его.

Она говорила и смотрела на лицо того, кого она зовет, на такой же, как у нее браслет на левой руке, — и сознание ее двоилось, и снова хотелось поцеловать, чтобы убедиться, что это не Макс.

— Я ничего в них не чувствую, — покачал головой Жрец. — Прилетели они к тебе, но просто потому, что ты темная, твоя темная половина усиливается твоей огненной кровью, и это для них как маяк. Сомнарисы к тебе не приходят только потому, что красную кровь чуют тоже, а вороны поглупее, вот и тянутся.

— Ты не чувствуешь… или не хочешь говорить мне? — Алине пришлось преодолеть себя, чтобы задать этот вопрос.

Бог повернул к ней голову и несколько секунд смотрел мягко мерцающими ядовито-зелеными глазами.

— Не надо меня бояться, — попросил он. — Я никогда не причиню тебе вреда, даже если ты решишь, что надо убить меня, чтобы вернуть твоего мужа. И я не обману тебя, дитя. И не обманываю сейчас. Мне может быть не все ведомо, но я не буду обманывать тебя.

— Ты — бог, — сказала она с неловкостью. — Тебя невозможно убить.

Он усмехнулся.

— Но ты можешь попросить об этом твоего второго отца.

Небеса укоризненно грохотнули.

— Да не собираюсь я и не думала даже! — тоже возмутилась Алина. — Мы столько прошли рядом… да и оставить мир снова без шестой стихии — что за глупость!

— Прости, пташка, — улыбнулся он. — Я тебя дразню, потому что не знаю, как сделать так, чтобы ты верила мне. Я могу дать тебе множество клятв и сказать множество слов, но твое горе и нетерпение все равно заставят тебя сомневаться. И это правильно. Это мое наследие, так и должно быть.

Алина вздохнула. Вороны деловито ходили по траве, пощелкивая клювами, сомнарисы лениво шевелили хвостами — было ощущение, что она в зоопарк попала.

— А дубы? — вспомнила она еще один вопрос, который хотела задать. — Мне говорили, Макс кормил их своей кровью. Скажи, осталась она в них?

Вечный Ворон вгляделся в деревья, которые, казалось, замерли в ожидании.

— Да, в их соках есть и его кровь, — согласился он, и Алина обрадовалась, улыбнулась. — Любопытно… он будто бы завязал их на себя, и они одновременно считают себя его детьми, защитниками и слугами. В них достаточно тьмы, но они не духи Смерти, скорее, многостихийные духи, почти живые големы… ох уж эта человеческая любовь к экспериментам. Хотя я и сам такой был, — он усмехнулся. — Может и правда вороны прилетели не к тебе, а на его кровь?

— Неужели ты не все знаешь? — удивилась Алина.

— Боги не всеведущи, даже в том, что касается своей стихии, — улыбнулся бог, — мир меняется, Вселенная меняется, и иногда открываешь в себе что-то новое, чего не было прежде.

— Значит, я не ошиблась, дубы можно использовать для призыва Макса, — пробормотала Алина. — Попробую привести сюда Тайкахе, пусть он посмотрит. Я очень надеюсь, что этот вариант сработает.

— А есть и другие? — поинтересовался бог. Как будто не знал, что творится у нее в голове. А может, и правда не знал. Или не читал из уважения.

— Есть. Может, — сказала она тихо, чувствуя, что краска заливает ее лицо, — если я пересплю с тобой, он себя вспомнит?

Вечный Ворон смеяться не стал и стыдить за предложение тоже. Он задумался и качнул головой.

— Сила сестры моей велика, но я не уверен, что это может сработать, — проговорил он. — Поцелуи любви и плотская близость с любимым работают, когда человек околдован или заморочен. Но сейчас я и человек, и не человек одновременно. Я разлит по всей Туре, пронзая, как любая стихия, все слои ее бытия, и существую как разумный аватар себя самого, собираясь в человеческую форму. Я сейчас — это и я, и они, — он кивнул на сомнарисов, которые как один подняли головы на длинных шеях, — и все потоки тьмы, — он махнул рукой, и Алина рассмотрела, как клубится вокруг тьма, — и твой муж. Он распылен в моей стихии по всей Туре, а то, что я, воплощаясь человеком, приобретаю не то тело, в котором я родился смертным первый раз, а тело твоего мужа, связано лишь с тем, что мы прямо сейчас переплетены и я не могу взять другое лицо.

— Но ты не можешь знать точно, не сработает ли плотская связь? — все же спросила она, стараясь говорить отстраненно и не краснеть. — Я читала о том, что любовь, усиленная соединением тел, снимает любые отворотные заклятья и заклятья забвения, но понимаю, что это другое.

— Если бы была такая возможность, моя сестра давно дала бы тебе знать, — усмехнулся он. — Возможно, пташка, когда-нибудь нам придется взойти на ложе, если все окажется бесполезным, и ни твой ритуал, который готовит этот шаман, не поможет, ни мой Белый брат не сможет нас разделить. Придется, чтобы у моей империи были сильные короли, начало которым даст наш с тобой сын. Тогда и проверим твою теорию. Но это будет не скоро, совсем не скоро. И, признаюсь, мне вовсе не хочется принуждать тебя, и без твоей воли я не буду настаивать. В конце концов, всегда можно убить и воскресить кого-то еще из моих детей… хотя там силы будет куда меньше, но это тоже вариант.

Алина помолчала, переваривая новые откровения.

— А почему ты не можешь, уже будучи богом, не связанным с Максом, принять форму мужчины и зачать детей от любой женщины? — поинтересовалась она.

— Потому что это невозможно, — ответил он. — Я же стихия. Я существую на другом уровне бытия, я энергия, другая форма жизни. Только в тех случаях, если мы рождаемся от смертной женщины, может быть такое… и если тот, кем мы родились, здоров и фертилен. Но по своей воле никто из нас не может вселиться в зарождающегося человека, только по воле нашего Отца. Или вот сейчас, в нынешнем уникальном случае, я, воплощаясь человеком, становлюсь им и физически.

Алина напряженно обдумывала то, что ей сказано.

— Генетически, — спросила она, внимательно поглядев на собеседника, который поглаживал ворона, усевшегося ему на плечо, — в этом случае наши с тобой дети… будут детьми от моего мужа?

Он кивнул, и она уложила эту информацию глубоко в сердце. Что же. Если ничего не выйдет. Если ничего не получится. То у нее может быть ребенок от Макса. Это куда больше, чем ничего. Это уже не пустота, которую она видела в своем видении в озере тимавеш. И если ради этого придется побыть матерью будущего императора… ну что же.

Она все разглядывала и разглядывала его. Затем присела поближе, затем, решившись, и вовсе села на колени к нему, обняла за шею и прижала щеку к холодной груди, где редко-редко билось сердце. Закрыла глаза и приказала себе представить, что это Макс.

Но от человека, на коленях которого она сидела, не пахло ее Максом. Пахло морозом и свежестью, чуть-чуть тленом, чуть-чуть страхом и покоем.

Черный ее не останавливал и не прогонял. Наоборот, положил руку на спину и погладил, как дурного, но любимого птенца.

— Я очень боюсь, что ритуал не сработает, — проговорила она ему в грудь. — Мне кажется, я умру, если он не сработает.

— Твое время еще не скоро, — утешил ее Жрец. Ворон на его плече каркнул, склонился, повозился клювом в волосах Алины, словно погладил тоже. — Сила шаманов велика — мы, боги, не можем видеть будущее, а они могут, потому что обращаются напрямую к вибрациям силы Творца. Я не могу обещать, что поможет, но то, что может помочь — однозначно. Я бы просил тебя провести ритуал не раньше февраля, чтобы я застал свой сезон и вошел в полную силу. И побыл с женой своей Водой, — его голос стал мягче. — Но я попрошу тебя только не проводить ритуал раньше августовского полнолуния. Мне нужно это время. А дальше — как решишь.

— Мне еще восстанавливаться и восстанавливаться, — пробурчала Алина. Подняла голову, принялась рассматривать его лицо — знакомые глаза, знакомая полуулыбка, черты, — и пусть ей было неловко, не могла она себе в этом отказать. — Четери говорит, еще минимум месяца три. А Тайкахе — что раньше конца августа и не выйдет, и раньше ритуал он не возьмется проводить, иначе я не выдержу. А я не знаю, чем занять голову, чтобы не думать и не бояться. Все мои сестры чем-то заняты, а я только занимаюсь с Четом, гуляю и лечусь.

— Выдерживать напряжение — сложное искусство, — кивнул Жрец. Он так терпеливо к ней относился, что Алина совсем перестала его опасаться, и смотрела на него внимательно, вздыхая. — А нетерпение часто ведет к проигрышу, пташка. Когда-то и я из-за нетерпения совершил самую большую свою ошибку.

Принцесса закрыла глаза и прижалась губами к его груди. И покачала головой. Не то. Не то.

Черный терпеливо молчал.

— Почему ты позволяешь мне это? — спросила она с неловкостью. — Я ведь веду себя непозволительно.

— По сравнению с тем, что я видел со времен, когда обрел разум, и тем, что творил сам, пташка, ты не делаешь ничего, что могло бы меня удивить, — он улыбался почти так же снисходительно-спокойно, как делал это Макс. — Ты меня не оскорбляешь, и если взгляды на меня и прикосновения ко мне могут тебя хоть немного утешить, то ты можешь приходить ко мне и смотреть, и обнимать как сейчас. Я виноват перед тобой и твоим мужем, я должен вам, и я знаю, что такое — тосковать по тому, кого ты любишь.

— Тебе меня жаль, — догадалась Алина.

— А тебе не было меня жаль, когда ты слушала мою историю про то, как я был заперт на Лортахе? — напомнил Жрец и принцесса кивнула. — В жалости нет унижающего. Я помню, каково это — почти потерять надежду, пташка. Я помню, каково это желать хоть на мгновение увидеть того, кого ты любишь. Я скучал по моей Серене, по моей Туре, по моим братьям, хоть не со всеми мы были дружны тогда. Жена моя, вода, раз в год ухитрялась докричаться до меня, иногда реже, иногда — раз в десяток лет, и я жил от одного эха ее голоса до другого, я впадал в отчаяние, я терял силы… и вновь получал их, когда слышал ее. Получал от тех, кто молился мне, кто помнил меня, кто лил мне жертвы, несмотря на то, что я давно не проявлялся на Туре.

Его рука так и поглаживала ее спину, и Алина завороженно смотрела на то, как шевелятся его губы.

— Поэтому я понимаю тебя, — продолжал он. — Но вот что я тебе скажу, пташка. В ожидании можно копить силы, а можно терять их. Отчаяние и страх заставляют их терять. Я незадолго до того, как ты появилась на Лортахе, так отчаялся, что думал выйти на бой с богами Лортаха и пасть в бою, только бы не обессиливать дальше, теряя надежду. Представляешь, что бы было, если бы я не выдержал напряжения, ожидания, и поступил бы так?

Алина, вздохнув, кивнула. Обняла его еще раз и перебралась на скамейку. Но пересилить себя не смогла, обхватила обеими руками его плечо, прижалась к нему виском.

— Расскажи мне, что ты делаешь в Тидуссе, — попросила она. — И что ты хочешь от будущей империи.

И он обстоятельно и не торопясь, в совсем не похожей на Макса манере рассказал о том, как видит он будущее материка Туна и империи Нахтанга. Он говорил, а Алина словно воочию видела сеть дорог, и множество современных городов, больших и малых, поля, на которых колосится зерно, тучные стада, охонгов, которые плодятся теперь не так обильно, как на Лортахе, и поменьше, чем там, с корову, — но при этом помогают осваивать новые земли, строить и копать. Университеты и научные центры, и народ, который живет в процветании и мире.

— Выглядит почти невозможно, — сказала она, зачарованная этими видениями.

— Выйти с Лортаха на Туру тоже было почти невозможно, — ответил Вечный Ворон. — Но вы смогли. Все возможно, если есть сила и воля, эту силу организующая и направляющая.

— На меня сейчас накладывает какие-то обязательства то, что фактически я твоя императрица? — осенило Алину.

— Сейчас нет, — ответил он. — Живи свою молодость, пташка, учись, набирайся сил. Но потом, если ничего не поможет вернуть твоего мужа, мне нужно будет представить тебя людям. Чтобы они привыкли к тебе и приняли тебя как мать-императрицу. И тебе нужно будет научиться править страной, которую ты потом отдашь нашему сыну. После того, как он вырастет и примет мою корону, ты всегда сможешь удалиться от дел и жить свою жизнь.

— Хорошо, — она уже почти засыпала, и не мешал ей холод под щекой, и было ей уютно и спокойно. — Ты обещал, что я могу приходить к тебе. Я не буду наглеть, обещаю. Но иногда… это сильнее меня.

— Я велю подготовить тебе покои, — кивнул бог смерти. — А сейчас дай мне свою руку с браслетом.

Алина протянула руку — и он коснулся брачного браслета, и на темном металле с золотистыми искорками засиял отпечаток его пальца.

— Коснись его и пожелай перенестись ко мне, — объяснил он. — И тебя перенесет ко входу во дворец. Коснешься второй раз — вернешься обратно. Пока у меня только собирают арки телепортов, будешь ходить так.

— Спасибо, — вздохнула Алина. Отодвинулась от него. — И прости, что позвала, Великий. Но я так рада, что ты пришел.

— Ты еще очень молода, — усмехнулся он и погладил ее по щеке, — ты растеряна, и иногда нужно, чтобы тебя утешили. А мне, — он поглядел на небо, — мне надо общаться со смертными, пташка. Чтобы не забыть, что ваши жизни и желания тоже имеют значение. У тебя своя аскеза, а это — моя аскеза.

Он ушел, улетели вороны в свои гнезда, провалились сквозь землю сомнарисы. А Алина, растревоженная тем, что так близко видела Макса — пусть и не он это был — легла спать. И перед сном вспомнила она их единственную с Максом близость — такую нежную, такую желанную, острую, на грани жизни и смерти…

… Макс склоняется над ней, спящей на спине, целует в висок, и она сквозь сон чувствует, как губы мужа спускаются по щеке вниз, к шее. Он вжимается в кожу лицом и вдыхает глубоко и сильно. Он чисто выбрит и пахнет чистотой, он уже успел поработать, а Алина то ли еще спит, то ли уже спит, и просыпаться хочется и не хочется одновременно. Потому что очень сладко в этой дреме чувствовать, как садится он рядом на кровать, как легко сдвигает одеяло, накрывает колено ладонью, поглаживая его будто бы даже небрежно — а затем касается и губами, и языком, и скользит выше, собирая складками тонкую ночную сорочку… переворачивает Алину на живот и опускается сверху, вжимая ее в кровать горячим сильным телом…

Алина открыла глаза, тяжело дыша. Кожа ее была влажной, тело — полным томления, и принцесса вновь зажмурилась, желая ухватить то самое экстатическое переживание, что ощутила она в этом жарком сне.

Чувственность ее, разбуженная за долгий путь с Максом, щедро замешанная на любви и восхищении этим невозможным человеком, запечатленная их единственной ночью, напомнила о себе. И о том, что по мужу скучает не только сердце, но и тело, окрепшее за неполных два месяца, что прошли с выхода с портала, и почти поборовшее ватную, глушащую все чувства слабость.

Алина улыбнулась в утренний сумрак, пробивающийся сквозь ставни.

— Все будет, — прошептала она себе. — Все обязательно будет, Богуславская.

И она задавила тень тоски на краю сознания, рационально шептавшую, что всего может и не быть, повернулась на бок и обняла подушку, вжимаясь в нее лицом. Все будет. Все будет, моя любовь.