Глава 17

Чуть более двух недель назад

'Здравствуй, Люджина. Прикладываю досье на герцога Джона Уильяма Кембритча-Залесского. Здесь же фотографии, которые нам удалось собрать за неделю, и расшифровка записей общения с его знакомыми — от политических соратников, личных слуг до партизан, с которыми он сотрудничал на своих землях.

Резюмируя: человек сложный, политически гибкий и при этом тщеславный, любит выстраивать коалиции и использовать людей вокруг, однако с криминалом не связан, к рукоприкладству не склонен, недостойных поступков по отношению к слугам не совершал. Скандалов, связанных с женщинами, тоже не замечено, хотя любовниц имел. Расставался с ними мирно.

Никаких критических проблем тоже не нашли: да, был главой оппозиционной партии, и, скорее всего, участвовал в относительно легальных коррупционных схемах, лоббируя интересы близких ему промышленников и продвигая на разные должности своих людей. Но этим, как ты понимаешь, никого не удивишь.

Болезненно относится к чести рода и репутации, умеренно деспотичен, не скуп, но деньгами распоряжается рачительно. Не алкоголик, не наркоман, не лудоман, курит, ходит в мужские клубы, где за игрой в карты обсуждают дела государства.

Главное — в работе на чужие страны замечен не был, преступных наклонностей, кроме тщеславия, не имеет, а за войну и вовсе ухитрился вылезти в герои. В конце досье увидишь стенограмму разговора с двумя его бывшими постоянными любовницами: они обе характеризуют его как человека щедрого и выполняющего договоренности. В целом как соратники по партии, так и политические противники указывают на его договороспособность и умение держать слово. Надеюсь, это тебе поможет принять решение.

Из других новостей:

Вершинин принес Тандаджи на согласование фотографии макета памятника Дорофее Ивановне. Тандаджи одобрил, я тоже. Прикладываю тебе одно из фото, чтобы ты посмотрела.

Детскую площадку в имении закончили, управляющий сейчас занимается дорожками в саду, чтобы было где гулять с коляской на случай, если ты решишь вернуться в Иоаннесбург.

Дом без тебя пустой, поэтому я все время на работе.

Скучаю, Игорь'.

'Здравствуй, Игорь. Спасибо, собранное тобой досье больше того, на что я рассчитывала. Изучила сама, показала маме. Мама прочитала, хмыкнула и сказала, что может и будет из этого для меня толк, но чтобы решала я сама. Она сама огласки не боится, говорит, что если кто до нашего хутора и доберется из газетчиков, то она с ними разберется. Я же, наоборот, не уверена, что к этому готова.

От герцога Кембритча приезжали, взяли у меня материал на анализ отцовства. Через несколько дней придет результат. Мама восприняла это не очень хорошо, будто она могла обмануть об отцовстве, но отец ей объяснил, что это не потому, что он сомневается, а для юридической прозрачности признания.

Он тоже переписывается с мамой, предлагает ей помощь со стройкой. Мама практичная — собрала с округи тех, у кого разрушены дома, и кто потихоньку восстанавливается, отправила герцогу список необходимых материалов. К его чести, он пообещал, что все будет.

Спасибо, что держишь в курсе о памятнике. И спасибо, что не давишь с возвращением'.

«Игорь Иванович, ты что это такого Люджинке написал, что она весь вечер с глазами на мокром месте ходила? Ты это смотри ее не расстраивай, ей нельзя, она только-только хоть расслабилась, а то скукоженная вся приехала. Смотри у меня, а то расколочу телепорт этот!»

«Анежка Витановна, драгоценная будущая моя теща, не гневайтесь! Буду осторожнее».

«Игорь, мама сказала, что отругала тебя за то, что ты написал мне про памятник, и велела больше меня не расстраивать. Я тебя прошу — обязательно пиши. Мне это очень важно. Возможно, мне было бы полезно съездить посмотреть на хутор… но точно не сейчас».

'Я понял, что не спросил тебя о самом главном. Как ты сама относишься к тому, что у тебя появился отец?

Про хутор я тебе расскажу: так как бункер засветили, и жители всех окружающих деревень видели, что вокруг него шел бой, и память своевременно тем, кто был внутри, зачистить не успели — не до того было, то через год-два начнут строить новый, тайный. А из этого сделают обучающую платформу для боевиков Управления и музей. Ее величество лично пожелала, чтобы этот бой не уходил под гриф «секретно», а вошел в военную хронику. Так что хутор частично отстроят, чтобы было видно, как было до, и что стало после. За хутором сделают стрелковый полигон'.

«Отношусь спокойно, Игорь. Может, в другое время я бы переживала или реагировала более остро — все-таки я часто в детстве думала, кто он и где он. Я долго была обижена, думала, что он бросил маму… но там все, как видишь, сложнее, и мама сама не захотела иметь с ним никаких дел. Возможно, случись это в другое время, я бы пошла на принцип, но сейчас я сосредоточена на ребенке и остальное мне не столь важно. Но ощущение недоверия к происходящему все равно есть — слишком все это удивительно. Поэтому пока думаю».

* * *

Как только Игорь Иванович осознал, что нужно делать, точнее, как правильно сделать, в душе его воцарился железобетонный покой. Стрелковский согласовал с секретарем королевы посещение, написал заявление. И когда шел к ее величеству с ним в руках, готов был пусть не к высочайшему гневу — все же королева Василина была куда сдержанней своей матери — но к недовольству точно.

Однако королева его просьбу выслушала вполне благожелательно. И не стала говорить о том, что такие должности не замещаются влет и с них не увольняются одним днем и даже месяцем: если уж Игорь Иванович желает на покой, то обязан был предупредить как минимум за год и готовить себе преемника, ходить с ним на совещания, постепенно передавать дела. И о том, что на таких должностях сотрудники должны понимать, что личные дела всегда остаются на втором месте. Если ты не умер, ты должен работать. Не готов — не соглашайся на должность.

И даже о том, почему подчиненный пишет заявление на увольнение, а не на длительный отпуск, не спросила. Что было совсем подозрительно.

— Если захотите вернуться на государственную службу, — лишь сказала она, прочитав заявление, — я буду рада. Верные, опытные и знающие люди Рудлогу всегда нужны. Идите, Игорь Иванович, я подпишу, а моя секретарь сама передаст в Департамент кадровой политики. Благодарю вас за службу.

Так все прошло гладко, что очевидно было, что королеву кто-то предупредил. Хотя почему кто-то, если Тандаджи был единственным, кто знал о планах Игоря?

Впрочем, разбираться, что там удумал бывший ученик, Игорь не стал. Лишь заглянул к нему и многозначительно пообещал:

— Если я вернусь, помни, друг мой, что и ты когда-нибудь захочешь уволиться.

— Игорь Иванович, — с каменным лицом и очевидной иронией ответил Тандаджи, отпив из чашки с надписью «Спокойствие побеждает все», — напоминаю, что вы больше не сотрудник Зеленого крыла и не имеете права тут находиться. Буду рад видеть вас у себя в гостях, но только после того, как вы совместно с будущей женой подлечите головушки. Мне сегодня стало очевидно, что это нужно не только ей.

— Боги, я создал чудовище, — усмехнулся Игорь.

— У меня тоже есть кому так сказать, — отозвался Тандаджи и отсалютовал ему кружкой. — Отдохни за нас двоих, Игорь. И если тебе кажется, что я внушаю тебе чувство вины, то тебе не кажется.

* * *

Две недели назад.

«Игорь, привет. Сегодня написал герцог Кембритч, приложил протокол исследования родства. Все подтвердилось — он мой отец. Он пишет, что его поверенный готовит документы о передаче мне титула и баронских земель. Говорит, что как только я дам согласие, он сам приедет со своими юристами и все оформит. Я пока анализирую, к чему мне нужно быть готовой и о чем мне до принятия титула нужно с ним договориться. Все еще не готова к публичному признанию, да и титул мне, если честно, не нужен. Герцогу это принципиально, я вижу, но он старается не давить, хотя и намекает, что решение нужно принимать как можно быстрее. Буду благодарна за советы».

Сразу после того, как было дополнено и отправлено Люджине досье — и она написала, что родство подтвердилось, Игорь, как и планировал, навестил герцога Кембритча.

Встретил тот его в своем огромном кабинете нелюбезно. Вообще Стрелковский по статусу имел полное право герцога вызвать к себе в кабинет. Но дело было личным, семейным, и он решил не создавать лишнего напряжения.

— Так и думал, что вы не останетесь в стороне, граф, — сказал Кембритч, когда они обменялись сухим рукопожатием и разместились в креслах: герцог за большим столом, как хозяин, Стрелковский перед ним, как проситель.

Но Игоря Ивановича такими вещами было не смутить.

— Я полагаю, что вы тоже заинтересованы, чтобы мы с вами пришли к согласию, — пояснил он.

— Возможно, — пробурчал герцог. — Но меня гложут сомнения касательно ваших отношений с Люджиной и того, насколько наши с ней отношения вас касаются. Очень странно, что вы до сих пор не женаты, хотя она носит вашего ребенка, и что вы служите в столице, пока она уехала на Север.

— Вам, как государственному деятелю, должно быть прекрасно известно, что на таких должностях как у меня личные обстоятельства не считаются причиной с должности отвлекаться, — усмехнулся Стрелковский. — Люджина захотела побыть с матерью, а я не смог ее сопровождать. Но мы поддерживаем ежедневную связь и к родам она вернется в Иоаннесбург.

— Ну что же, поверю на слово, — Кембритч сверлил его натурально отцовским взглядом. — Что вам известно, чтобы я не повторялся?

— Вы недавно обнаружили, что у вашей бывшей возлюбленной есть дочь, предположили, что она ваша, и Анежка Витановна это подтвердила. Вы договорились с Люджиной, что у нее возьмут материал для анализа на отцовство, и несколько дней назад написали ей, что результат положительный. Вы хотите познакомить ее с вашей семьей, отдать ей титул и титульную землю и признать перед обществом, но она пока размышляет.

— В целом все так, — согласился Кембритч. — Что вы хотите за то, что поможете мне ее уговорить? Чисто политически важно сделать заявление о нашем с ней родстве как можно скорее. Чем дольше тянуть, тем больше народ отойдет от войны и послевоенных проблем и тем больше будет скандал. А это не понравится его величеству Лукасу Инландеру.

— Я ничего не хочу, кроме откровенности, — ответил Игорь, и Кембритч недоуменно приподнял брови.

— Даже так? Вы не будете пытаться сделать из меня тайного агента, заставлять заключать договор с Зеленым крылом и тому подобное?

— Лорд Джон, — слегка насмешливо проговорил Игорь Иванович. — Ну что же вы, опытный политик, изображаете из себя наивность. Вы же прекрасно понимаете, что если Зеленому Крылу понадобится ваше содействие, вы его окажете. Да и я не путаю личные дела с рабочими. Мы с вами все-таки, как ни крути, будущие родственники, мне несподручно с вами конфликтовать. Хотя, признаюсь, лично мне родство с вами может стоить должности.

— Тогда почему вы за то, чтобы Люджина приняла титул? — осведомился Кембритч подозрительно.

Игорь поморщился, огляделся вокруг — в огромном кабинете, несмотря на лето снаружи, было гулко и холодновато, как в мавзолее.

— Будь обстоятельства другими, — проговорил он, — я бы сделал все, чтобы, как и хочет Люджина, ваше родство осталось тайным. Потому что иное принесет ей и ее матери слишком много публичности, которая им не нужна и может навредить. Но теперь, когда вы стали членом королевской семьи, ваше прошлое рано или поздно рассмотрят досконально. Не газетчики, так спецслужбы других стран. Обязательно выяснят, с кем вы встречались, узнают судьбу этих женщин, неизбежно сопоставят сроки и сделают выводы. Я по своему опыту знаю, что внезапный скандал и управляемый скандал — это два разных скандала. И я выбираю меньшее из зол. Поэтому да, я не буду противостоять вам. Но и вы пообещаете мне, что не будете втягивать Люджину в политические интриги.

— Разведка плохо следит за новостями? Я ушел из политики, — желчно буркнул Кембритч. — Пробую себя на ниве размеренного сельского хозяйства.

— Бывших политиков не бывает, — усмехнулся Стрелковский. — У вас остаются те, кто вам должен, те, кому вы должны, те, с кем вы имели или продолжаете иметь совместный бизнес… и вы все равно остаетесь весомой политической фигурой.

Кембритч едва заметно приосанился, хотя лицо по старой привычке осталось каменным.

— Так вы ее уговорите?

— Я изложу ей свои соображения, — ответил Игорь. — Люджина — очень разумный взрослый человек. Она не действует наперекор кому-то из принципа.

— Что же. Если вам удастся, я буду вашим должником, полковник, — проговорил Кембритч неохотно.

Попрощались они как два вынужденных союзника, которые в других обстоятельствах друг друга бы с удовольствием избегали.

'Люджина, здравствуй. Сегодня виделся с герцогом Кембритчем. Мне показалось, он искренне сожалеет о том, что не знал, что ты есть, раньше, и хочет наладить отношения.

Ты спрашивала совет: я рекомендую тебе все-таки пойти ему навстречу. Это не отменит того, что твои детские годы прошли без отца, но титул и капитал, которые он предлагает, для таких людей как он и есть выражение заботы. Я понимаю, что тебе это не нужно, ты живешь в сфере совсем иных интересов, но подумай вот о чем: у тебя ярко выражено стремление к спасению других, и капитал позволит тебе основать свой благотворительный фонд и работать в нем, например, если тебе когда-нибудь надоест служба в Зеленом Крыле.

И лучше бы действительно все осуществить в течение месяца-двух, как можно скорее, пока еще люди переживают последствия войны. Чем скорее, тем безразличнее отнесутся к новости и тем меньше публичности и внимания вам с мамой достанется…'

* * *

Игорь, после того, как подал заявление об увольнении, не сразу вернулся домой — он заехал сначала в магазин, а затем, с гостинцами — еще к их с Люджиной старичкам, проведать Тамару Марковну. Здесь уже давно был свет, пятиэтажные дома утопали в зелени душистых лип, и жители домов, сидящие на лавочках в теньке, приветствовали Игоря уже как родного.

Тамара Марковна, бодрая и веселенькая, обнаружилась медленно спускающейся с подружкой-бабушкой по лестнице. Увидела Игоря, охнула. Расспросила обо всем на свете, позвала на чай, а после отказа, спохватившись, поднялась с Игорем обратно до своей квартиры и вручила Стрелковскому вязаного мишку размером со щенка. В юбочке.

— Уж передайте Люджине, как увидите, Игорь Иванович. Тут на юбочке обереги для рожениц, ей же скоро уже, да?

Игорь хотел было сказать, что Люджина себе уже навязала с десяток игрушек, но посмотрел на доброе морщинистое лицо бабушки и не стал.

— Обязательно передам, — пообещал он. Спустился к машине, раздал пакеты с нехитрыми гостинцами — пряники, чай, колбаса, сыр, масло и сгущенное молоко, — попрощался и уехал.

Неделю назад.

'Игорь, привет. Отец написал мне с просьбой о встрече: от него должен Зеркалом прийти маг и перенести меня в поместье Волынское. Я все еще думаю по поводу признания, поэтому согласилась: мы вживую общались с ним всего один раз, этого мало, чтобы понять, что он за человек. Он старается не давить, но в каждом письме так или иначе поднимает эту тему. Разумом я понимаю, что объективных причин отказываться нет, но меня тормозит то, что мои когнитивные способности к концу беременности сильно снизились, и я не уверена, что объективно оцениваю все последствия.

Мне сейчас не хочется ничего решать, более того, это требует от меня усилий, и поэтому я попросила отложить мой ответ на месяц. Возможно, это тоже неразумно, но мне так хорошо тут и совсем не хочется решать серьезные вопросы или контактировать с большим миром.

Я тут задумалась, что, получается, у меня отчество Джоновна? Сложно это — когда у тебя всю жизнь не было отчества. Хорошо, что у нашего ребенка отец есть. Хотя с мамой мне было хорошо, правда.

Я только купаюсь и ем ягоды, которые мне собирают дети. Я уже наклоняться не могу, поэтому плаваю, гуляю и сплю.

Стройка вокруг идет вовсю, наш хутор разрастается. От отца пришли материалы и несколько дней подряд их разбирали по соседним деревням, у нас было очень людно. К нам дошли еще несколько семей маминых партизан — будут тоже строиться недалеко, у леса. Также у соседей внезапно появилась пара отдыхающих, которые по удивительному совпадению захотели отдыхать именно на нашем озере и оказались врачом и акушеркой.

Спасибо тебе за заботу. Я не думаю, что они понадобятся — я же виталист, почувствую, когда пора в роддом, да и до Лесовины, если не решусь вернуться в Иоаннесбург, успею добраться. Но понимаю, мало ли что.'

'Люджина, здравствуй. Я прекрасно знаю, что ты можешь и всегда могла позаботиться о себе сама. Но ты сейчас не одна. Я все равно с тобой, я беспокоюсь о тебе, ты дорога мне, и мне хочется прикрыть тебе спину, как ты всегда прикрывала мою. Извини, что сделал это тайно — но если бы я спросил, ты бы однозначно отказалась.

Я бы уже сейчас приехал уговаривать тебя вернуться, если бы не понимал, что тебе нужно подышать и побыть без меня. Мне тяжело это дается, поверь.

И, заметь, я не поселил рядом с тобой пару психотерапевт-психиатр, хотя мысль такая у меня, признаюсь, была. Я даже легенду составил — они бы были рыбаками, сдружились бы с тобой на ниве ловли рыбы, и проводили задушевные беседы, сидя с тобой в лодке на рассвете с удочкой.

Мне не хочется возвращаться домой, когда там нет тебя. Наша повариха прекрасно готовит, но я скучаю по твоим пирожкам.

Я скучаю по тебе.

И если ты решишь жить без меня — знай, что я тебя не отпущу.

Помнишь, ты когда-то обещала быть со мной столько, сколько ты будешь мне нужна?

Ты мне очень нужна, Люджина'.

'Знаешь… возможно, я бы даже уже смогла найти силы поговорить со специалистом о том, что со мной. Хотя, наверное, это мне уже не нужно. Я уже не просыпалась от кошмаров. И страх за ребенка отступил, потому что здесь очень спокойно. И мама рядом.

Я слышу иногда, как она молится богине обо мне и нашем сыне.

Боюсь только одного — что в городе кошмары вернутся.

Я тоже скучаю по тебе, Игорь'.

* * *

Конец июля

Люджина Дробжек дописала очередное письмо Игорю и положила его в почтовый телепорт. На улице было еще светло несмотря на то, что часы показывали около десяти вечера: белые ночи отступали медленно, и до сих пор с разных сторон озера раздавалось деликатное постукивание молотков и редкие взвизгивания бензопил. Мужики торопились строиться, использовали доступный свет, потому что скоро Север ухнет в дождливую осень, а там и ранняя темнота упадет. Нужно до этого поднять стены, поставить печь, крышу и окна, а там уже, защищенными от дождей, делать внутреннюю отделку дома.

Удивительно, каким центром притяжения стала мама Анежка, что столько народу решило жить к ней поближе. Мама иногда рассказывала о времени, когда она была в партизанах — и сколько людей мимо нее прошло, сколько судеб за это короткое время! Часть из них и приехали сюда, к своим. Потому что там, в лесу, в стычках против иномирян, все стали родными. Даже пустовавшая много десятков лет часовня у хутора вдруг обзавелась молодым священнослужителем — с одним из мужчин приехал племянник, получавший сан в Храме Всех Богов в Великой Лесовине, да так и остался. И работал на стройке наравне со всеми, и еще и службы проводить успевал, и часовню подновлять.

Анежка Витановна исправно кормила несколько семей и почти полтора десятка мужчин, пока они строили дома, в которые к зиме перевезут семьи. У кого они остались.

Своих продуктов, конечно же, не хватило бы, но что-то добывали мужики — рыбу, мясо, грибы, — что-то слал Игорь и теперь уже Кембритч, с которым мама ворчливо-сентиментально смирилась и даже скупо хвалила за помощь, что-то привозили районные власти. Хорошо еще, что и королева Василина разрешила потерявшим жилье строиться там, где им приглянется земля, если она свободна и принадлежит государству. Так что тихий хутор на две семьи превращался в крепкую такую деревню, в которой все друг другу помогали. Да и могло ли быть иначе? Все понимали, что и они могли остаться без дома. А людей подлых и злобных Север выживал.

Воздух из открытых окон тек влажноватый, прохладный после ливня: заканчивался сезон Красного Воина, и казалось, что он, словно и не жил с женой эти два месяца, торопился добрать ее любви, чтобы пережить следующие десять. Снова гремели грозы, а пузатые черные тучи по несколько раз в день поливали то крыши домов, то озеро, то леса вокруг, и грибы перли с невиданной силой. Люджина с детьми ходили в лес и возвращались с полными корзинами, а потом сидели и чистили, и сушили, и жарили с картошкой, и похлебки варили — словом, всем было, чем заняться.

Ходила сейчас Дробжек медленно, аккуратно, и не наклонялась, а подзывала младшую приемную сестру и указывала на найденный гриб. История с выгоранием научила северянку беречь себя. И следить за своим состоянием — потому что беременность ощущалась и в уставших ногах, и в общей слабости и сонливости, и в том, что при ускорении уже появлялась одышка — несмотря на то, что она как виталист и отеки себе разгоняла, и связки растянутые поддерживала, и спину обезболивала, которая ныла все сильнее.

Люджина привычно положила руку на большой живот, просканировала сына мягкой виталистической волной — и тот заворочался, почувствовал маму. Сердечко бьется ровно, здоров, никаких проблем нет. И хорошо. И хорошо.

До предварительного дня рождения — девятнадцатого августа — оставалось около трех недель, уже начались тренировочные схватки, иногда сжимавшие ей живот, но она ощущала, что еще не время. И не боялась ничего. Очень спокойно ей было здесь.

Мама один раз спросила:

— Ты тут останешься или поедешь в столицу рожать?

— Тут, мама, — ответила Люджина.

И мама Анежка, больше ничего не спрашивая, достала с чердака кучу пеленок и распашонок, еще Люджининых, прокипятила их, прогладила, пока был включен электрогенератор. Милослав подкрутил старую колыбельку — и теперь рядом со статуэткой Синей стояла крошечная кроватка, в которой через пару дней появился и матрасик, присланный Игорем — видимо, мама написала и ему. В кроватке ждал хозяина плетеный мишка.

Время словно замедлилось — каждый день могли начаться роды, и дни тянулись вязко и долго, однообразно. Здесь, в этом блаженном закрытом мирке, где война была общим прошлым, но все деловито трудились над будущим, и раны Люджины стали закрываться. Не только из-за исцеления под крылом у мамы — и из-за заботы Игоря, из-за тепла и внимательности, которые скользили в его письмах.

Она была благодарна, что он не давил на нее — и сейчас отчетливо понимала, что глупостью было выходить на работу после боя на хуторе. Она же понимала, что с ней происходит неладное, что она рассыпается — и как ответственный человек, обязана была выйти в отпуск и пройти терапию. Сначала восстановить себя, а потом уже заниматься другими.

— Я привыкла, мам, что всегда могу встать и пойти дальше, — сказала она как-то Анежке Витановне, когда они мирно беседовали за вечерним чаем, уложив детей и сидя на лавочке у дома. — А тут вот не удалось.

— Это ты в меня, — откликнулась мама чуть сварливо, — мы, Дробжеки, себя не бережем. А ты вспомни, ведь сначала в Бермонте надорвалась, и полностью не успела выздороветь, и снова в самый кипяток полезла. Да понимаю я, что не специально, что деваться некуда было, — остановила она было вздумавшую возражать дочь. — Так уж случилось, куда деваться. Да и маленький еще у тебя сил требует, а ты все прыгала так, будто одна. Эх, — и она ласково погладила дочь по животу. — И чой-то тебя твой полковник не остановил? Меня вон хоть Мил осаживает, то одно на себя берет, то другое, сама видишь.

Вотжеч действительно иногда чуть ли не силой отстранял Анежку Витановну от сложных и тяжелых работ. И Люджине, и ее маме, всю жизнь по дому все делавшим своими руками, это было донельзя странно.

— Да он пытался, — улыбнулась Дробжек. — Но я бы дома с тоски взвыла.

— Нашла бы, чем заняться, — проворчала мама. — Тут находишь и там нашла бы. А сейчас отдыхай, отдыхай. Одна радость, что теперь знаешь, что нельзя после родов на работу вылетать. А то знаю я тебя, ребенка бы с собой в ваше это Управление таскала и сиськой на совещаниях кормила.

Люджина засмеялась легко-легко и обняла маму.

То, что она восстанавливалась, было понятно и потому, что стали появляться мысли куда-то выбраться: хотя бы в районный центр, посмотреть в магазине бутылочки и погремушки. И поэтому приглашение герцога Кембритча-Залесского осмотреть поместье Волынское, которое вместе с баронским титулом отец хотел ей отдать, она приняла.

К мысли о том, что ей, лично ей может принадлежать целое поместье с несколькими деревнями и городками вокруг, Дробжек относилась настороженно. Но пообщаться с отцом Люджине было интересно — она как психолог прекрасно отдавала себе в этом отчет.

Она постепенно приучала себя называть Кембритча «отцом», потому что не видела смысла устраивать драму. Драмы в ее жизни хватало и так. Она бы и на скорое признание согласилась, если бы не предстоящая публичность и то, что ей хотелось понять, не упустил ли Игорь что-то в своем досье, не будет ли цена за согласие слишком высокой.

Люджина уже поднялась из-за стола, чтобы прикрыть окно и идти спать, когда почтовый телепорт снова тренькнул.

«Посылаю тебе кусочек моря. Обязательно поедем осенью на Маль-Серену уже с сыном. Спокойной ночи».

Записка была приклеена к небольшой картине — пляж с белыми домиками, лазурное-солнечное море, кораблик и стайка дельфинов вдали. Дробжек посмотрела на картину, улыбнулась — и не легла спать, пока не нашла молоток и гвоздь и не повесила свой кусочек моря над кроватью так, чтобы могла смотреть на него, засыпая.

Поместье Волынское оказалось небольшим светло-желтым двухэтажным особняком с колоннами, обрамляющими двустворчатые входные двери, увитым диким виноградом. Очень уютным казался этот дом, как и яблочный сад вокруг с потемневшими от времени беседками, в одной из которых остался ждать перенесший Люджину сюда маг. Здесь было жарко — и еще бы, баронство на Юге от Иоаннесбурга находилось примерно на том же расстоянии, что и хутор Анежки Витановны на Севере.

За аккуратной крышей поместья виднелась невысокая горная цепь.

— Ее здесь раньше не было, — объяснил лорд Кембритч-Залесский, — это остатки разрушенного стихийного духа земли. Около четырех километров до них, накрыло десятую часть земель баронства, но, слава богам, легло мимо столичного города. Местные уже называют эти горы Медведицей.

И правда, крайняя гора очертаниями была точь-в-точь как огромная медвежья голова с закрытыми глазами, а если приглядеться, можно было увидеть и расколотые лапы. Люджина стихийного духа пожалела — она уже слышала от коллег о том, как сражался он с иномирянским богом.

Лорд шагал вокруг дома с Люджиной важный, приноравливаясь к ее неторопливому шагу, поглядывал на ее живот — и затем осторожно предложил ей руку.

— Мне непривычно будет, — покачала она головой, и он не стал настаивать. А она поставила себе мысленный плюс.

— Поместье находилось в королевском управлении после пресечения титульной линии и продажи наследниками по дальней линии государству, — вещал отец. — Дом в хорошем состоянии, мебель нужно подновить, но я этим займусь вне зависимости от того, согласишься ты принять титул или нет. Тебе нравится здесь? Мы сейчас зайдем внутрь, посмотрим. Слуг тут, конечно, нет, только сторож, но, если ты решишь жить тут, я найму.

— Мне нравится, но мне ближе Север, — проговорила Люджина деликатно.

Кембритч тут же сделал стойку, оживился.

— Ты хочешь, чтобы я купил тебе поместье на Севере? Это будет непросто, но, кажется, Бжажич влез в долги и еще до войны продавал… Но подумай, здесь куда теплее, чем даже в столице, детям тут будет хорошо зимой.

Люджина невольно улыбнулась. Все-таки насколько они из разных миров. Но похоже, что он действительно обеспокоен своим долгом перед ней как дочерью.

Она остановилась, повернулась к отцу.

— Нет, не надо ничего покупать, — попросила она. — Да и в общем… вы должны знать, что я буду с вами общаться и без этого, без титула и поместья, лорд Кембритч. Меня тоже не надо покупать. Я рада, действительно рада, что вы меня нашли, и мне достаточно просто общаться. А титул… Вы же понимаете, я не знаю, что с этим делать.

— Титул дает много преимуществ, — без обиняков сказал его светлость. — Да, ты упорством и верной службой короне добилась многого, Люджина, и я горжусь тобой.

Она напоминала себе, что Кембритч — политик, и умеет подобрать слова, но ей все равно было приятно.

— Но тебе тридцать пять, и ты все еще капитан… — продолжал он. — Это не упрек и не насмешка, не думай. Понятно, что сейчас тебя повысят, я очень удивлюсь, если тебе не дадут внеочередное звание. Но я смотрел твое досье, которое мне собрали мои люди, и видел, как тяжело ты служила на Севере, в каких операциях участвовала. Сравнил твое продвижение по службе и продвижение твоих однокурсников. Титульные, даже если сидели на канцелярских должностях — сейчас уже подполковники. Потому что то тут должность пораньше получат, то там, а таких как ты боевых магов тянут по выслуге лет до последнего. В этом нет ничего хорошего, но на местах командиры разные и им выгоднее двигать потомков аристократических родов. Знай я о тебе раньше, ты бы уже полковником была. А то и полковником гвардии.

— Зато все, что есть, все мое, — без обиды откликнулась Люджина. Что уж говорить о жизни, которая могла бы быть. — Я и без титула, как видите, не пропала. Что касается этого дома, то жить мне есть где: у Игоря есть и дом в городе, и поместье, да и у мамы на хуторе есть для меня комната…

Она едва не сказала «жить, если мы поженимся», но вовремя спохватилась — не нужно было давать Кембритчу повода влезать в ее личные отношения.

— Если ты не будешь здесь жить, то пусть оно будет твоим наследным капиталом, — бодро ответил его светлость.

Его упорство и работа с возражениями вызывала и усмешку, и невольное уважение.

— Я займусь управлением и буду выплачивать тебе доход с твоих земель. — Он, поколебавшись, все же подхватил Люджину под руку и повел дальше вокруг дома.

— Подумай, у вас со Стрелковским может быть не один ребенок. И старший получит в наследство графский титул и землю, а младший что? Только титул учтивости? А так младший имеет возможность получить титул и землю от тебя. Это будет справедливей, не так ли?

— А если будет третий? — скептически проговорила Люджина.

— У третьего будет дед, который его не обделит, — пафосно ответил Кембритч. Это было очень высокомерно, но и трогательно тоже.

— Вы умеете аргументировать, — усмехнулась Дробжек.

— Так ты решила принять титул и землю? — обрадовался его светлость.

Люджина помолчала, решаясь.

— Скажем так, Игорь убедил меня, что я смогу принести больше пользы, имея ваши возможности, лорд Кембритч. И я сейчас, послушав вас, решила, что готова на это пойти.

— Стрелковский умен, — хмыкнул герцог.

— Но я хочу понимать, какие обязанности в отношении вас на меня это накладывает, — заключила Люджина.

— Ты не поступаешь ко мне на службу, если ты это имеешь в виду, — проворчал Кембритч. — Обязанности минимальные — не впутываться в публичные скандалы, присутствовать на государственных мероприятиях, где должны быть титульные дворяне. Собираться с нами на семейные праздники, чтобы не было кривотолков. После признания, возможно, от нас потребуется дать совместное интервью, но мои люди подберут максимально лояльных журналистов. С детьми я тебя познакомлю… через неделю?

— Давайте после того, как я рожу, — покачала головой Люджина. — Это же не к спеху?

— Хорошо, — отступил Кембритч. — Нужна будет наша общая фотография. И я должен буду представить тебя королеве как дочь и как новую титульную аристократку. Так что, ты согласна?

— Согласна, — просто ответила Люджина, и лорд оживился.

— Тогда я сейчас прикажу моему поверенному перейти сюда с документами. Тут все и подпишем.

Вернули Люджину на хутор к обеду уже баронессой Волынской. Кембритч прощался с ней с удовлетворенным видом человека, который завершил крупное дело.

— Информация в газетах появится в течение недели, — сказал он на прощание. — Затем месяц-полтора пережить оживление, и дальше появятся новые темы и про нас забудут.