Глава 18

А вечером к хутору прилетел небольшой листолет. Садилось солнце, душисто и сладко пахло налитыми травами и кошеным сеном. Люджина как раз возвращалась с детьми с озера, от которого потянуло туманом. Анежка Витановна выставляла на стол банки с первым черничным вареньем — чтобы остыли. За ее спиной на стенах сарая были натянуты веревки с сушащейся рыбой, накрытой марлей от мух.

Дверца листолета поднялась, и из нее вышел человек — и Люджина сразу его узнала, издалека, и сердце забилось сильнее. Она неуверенно улыбнулась. Зачем Игорь здесь? Навестить? Приехал уговаривать вернуться?

Стрелковский тем временем достал из багажника пару сумок и, что-то сказав пилоту, направился к хозяйке.

— И ты в отпуск приехал, Игорь Иванович, что ли? — зычно крикнула ему Анежка Витановна.

— Да какое в отпуск? — весело ответил он ей, то и дело поглядывая на Люджину. — Работать я к вам приехал, Анежка Витановна. Примете нового работника⁈

— А ты руками-то делать что-то умеешь, работничек? — скептически осведомилась старшая Дробжек, вытирая руки передником. На их перекрикивания стали выглядывать мужчины, дети с горящими от веселого любопытства глазенками ускорились, и лишь Люджина шла медленно, но улыбаться хотелось все сильнее.

— Нау́чите, Анежка Витановна! — ответил он, подходя ближе.

Мама Анежка покачала головой, обняла его, по-хозяйски похлопала по спине. Повернулась к дочери.

— Иди, — крикнула она, — принимай гостя. Не ко мне приехал уж точно.

Люджина шла, и Игорь, оставив чемоданы, зашагал к ней навстречу. Дети прыснули в стороны, подбежали к маме, остановились, и та потянула их к дому. Деловито крякали утки, воробьи с писком ссорились из-за чего-то в траве.

— Ты правда в отпуск? — тихо спросила Люджина, когда они сблизились. Обниматься и касаться было почему-то неловко. Словно она отвыкла за это время от него.

— Я к тебе, — сказал Игорь и взял ее за руку. — Соскучился, — и он притянул ее к себе и коснулся губами лба. — Сильно. И не улечу. Скажешь уходить — по соседству поселюсь.

Люджина закрыла глаза, вдыхая его запах — что-то дымно-кожаное, как портупея от недавно стрелявшего пистолета.

— Ты мне скажи, я тебе нужен еще? — тихо спросил он, обнимая ее за плечи. — Потому что ты мне нужна, очень нужна, Люджина.

— Потому что помогаю тебе не сойти с ума из-за прошлого? — она разглядывала его лицо, освещенное уже идущим к закату солнцем.

Игорь покачал головой.

— Ты уже помогла. Люджина… ты помогала мне, а я выплывал из своей боли и делал больно тебе. Прости меня.

— Это был мой выбор, Игорь, — прошептала она. Сердце билось все чаще, и очень некстати подступили слезы.

— Тогда выбери меня еще раз, — попросил он. — Не отдаляйся от меня, Люда…

— Люда? — улыбнулась она и отвела взгляд. Яблони с незрелыми еще яблоками качали зелеными ветвями, словно прислушиваясь к разговору. Туман, пронзаемый солнечными лучами, поднимался все выше, отрезая двоих от окружающего мира.

— Люда, Людочка, — с неловкостью сказал Игорь. — Тебе не нравится?

— Нравится. Но непривычно, — призналась она, чувствуя глухую растерянность и еще что-то щемящее, что не могла назвать. И решилась: — Зачем я тебе, Игорь? Я могу оставаться тебе другом, напарницей, подчиненной. Но, — она выдохнула и выговорила то, что с болью осознала несколько месяцев назад, — я поняла, что не могу быть твоей женой без любви. Да, я думала иначе, но я не могу… Когда мы встретились, я любила тебя таким, каким создала в своем воображении — потому что не знала тебя. Но потом я узнала — и полюбила уже тебя настоящего, такого, какой ты есть. Сердце не болит, если твой кумир любит кого-то другого. Но когда твой живой мужчина любит другую — это очень больно. Прости, что говорила, что мне это неважно. Что я смогу так. Я не могу.

Он едва заметно сжал ее плечи.

— Ирина навсегда останется в моем сердце, — сказал он тихо, и она как-то обмякла. — Это часть моего прошлого, и было бы недостойным отвернуться от него. Но я попрощался со своим прошлым, Люджина. Мое настоящее — это ты. Ты — это совсем другое. Понимаешь… ей я служил. С тобой я живу. Я люблю тебя.

Она неверяще подняла взгляд, посмотрела в голубые глаза. Ладонь сама собой легла ему на грудь — и да, его сердце тоже билось быстро, нервно.

— Хочу засыпать и просыпаться с тобой, — продолжал он. — Растить детей. Любить тебя столько, сколько отпущено нам богами. Ты прекрасная, отважная, яркая, сильная, добрая и самоотверженная. Второй такой нет на Туре. И я чертовски благодарен Тандаджи, что он нашел мне в напарницы именно тебя. Мне страшно вспомнить, в какой тьме я пребывал до этого. И ты, именно ты, вступила в сражение с этой тьмой и победила.

— Почему ты не сказал мне этого раньше? — спросила она тяжело.

— Потому что я не понимал, кто ты для меня, пока не остался без тебя, — ответил он. — Ты чуть не погибла — и я был в ужасе, но все еще не понимал. А потом ты уехала. Знаешь, как я скучал по твоему голосу, и улыбке, и твоим пирожкам, и груди, и запаху? Оказалось, что я безумно люблю заниматься с тобой любовью и наблюдать, как ты спишь, и я не мог заснуть один в нашей постели, потому что мне не хватало тебя. А потом появился твой отец… и я подумал, что он начнет подыскивать тебе лояльного аристократического мужа… и понял, что не готов тебя отдать. Ты простишь меня за то, что я так долго понимал это, Люджина?

Она погладила его по щеке.

— А если я не смогу вернуться в Иоаннесбург?

— Я уволился, — сообщил он и чему-то улыбнулся. — И останусь тут с тобой. Хотя Тандаджи и утверждает, что я должен манипуляцией склонить тебя к возвращению, но я не буду это делать. Твое спокойствие мне дороже моей карьеры.

— Ох уж этот Тандаджи, — пробормотала она с пониманием. — Но ты здесь заскучаешь, Игорь. Можно же ходить туда-сюда Зеркалом. Или… я ведь дала согласие отцу и теперь богатая невеста, — Люджина усмехнулась, — можно и телепорт поставить тут.

— Мы решим это потом, — пообещал он. — Так что скажешь, Люда? Примешь меня? И выйдешь за меня замуж? — и он достал из кармана два тонких, красивых-красивых брачных браслета из белого золота. С орнаментом, с летящими парой птицами, с тремя волнистыми линиями — знаками любви, богини любви.

Люджина стояла рядом с Игорем в красноватой дымке, и смотрела на него. И так ей и страшно, и хорошо было в этот момент, что приходилось кусать губы, чтобы они не тряслись.

— Я тоже люблю тебя, — наконец проговорила она. — И да, я стану твоей женой. Теперь стану, Игорь.

И капитан Люджина Дробжек потянулась и первая поцеловала мужчину, который, сам того не зная, сделал ее той, кто она есть.

Анежка Витановна споро загоняла детей в баню — ополоснуться сначала девочкам, потом мальчикам перед перекусом на ночь, — когда Люджина за руку с Игорем вошли в дом. Повернулась к ним, держа в руках полотенце, повесила его на плечо, скрестила руки на груди.

— Почтенная Анежка Витановна, — сказал Игорь, — мы с Люджиной решили пожениться.

— Когда? — скептически осведомилась она.

— Да вот хоть завтра, — со смешком откликнулся он и покосился на Люджину. — А вообще как Люджина решит.

— Завтра хорошо, — спокойно подтвердила Дробжек-младшая.

— Завтра, — проворчала она, — завтра. Торопыги какие… — тут ее взгляд остановился на животе Люджины, и она поправилась, — а раньше никак было?

— Да вот никак, дражайшая будущая теща, — покаялся Стрелковский весело. — Так что, отдадите за меня свою дочку?

Анежка Витановна все с тем же скепсисом осмотрела его. И вздохнула.

— Отдам, конечно, — ответила она и промокнула полотенцем уголок глаза. — Ей же все равно же ж никто кроме тебя не нужен. Ох, ну идите вы, я вас обниму, обниму, — и она раскрыла объятия. Дети вокруг пищали и радовались. — Ну вот что, — сказала мама Анежка, когда все наобнимались. — Сейчас все помоемся и за чаем под ночь все обсудим. Завтра, эх. Ну пусть завтра. Тоже дело, тоже…

Обряд прошел в дряхленькой, но удивительно светлой часовне. Анежка Витановна за вечер переделала одно из своих старых платьев в свадебный синий сарафан, нашла, выстирала и высушила белую сорочку с пышными рукавами. Дети сплели венок — так что Люджина была настоящей невестой. И улыбалась, и переживала, как положено невесте, и есть ничего не могла, пока мама силой не заставила съесть пирога и молока.

— А то в обморок там упадешь, — бурчала она, — а зачем нам обморок?

Милослав с раннего утра помог приготовить часовню и угощение. И Люджина радовалась, видя, как мама теплеет и мягчеет, глядя, как хлопочет он по хозяйству, как без слов берет на себя нужные дела, радовалась за нее больше, чем за себя.

Игорь надел форму, и в часовне крепко держал свою женщину за руку. И не было в его душе больше ни сомнений, ни вины — а в сердце хватит места и для памяти, и для живой любимой женщины рядом.

Кроме них, в часовне были только мама Анежка с Милославом и дети. Соседи и мужчины готовили столы. Кембритчу решили сообщить постфактум.

— А то наведет тут суеты, — проворчала мама.

Браслет Игорь после слов священника «обменяйтесь браслетами перед ликом Синей богини, чтобы была она свидетельницей ваших клятв и любви», надевал Люджине уверенной рукой.

— Почему птицы? — прошептала Люджина. Она выглядела спокойной, но на щеках цвел румянец и синие глаза блестели. И в пышном венке на коротких еще темных волосах, в синем сарафане, который струился поверх живота, она была невероятно красива. Лицо ее от беременности стало мягче, губы опухли, глаза были сонными — сильная женщина, которая умеет быть нежной и любящей.

— Потому что теперь мы летим вдвоем, — ответил он тихо.

И, подождав, пока она застегнет на его запястье тяжеловатый браслет, Игорь склонился к ней и поцеловал ее так нежно, как мог.

Теперь он не будет один. И она не будет одна. И у них обязательно родятся еще дети — потому что ему очень, очень хочется много детей от этой женщины.

— Может и мы с тобой поженимся, а, Анеженька? — неслышно спросил Милослав Вотжеч у непривычно растроганной Анежки Витановны.

— Выдумал тоже, — мягко ответила мама Анежка, слезящимися глазами наблюдая за детьми. За дочерью — которая будто в тумане пребывала, но видно было, как глубоко она потрясена и счастлива.

Они вышли первыми, встали у дверей, ожидая молодоженов, чтобы с удовольствием осыпать их пшеном и цветами — на сытую и красивую жизнь. А на хуторе их ждал праздничный обед, после которого все вернулись к работе. И Игорь пошел помощником к Милославу.

Праздники праздниками — а близкую осень никто не отменял.

* * *

Джон Кембритч получил известие о свадьбе дочери почтовым телепортом — и, обдумав все, принялся писать ответ. Упрекать, что его не поставили в известность, не стал — лорд бы не занял такой пост, если бы не умел промолчать, когда нужно. И не вывернуть ситуацию в нужную сторону.

'Люджина, прими мои поздравления и передавай поздравления супругу. Конечно же, в ближайшие дни к вам прибудет посыльный с подарками от меня.

Раз меня не было на твоей свадьбе, надеюсь, ты согласишься, чтобы я уже после рождения ребенка, когда ты будешь в силах, приказал организовать прием в твою честь: дабы представить тебя обществу как свою дочь и отпраздновать вашу свадьбу. Обещаю, что все пройдет максимально комфортно для тебя. Даже если вы со Стрелковским появитесь всего на час, этого будет достаточно.

Прими мои наилучшие пожелания: Стрелковский — хорошая партия. Будь счастлива'.

* * *

Тридцатое июля, суббота

Майло Тандаджи, получив вечером выходного дня сообщение от Игоря о случившейся свадьбе, поднял глаза к небу и с выражением крайней удовлетворенности и от всей души поблагодарил духа Иниру за то, что теперь друг, коллега и учитель напрочь привязан к жизни. Тандаджи все равно оставался Игорю должен, крепко должен, и долг этот невозможно отдать — но спасибо всем духам, что они дали возможность хоть как-то отплатить за то, что когда-то Стрелковский подарил Тандаджи и его семье новую жизнь.

— Стрелковский женился, — сказал он сильно-сильно беременной Таби, которая, получив во владение большой дом, уже успела оборудовать в одном из помещений себе «женское царство», как называл это Майло, а по факту мастерскую, ныне полную тканей, пряжи, швейных машинок и всего, что нужно для раскроя. Сейчас она медитативно, подняв отекшие ноги на стульчик, плела из полос ткани на раме цветастый тидусский коврик.

Таби, конечно, знающая, кому они обязаны всем, охнула.

— Нужно собрать ему подарок! — и она тяжело поднялась, потерла спину, поморщившись, и медленно пошла из мастерской. Точнее, поковыляла — она уже перехаживала неделю, и пусть виталист говорил, что все хорошо и не стоит торопить роды, ей было тяжело ходить.

Майло даже знал, куда она пошла — в большую кладовую, где хранились переехавшие из старого дома дорогие и новые комплекты постельного белья, несколько вышитых покрывал со знаками плодовитости и счастья, парные полотенца и тому подобное. В Тидуссе существовала традиция дарить молодоженам «свадебный дар», нужный в хозяйстве, и часто гости распределяли его между собой. Таби подруг тут не имела, но исправно одаривала соседей, стоило кому-то из них вступить в брак.

— Таби, не спеши, — позвал он и преградил ей путь. — Весь свадебный дар в почтовый телепорт все равно не поместится, а по частям ты его час отправлять будешь. Вернутся они сюда не скоро, а когда вернутся, мы к ним заедем в гости и поздравим. У Люджины тоже скоро должен родиться ребенок, вам будет о чем поговорить.

— Давай я хотя бы им свадебный пирог сделаю, — упрямо заявила Таби, которая все последние недели «гнездовалась» в доме, и у нее все еще зудела жажда свершений. — Он-то в почтовый телепорт влезет, Мали!

— Испечешь, цветок мой, обязательно испечешь, — проворковал Майло отработанным тоном опытного мужа и подхватил жену под локоть, — но завтра утром. Сама посуди — они уже, наверное, поужинали. А завтра к обеду твой пирог им будет как нельзя кстати.

— И правда, — жена снова поморщилась, потерла спину. — Засиделась я что-то, Мали. Пойдем погуляем перед сном? И матушку можно позвать, — милостиво добавила она.

Тандаджи, как человек, иногда днюющий и ночующий на работе, в те редкие вечера и выходные, которые он проводил дома, старательно совмещал роли патриархального отца традиционного семейства и подкаблучника, а также нежного сына и деда, который со всем трепетом заботился о своих домочадцах. Надо сказать, что с появлением в помощниках Вершинина, вечеров, которые тидусс проводил с семьей, сильно прибавилось, и Таби, прознав, кому должна быть благодарна за этакую радость, периодически передавала спасителю съедобные гостинцы, которые Тандаджи вручал с каменным лицом, а Вершинин принимал с таким же.

Все же заместитель оказался чудо как понятлив.

Майло с Таби прошли мимо детской — та оформлялась женой со всей вовлеченностью, но пока в нейтрально бежево-зеленых тонах: в Тидуссе не было принято определять пол ребенка, ибо считалось, что духи могут разгневаться и поменять его, и Таби напрочь отказывалась это делать. То, что у него родятся сыновья, Майло не знал до родов, и сейчас, конечно, весь дом периодически гадал, кто придет в семью Тандаджи сейчас, мальчик или девочка.

— Лишь бы здоровенький, — как-то весомо проговорила матушка, и Таби с ней согласилась. Хотя Майло иногда заставал жену, прячущую крошечные комбинезончики розового цвета.

На стене Таби повесила фотографии внуков, невесток, и Пади с Диди. За портрет погибшего сына была воткнуто шесть фиалок: Таби разводила их в доме и каждый день обновляла цветы у фотографии.

Как всегда при виде портрета сердце Тандаджи сжалось. Слишком мало времени прошло, чтобы привыкнуть.

Таби все терла спину, и Тандаджи смиренно спросил:

— Может, не пойдем гулять, цветок мой? Я лучше тебе спину разотру.

— Ай, нет, пойдем, я расхожусь, — сварливо ответила жена. Ей было очень нелегко, и поэтому Майло выдерживал и ее плохое настроение, и жалобы, и слезы. Он боялся за нее — все же Таби забеременела на излете репродуктивного возраста, и если мальчишек она выносила легко, то сейчас постоянно требовались и капельницы с витаминами, и ежедневные посещения виталиста — он был сегодня с утра, осмотрел жену, сказал, что все хорошо, и что в течение двух-трех дней начнутся роды.

Майло с Таби спустились вниз, подождали матушку, и вышли к полям у Милокардер, на которых уже лежал плотный южный вечер, полный запахов и пения птиц.

У дома за стеной-визиотелепортом все же были разбиты грядки и на них тут и там зеленели наливающиеся кабачки и тыковки. Это зрелище очень Тандаджи умиротворяло. Как и то, что в разгар накала чувств (семейные ссоры все еще случались, но были скорее уже милой традицией, чем чем-то невыносимым) тидусс, разрулив спор между женой и матушкой, в какой угол детской ставить резного идола духа-покровителя младенцев, мог веско уронить:

А теперь я пойду полоть кабачки.

И дамы замолкали — причина была уважительной.

У дома со стороны гор уже была и детская площадка, а дорожки вдоль полей были обустроены и хожены-исхожены. Владелец поля перед домом пока отказывался его продавать, но Тандаджи неназойливо его убеждал сдаться, попутно думая о том, что человек-то кремень, раз не уступил сразу грозному начальнику внутренней разведки, и не сманить ли его на службу?

Хотя хорошие фермеры нужны государству не меньше хороших агентов секретной службы.

Гуляли обычно неспешно и долго — огоньки выстроившихся вокруг полей домов аристократов и обычных местных жителей не давали потеряться, дневной южный зной сходил — хотя Таби любила тут бывать и днем, вспоминая свою жаркую родину. Часто встречали таких же прогуливающихся, в том числе и нянь с колясками. Вдоль нарезанных аккуратными квадратами полей давно проложили асфальтовые пешеходные дорожки — а кое-где были и грунтовые широкие дороги для проезда комбайнов и тракторов. Над дорожками висели фонарики, вдоль стояли скамейки и широкие качели под навесами — все для того, чтобы местным отдыхающим было удобно.

Тандаджи долго не мог взять в толк, почему именно это место стало так популярно и именно сюда был построен первый визиотелепорт из дворца Рудлог, выходящий прозрачной стеной из одной из общих гостиных Семейного крыла. Ну, вид на горы, ну, пшеничные поля, и что? Такой же визиотелепорт с видом на море казался куда более разумным вложением немалых, очень немалых средств.

Но потом тидусс, подняв архивы, узнал, что Константин Рудлог, дед нынешней королевы, в одной из поездок по своим южным владениям воспылал к местной держательнице гостиницы и трактира. Якобы кортеж короля остановился тут между двумя городками, потому что его величество ощутил внезапное желание приобщиться к простой пище. И приобщился.

Милая трактирщица становиться официальной фавориткой во дворце не захотела, а его величество хотел иметь возможность наведываться к возлюбленной в любой момент. Так и появился тут Южный Флигель, а в нем — там самая стена с дверью. Официально было объявлено, что раз в Милокардерах находится алтарь, который должен питать король, то место священное, а созерцание полей и гор приводит короля в благое расположение духа. Поэтому для созерцания и построен малый дворец с визиотелепортом.

Придворные и аристократы, как водится, потянулись за королем, и здесь у фермерских полей вырос сонный курортный городок. Поля как историческую составляющую вида на священное место трогать не стали, хотя земля здесь теперь стоила почти как в столице.

А гостиница, к слову, существовала до сих пор, и владелица, бойкая еще дама под шестьдесят, все так же управляла ею, но уже с мужем, детьми и внуками. Тандаджи видел ее фотографии в молодости — не красавица, но пышная, такая, что и спереди достаточно красоты, и сзади, и по лицу видно, что душевная и веселая. Такая и борщом накормит, и на груди покачает.

Майло под руки со своими дамами (невестки с внуками остались у дома) возвращался домой, когда Таби охнула и согнулась, схватившись за живот. В свете фонаря было видно, что под ней натекла лужа.

— Ох, Мали, — испуганно сказала жена. — Кажется, я рожаю…

Тандаджи отмер и повернулся к матушке.

— Мама, иди поскорее к охраннику у ворот, — приказал он, — скажи ему код «красный». Он знает, что делать.

Почтенная Вести Тандаджи была дамой, прямо сказать, на все имеющей свое мнение, но тут она как хороший солдат подхватила подол тсари и быстро-быстро направилась к дому. До него оставалось около полукилометра.

— Таби, радость моя, — очень нежно сказал Тандаджи, поддерживая жену за руку, — а мы с тобой сейчас медленно-медленно пойдем к дому. Не нервничай, сейчас к нам приедет скорая и тебя отвезут в роддом.

Жена, растерянно придерживающая живот, послушно направилась за ним. Минуты через три она снова со стоном согнулась и уперлась руками в колени, продыхивая схватку, которая, как показалось Тандаджи, длилась вечность. Он стоял, поддерживая ее под грудью обеими руками.

— Майло, — прошептала жена, когда отпустило, — слишком часто идут схватки, так не должно быть.

Ее глаза тревожно блестели в свете фонарей, лицо покрылось испариной.

— Пойдем, пойдем, — тихо и настойчиво потянул ее к дому Тандаджи. — Все будет хорошо, Таби, все будет хорошо. Нам совсем немного осталось…

На самом деле до дома было минут десять, но шла Таби медленно, грузно, прислушиваясь к себе. Схватки учащались и становились все длиннее… жена впадала в какое-то трансовое состояние.

— Это ж вот почему у меня с обеда спина ныла, — шептала она, — а я, глупая, глупая, не поняла, что это схватки, а так бывает, мне акушерка говорила. Мали, я боюсь, ох, бою-ю-ю-юсь…

Ее снова накрыла схватка, и она задышала мелко-мелко, как собака, замычала сквозь зубы. Кожа ее была ужасно горячей.

Майло тоже боялся, но этого ни в коем случае нельзя было показывать жене. И он поддерживал ее, и бормотал: «Сейчас все пройдет, сейчас, дыши, Таби, дыши» и тянул ее в промежутках к дому.

До дома оставалось шагов пятьдесят, когда Таби с ужасом вцепилась Тандаджи в руку. Волоски, выпавшие из ее косы, липли к лицу, она была бледной.

— Майло, все, не могу… головка подпирает, я чувствую. Нельзя идти, я боюсь, нельзя… можно навредить, надо лечь… что же так быстро, а? Что так быстро?

— Таби, потерпи до дому, пожалуйста, — попросил он, заставляя ее сделать шаг, второй… — Потерпи, немножко осталось…

— Майло Тандаджи, — неожиданно железным голосом рявкнула жена, — какое потерпи! Сделай что-нибудь прямо сейчас, иначе я рожу твоего ребенка стоя, прямо на асфальт!

Тандаджи, чувствуя, как подкатывает паника и влажнеют руки, огляделся и потянул жену к ближайшей скамейке. Так, спокойно, спокойно, он же проходил обучение с младшим составом… много лет назад, там было, как принимать роды, вспоминай, на память никогда не жаловался… и где же чертовы врачи, где скорая, где этот виталист, который уже должен быть здесь? И почему в доме до сих пор нет стационарного телепорта, когда он может понадобиться?

— Я тут не лягу, слишком узко, — прошептала жена.

— Ляжешь, цветок мой, — как можно спокойнее сказал Тандаджи, снимая с себя футболку и расстилая ее на скамейку. — Ногу на спинку положишь, а вторую на меня поставишь и будет хорошо. Давай тсари тоже снимем, тоже постелим, хорошо? Давай, давай, моя радость, вот так… а сейчас и врачи подойдут, я уверен…

— Ох, — жена, едва успев снять тсари и белье, снова схватилась за живот, и Майло поспешно постелил его выше, уложил Таби, встал на колени у скамейки, поставил ее ступню себе на плечо и велел:

— Дыши, Таби, ты же помнишь, как дышать? Дыши!

Но вместо того, чтобы дышать, жена закричала болезненно и звонко, ступня ее вдавилась в ключицу Тандаджи так, что он чуть не свалился, а руками она вцепилась в спинку и ладонь мужа.

И тут-то Майло, который провел множество операций в качестве агента, бежал из родного Тидусса, спасаясь от убийц, переносил пытки и ранения, пробрало по-настоящему. До вставших на затылке волос и занывших мышц.

Он оглянулся на двери визиотелепорта, но никто не спешил от них к скамье, и Майло, стиснув зубы, мысленно обозвал себя тупым яком за то, что не сделал в доме постоянное дежурство бригады врачей. Но кто же мог даже подумать, что будет такое: Таби оба раза дохаживала до срока и спокойно с первыми схватками уезжала в роддом. И рожала долго, без эксцессов.

— Хорошо, хорошо, Таби, все хорошо, — бормотал он, сжимая ее ладонь: жена чуть не переломала ему пальцы, но что была эта боль по сравнению с той, что испытывала она. В свете фонаря ему все казалось, что она ужасно бледная. — Сейчас к нам прибегут врачи, а ты пока поработаешь, немножко нужно поработать, да? Давай, моя хорошая.

Она снова закричала, долго, тяжело, сжимаясь, напрягаясь, и крик ее перешел в стон, а затем — в тяжелое, надсадное дыхание. Сильно запахло кровью — кровь шла из жены, а Майло понятия не имел, нормально ли это. От ощущения бессилия его мутило — но он держал голос ровным, ласковым, уверенным, и все говорил, что все идет хорошо, что Таби справится, что она молодец и он так ее любит.

— Мали, Мали, что-то не так, — заговорила она, сжимая его руку, — слишком быстро идет, это неправильно, неправильно!

— Ничего, — его голос звучал почти легкомысленно, хотя ткань под ней промокала от крови, — бывают быстрые роды, видимо, боги решили тебя лишнего не мучить. Ты у меня молодец, давай, Таби, давай, моя хорошая…

Она напряглась снова, зажмурилась, выгнулась, и снова закричала.

Сколько это продолжалось — Тандаджи не имел представления. Ему казалось, что прошла вечность, когда показалась сначала сизая макушка с волосиками, затем — головка, под которую он с ужасом подставил руку, потому что помнил, что нужно страховать.

— Давай, давай, — шептал он, а Таби сжимала руками скамью, толкала его в плечо и тужилась, — головка уже родилась, совсем немного осталось, Таби!

Она закричала, толкая ребенка изнутри себя — и он, покрытый кровью,выскользнул на руки Тандаджи, утягивая за собой бугристую пуповину.

— Родился! — сорванно прошептал Майло. Ребенок был горячий, скользкий, живой — и слава богам!

— Кто? — Таби дышала с постанываниями.

— Девочка, Таби.

— Ай, как хорошо, как же хорошо, Майло…. — жена слабо улыбалась. Живот ее снова напрягся — рожался послед.

Тандаджи, — это он запомнил из курсов — уголком ткани очистил ребенку рот от слизи. Что-то нужно было делать с носом, но ноздри были крошечные — и он растерянно вспомнил, что вроде как им говорили, что дети сами могут выкашлять, если не очищать. Дочка молчала, и он, холодея, положил ее животом на ладонь и легонько похлопал по спинке.

Девочка закричала тут же, и он перевернул ее набок, баюкая. И она правда прокашлялась — и заорала еще сильнее.

И когда она открыла темные глаза, продолжая тонко, пронзительно кричать, разевая маленький рот и кривя сердитое личико, Майло Тандаджи ощутил горячую, опустошающую волну любви и понял, что пропал: теперь его сердце навсегда принадлежит этой крошечной девочке.

— Дай, дай же мне ее, — слабо позвала Таби, расстегивая бюстгальтер, и Тандаджи осторожно переложил дочку на ее живот меж грудей. Погладил жену по голове, с нежностью поцеловал ее во влажную щеку. С тревогой посмотрел на ткань под ее тазом — она вся пропиталась кровью.

Девочка лежала на груди, тыкаясь головой как слепой котенок.

— Помоги мне присесть, — попросила жена, и когда Майло помог, уверенно направила сосок в рот дочери, выдавив несколько капель молозива. Та, словно не понимая, пропустила раз, другой, а потом всосалась как маленький пылесос.

— Какая она хорошая, — шепотом проговорила Таби… и, закатив глаза, соскользнула по скамье вниз. Майло едва успел подхватить и ее, и ребенка — и, обернувшись, увидев, как бегут врачи к ним, а за ними пытается угнаться матушка, заорал в бешенстве:

— Быстрее, вашу мать, быстрее, богов ради!!!

Таби перенесли в дом — и виталист остановил ей кровь, залечил раневые поверхности, — затем — в скорую, где для надежности укололи кровеостанавливающее, поставили капельницу. Майло поехал с ней, качая уснувшую дочку и молясь всем великим духам, чтобы все закончилось хорошо.

В больнице жену осмотрели врач и виталист — из-за стремительных родов образовались разрывы, открылось маточное кровотечение. Она потеряла много крови — и ее быстро отправили на переливание.

Майло не спал всю эту ночь, глядя на ритм ее пульса на датчике и то и дело прижимая к себе дочь, так и оставаясь без футболки. За это время он успел поменять малышке крошечный подгузник, помыть ее под теплой водой… и в кроватку клал только чтобы самому сходить в уборную, умыть лицо холодной водой, чтобы не кружилась голова от страха, или посидеть с Таби, поговорить с нею.

А утром, когда жена наконец-то пришла в сознание, все еще бледная, выглядевшая ужасно изможденно, он ощутил такое облегчение, что сам едва не упал в обморок. Принес ей дочку и сидел, устало гладя Таби по рукам и глядя, как она воркует с ребенком.

Ближе к обеду на ведомственный телефон капитана Вершинина поступил звонок.

— Андрей Михайлович, у меня вчера родилась дочь, — услышал он, когда снял трубку.

— Поздравляю, — слегка ошеломленно отозвался капитан, потому что голос у начальства был непонятный.

— Я вас тоже поздравляю. Вы минимум на месяц занимаете должность исполняющего обязанности начальника внутренней разведки. Моя супруга в больнице, она очень слаба, и я нужен ей и ребенку. Я на связи, Андрей Михайлович.

— Но… — попытался начать капитан.

— Плохое начало, капитан.

— Все понял, будет сделано, полковник.

— А вот это правильный ответ, капитан. Ключи доступа найдете в моем столе, третий сучок по левую руку, нажать на двенадцать секунд. С восьми утра до двенадцати дня я на связи, все остальное время звонить только по сверхсрочным делам. Удачи. Королеве я прошение об отпуске напишу.

— Так точно, полковник.

Тандаджи положил трубку и посмотрел на жену. Та, сидя на современной медицинской кровати с поднимающейся спинкой, прижимала к себе дочку и смотрела на него со смесью благодарности, недоверия и умиления.

— Мне матушка поможет, — сказала она нежно. — Ты же засохнешь дома, Мали. А что буду делать я, если все будешь ты? Оставь мне что-нибудь!

— Ты пока будешь отдыхать, — он допустил в голос строгости. — А я и из кабинета поработаю. Но недолго. Тебе нужно много спать, пить гранатовый сок… давай рощу гранатовую посадим?

— Ой, какой ты смешной, Мали, — растроганно засмеялась жена. И тут же нахмурилась. — А я теперь не кажусь тебе нежеланной?

— Ты — самая прекрасная женщина в мире, — искренне сказал Тандаджи. Подошел к ней и нежно поцеловал ее в лоб. Задержал взгляд на ребенке, и некоторое время они любовались ею в тишине.

— Как назовем ее? — спросил он, когда глаза стало подозрительно пощипывать. Отвернулся и украдкой вытер их ладонью.

— Валини? — предложила Таби, пряча понимающую улыбку. — Ведь она родилась под звездами.

Имя на тидусском означало «звезда». И Тандаджи показалось, что для его прекрасной дочери, которую когда-то, вот ужас, придется выдавать замуж, искать достойного мужа и отгонять недостойных, это имя подходит как будто она с ним и родилась.

* * *

Королева Василина выслушала по телефону Тандаджи, сообщавшего, что теперь у нее, помимо внешней разведки, обезглавлена и внутренняя, и с очень смешанным чувством проговорила:

— Полковник, я, безусловно, поздравляю вас с супругой и желаю вашей дочери всего наилучшего. Но, признаться, я обескуражена. Как мать я вас понимаю и радуюсь за вас, но как глава государства я должна думать и о том, чтобы работа ведомств была бесперебойной. Скажите, мне нужно беспокоиться?

— Не нужно, ваше величество, — стойко проговорил Тандаджи. — Капитан Вершинин — человек крайней степени трудоспособности. Я уверен, что когда-нибудь он сменит меня на посту. И я обещаю, что два раза в неделю я буду выбираться на рабочее место, чтобы все проконтролировать. Я понимаю, что доставляю вам неудобства, особенно на фоне того, что сам ходатайствовал за Стрелковского, но, простите за откровенность, я понял, что иногда случаются вещи важнее службы на государство. Моей супруге и ребенку нужен уход, и я не могу пока переложить это на кого-то другого.

— И снова как мать я согласна с вами, — мягко сказала королева. — Но благодарю, что и вы понимаете меня. Что же, жду вас после отпуска, полковник. Тем более что, насколько я помню, вы в нем не были с переворота.

Королева закончила разговор, положила личный телефон и посмотрела на Мариана: звонок Тандаджи застал их после обеда, когда они в своих покоях собирались на прогулку с детьми и купание в озерце, над которым Святослав Федорович и Байдек чуть меньше года назад сделали для Василины подарок, установив погодный купол.

— Что дальше? — спросила она с некоей растерянностью. — Минкен решит уйти в декрет? Демография — это, конечно, прекрасно, но у меня разбегаются главы служб, Мариан! И только королева не может уйти со своего поста.

— Но ты уже и не хочешь уйти, василек, — заметил Мариан, скрыв улыбку в бороде. — Зато ты тоже можешь уйти в декрет. Как тебе идея? — и он обнял ее, потерся подбородком о макушку.

— Я с ума сойду, — в ужасе высказалась ее величество. — Нет-нет, Мариан. Вот пойдет Мартина в школу, там можно подумать. А лучше — когда Василь поступит в университет. Мы и так уделяем им мало времени, правда? — и она, отстранившись, заглянула в глаза мужа.

— Но то есть в целом ты не против четвертого, — невозмутимо заключил он, и она рассмеялась.

— Ну, мамин рекорд мне не побить. Но в целом, если не сейчас, то почему нет? Надеюсь, это был единственный такой год, и дальше я буду править в неге и лени. Хотя кого я обманываю, — и она вздохнула и снова внимательно посмотрела на мужа. И спросила осторожно: — А ты… хотел бы прямо сейчас?

Это переводилось как: «Если бы мы были просто бароном и баронессой Байдек, и на нас не лежало бы государство, то, может, мы бы решились прямо сейчас?».

Мариан покачал головой, и у нее отлегло от сердца.

— Я так тебя люблю, что хотел бы от тебя как можно больше детей, — просто сказал он. — Но это твое тело, василек, и только ты можешь решать, потянешь ты или нет. Если у нас останется их трое — это уже больше того, о чем я мог мечтать, понимаешь? И как бы я ни хотел еще детей, твое здоровье мне дороже, Василина.

Она улыбнулась, расслабляясь от тепла его больших рук, от его слов и искренности.

— Я тоже тебя очень люблю, Мариан. Тоже.

Конец второй части 14 книги, май-сентябрь 2026

Друзья, вот и закончилась 14 книга! Закончилась очень условно: я напоминаю, что по окончании серии главы будут тасоваться между 13, 14 и 15 книгой, и конфигурация финальных и начальных глав, скорее всего, изменится так: 13 книга будет в двух толстых частях, в нее перенесутся первые 7 глав из 14 книги (до завершения коронации в Инляндии), а 14 книга начнется с прошлого Шарлотты и Луциуса и закончится на еще ненаписанной главе — на главе про Михайлов день, который у нас совсем скоро, в первое полнолуние августа.

Но пока главы про Михайлов день уходят в 15 книгу, потому что 14я уже получилась на 2 авторских листа больше максимального размера книги.

А теперь прямо много новостей и информации, простите меня за это, коротко писать я и инфопосты не умею))))

1) Итак… сакральное, но предсказуемое. Я не знаю, будет ли 15 книга последней. Сейчас я закрою 14 книгу, вычеркну все пункты плана, которые успела осветить в ней, и буду компоновать главы на 15ю. Честно, очень надеюсь, что будет, потому что мне в голову уже стучатся другие проекты, но, как я и обещала и себе, и вам, я допишу финал без комкания, полноценно. Понадобится 16 книга — выдохну, но допишу. Но очень надеюсь, что нет, не потребуется.

2) А еще совсем скоро, скорее всего. с октября, на АТ так же эксклюзивно начнет выкладываться по маленьким удобным для чтения кусочкам английский перевод КК1! Не нейро, сделан живыми высококвалифицированными переводчиком и литредактором. Для тех читателей, которые любят и умеют читать на английском. Про выход на Амазон думаю, но я в этом ничего не понимаю, вот за перерыв надеюсь разобраться))

Обнимаю вас всех!!! И напоминаю, что аудио и бумажные книги 13, 14 и 15 будут только после окончания серии целиком!