Глава 15

29 октября, суббота, Иоаннесбург

День рождения Ее Величества Василины-Иоанны Рудлог

– С днем рождения, василек, – глухо и хрипло пробормотал Мариан во влажное плечо супруги, еще чувствуя всем телом ее сладкие содрогания, и напряженные бедра и живот, и пятки, упирающиеся ему в ягодицы, и саднящие на плечах царапины, и колотящееся в груди сердце, и острый запах прошедшей близости. Поднялся на колени, увлекая ее за собой, обхватил, гладя по спине, ощущая на своей груди ее мягкие губы и слушая, как постепенно успокаивается ее дыхание и как она вдруг снова подрагивает и постанывает от остаточных волн удовольствия.

– Хорошо начавшийся день должен пройти хорошо, – прошептала Василина, улыбаясь, подняла голову, отчего спутанные светлые кудри рассыпались по спине, по плечам, и легко, задумчиво, никуда не торопясь, поцеловала мужа.

За окнами было еще темно и тихо – раннее утро, – и эти минуты тишины принадлежали только им двоим. Минуты, когда окружающий мир не существует, и нет регалий и забот, и можно просто полежать в расслабленном молчании, пообниматься, лениво поизучать друг друга, без спешки, ощущая, как под одеялом становится жарко, а двигаться не хочется, потому что все, что тебе нужно, – здесь, кожа к коже, тело к телу. Подремать немного, чувствуя себя защищенной и счастливой. И точно знать при этом, что все обязательно будет хорошо.

– На входе во дворец разместим еще менталистов, – говорил Байдек, собранный, серьезный, в форме, и Тандаджи согласно кивал, очень похожий на фарфоровую трясущую головой собачку у него на столе, – пусть сканируют входящих, раз обыскивать их мы не можем. Хотя я бы обыскал, Майло.

– Оскорбление, – пояснил Тандаджи то, что барон и сам знал. – Ведь будут только аристократы, а со всех родов взята вассальная клятва. Поэтому вариант только тот, что предлагался Кембритчу, – передать «подарочек» с бомбой, когда сам передающий уверен, будто сюрприз безобиден. Но менталисты с этим справятся. Если вдруг обнаружится блок или внушение – отведем в сторону, проверим.

– Я увеличил количество снайперов на галерее сверху, – продолжил Мариан, – насколько позволили укрытия. И в зале будет дополнительная охрана.

Тандаджи слушал с каменным лицом.

– Считаешь, я преувеличиваю опасность? – поинтересовался принц-консорт, отодвигаясь от карты расстановки охраны, над которой они с начальником разведуправления склонились.

– Нет, – бесстрастно ответил тидусс. – Я бы еще добавил. В парк.

– Согласен, – Байдек сделал себе пометку. Вздохнул, глянул на часы. Семейный праздничный обед в два, в пять через телепорт начнут прибывать монархи соседних стран со свитами, и их будут размещать в гостевых покоях, в восемь – начало бала. Василину после завтрака поздравят министры во главе с Минкеном и главы партий, затем у нее окончательная примерка платья.

Марина Рудлог

А Мариану надо последний раз проверить все: от расстановки охранников до того, как работает связь. И дальше остается только надеяться, что все действительно пройдет без эксцессов. Во всяком случае, они с Тандаджи выложились по максимуму.

Пока не схвачены все пособники заговорщиков, пока нет возможности «прочитать» информацию о Соболевском, придется быть постоянно настороже. А еще Байдек прекрасно знал, что даже в самой совершенной системе охраны можно найти лазейку. Если есть на то большое желание. Поэтому и не мог успокоиться, снова и снова обдумывая, откуда может исходить угроза.

Он попрощался с Тандаджи и ушел – обеспечивать безопасность своей семьи.

Марина

Я всегда думала, что лучший праздник – когда тебе позволено делать что захочешь. Хочешь – валяйся весь день в постели, или соверши рейд по магазинам, или в театр сходи, или посиди с друзьями в тесном кругу за бутылочкой вина.

Васе это явно не грозило. На лице сестры, когда она заходила в семейную столовую и мы дружно приветствовали ее поздравлениями, была написана отчаянная решимость пережить этот день без потерь для психики. Еще бы – три часа примерки и подгонки платья. Тут и святая была бы немного раздражена.

Но венценосная сестричка все же улыбалась, слушая тосты и наши не всегда красноречивые признания в любви. Благодарила за подарки: за неполный час она стала счастливой обладательницей набора украшений для волос от меня, дамского пистолета (Мариан нахмурился, но ничего не сказал) от Поли. (И где это она, интересно, его купить ухитрилась? Все-таки авантюризм у нее в крови.) Алина преподнесла старинную книгу «История правящих династий Туры», Каролинка – массажную подушечку для шеи: «Чтобы морщины раньше времени не появились», как она нахально заявила. Мальчишки принесли свои рисунки и открытки, долго рассказывали, где на них мама, а где папа и почему Мартинка на руках у мамы похожа на сморщенную дыньку с глазками. Но Василине понравилось.

Отец поздравил на словах, сказав, что они с Марианом на пару готовят особый подарок и о нем Васюта узнает позже. Мы, конечно, стали просить рассказать, но мужчины молчали, и даже наша совместная девичья эмоциональная атака с уговорами не заставила их сдать позиции.

– Вот так всегда: расшевелят любопытство, а потом женщина страдай, – пробурчала Пол, задумчиво-иронично глядя на футляр с пистолетом.

– Ничего страшного, зато праздник продлится дольше, – примирительно улыбнулась Василина, наконец приступая к обеду. Бедная. Вечером на балу будет несколько сотен гостей, и если мне достаточно величественно взирать на окружающих и танцевать обязательные танцы, то ей придется принимать подарки, благодарить, отвечать любезностями и выглядеть ослепительной и бодрой.

Нет, что ни говори, а я бы на ее место и под страхом смерти не пошла. Благо мне это и не светило.

* * *

Дворец предвкушающе шуршал и звенел ожиданием. В воздухе отчетливо пахло радостным возбуждением, слуги были строги и двигались еще сноровистее, чем обычно. В бальном зале уже расставляли закуски и ведерки со льдом, из которых торчали бутылки с шампанским. Репетировал рассевшийся полукругом оркестр. Пахло фруктами и цветами – ими в изобилии был украшен зал, – свежими хрустящими скатертями, воском, коим тщательно натерли полы. Тянуло льдом и свежестью от сохраняемых магией ледяных скульптур, возле которых выставлялось мороженое и прохладительные напитки. В проходной галерее накрывали ужин на почти тысячу персон – его с удовольствием поглотят гости после первой танцевальной части; в тронной стороне огромного зала поставили шатер на витых позолоченных деревянных колоннах, покрытых бархатом с вензелями и гербами хозяев бала и приглашенных королевских домов. Там будет происходить общение высочайших особ, там будет отдыхать от обязательного обхода приглашенных королева, наблюдая за подданными.

Над залом, под высоким потолком, украшенным лепниной, вокруг сияющей огнями хрустальной люстры, парили красные с золотом светильники, напоминающие по форме цветок розы и составляющие фигуру огромного сокола.

Статс-дама Марья Васильевна Сенина с гордостью оглядывала дело рук своих и тайно вздыхала о временах матери нынешней королевы, когда фрейлина Машенька только дебютировала и была поражена пышностью, весельем и роскошью первого своего бала. И как тогда, так и сейчас главным украшением праздника должны были стать прекрасные дамы – с их кокетством, красотой и готовностью танцевать и флиртовать, – и молодые офицеры гвардии, обязанные развлекать и вводить в танцы «застоявшихся» дам. И, конечно, блистательные ее величество и принцессы Рудлог, одну из которых сегодня представят официально.

Королева с семьей в данный момент встречали последнюю делегацию – из Йеллоувиня, – времени на одевание и причесывание оставалось все меньше, и Сенина нервничала: Константиновские часы на башне дворца уже минут двадцать назад пробили шесть вечера. Скоро начнут подъезжать ранние гости, и зал заполнится нарядными дамами и кавалерами. С другой стороны, без ее величества праздник точно не начнется.

Сенина, еще раз оглядев зал, нахмурилась и пошла отдавать распоряжение протереть герб Инландеров – белого крылатого Змея Воздуха на фоне раскручивающейся голубой спирали – символа ветра. Ей показалось, что он немного припылен.

Люк Кембритч

Виконт тщательно повязал шейный платок, покосился на графин с коньяком и, вздохнув, отказался от этой мысли. Он и так в немилости, а даже легкий запах алкоголя может вызвать у королевы раздражение.

Его отпустили сразу же, как задержанных распихали по камерам Управления, и потом он долго общался со Стрелковским: Тандаджи куда-то пропал, и пришлось вводить полковника в курс дела, припоминать все мелочи и сверяться с записью передатчика, расшифровывая, если речь участников заговора была слышна невнятно или с помехами. Домой он вернулся уже под утро пятницы, зная и про случившееся на базе отдыха, куда так опрометчиво поехала пятая принцесса, и про то, что Соболевский мертв. И вроде и закончилось все удачно, и он остался цел – прямо непривычно, – а на душе муторно и тоскливо. Наступал привычный отходняк после завершенного задания. И мучило ощущение, что где-то он что-то упустил. Точнее, Люк абсолютно четко знал, где и что. Так и не удалось выяснить, о каком «предыдущем варианте» говорил Соболевский. Пущен ли этот вариант в работу, или нет? Остановился ли заговор со смертью организатора? И, в конце концов, зачем Роману Дмитриевичу была нужна смерть всех монархов континента?

Соболевский не походил на идиота или маньяка, которому необходимы жертвы ради жертв.

Промучавшись до восхода солнца, Люк все-таки напился и вырубился. И проснулся, к своему удивлению, только через сутки, ранним утром субботы. То ли алкоголь был слишком мозгодробительным, то ли организм понял, что есть возможность отдохнуть от нервотрепки последнего месяца.

Очнулся виконт слабым и мрачным и первым делом позвонил Тандаджи. Интуиция просто орала о том, что впереди беда. Беда неизвестная, и поэтому пугающая.

– Твое дело – присутствовать в зале и принести извинения, – начальник тоже явно был не в духе. – Заметишь что-нибудь – не геройствуй, Кембритч, сообщи охране. И да помогут нам боги.

Люка уже ждал автомобиль, и он, накинув пальто, вышел на улицу. Было свежо, безветренно, и сумерки готовились уступать очередь ночи. На наливающемся теменью небе холодным острым светом мигали бледные звезды.

Он с сожалением подумал о том, что совсем не помешало бы оружие, дабы чувствовать себя увереннее, но если брать пистолет на прием, то где его держать? Костюм не предполагал такой возможности. Да и охрана не пропустит.

И пока машина выезжала за ворота, и пока везла его к королевскому дворцу, Люк все хмурился, курил и думал о том, что же могли они упустить и откуда ждать беды.

Марина

– Короткие волосы и бальное платье? – Мартин вдумчиво разглядывал меня, будто я была картиной в музее. – В этом что-то есть. Может, мне выбрить виски, как думаешь? Будем смотреться донельзя скандально.

Я сурово шлепнула его веером по локтю и еще раз осмотрела себя в зеркале. Ну короткие. Зато не пришлось сидеть с парихмахером по часу, как сестрам. Уложили, прикрепили маленькую диадему – и всё. И с платьем я справилась быстрее.

Вася на сегодняшний праздник выбрала белое с золотом, так что нам с Полинкой оставалось довольствоваться красным. Благо с оттенками было позволено экспериментировать, так что мой красный скорее напоминал перезрелую вишню. Платье я выбрала очень простое, однотонное: прямой лиф без плеч, еле-еле прикрывающий со спины мою татуировку, и широкая юбка с минимально возможным кринолином, касающаяся земли. Модистка настаивала на шлейфе – традиция, но я уперлась на своем и в результате отвоевала право не подметать полы дворца. Васюта – королева, вот пусть она и мучается.

Вообще, если без кокетства и бурчания, платье мне нравилось. Оно было такое… острое в своей простоте. Чуть портили картину белая орденская лента через плечо, которая была положена всем членам королевской семьи с рождения, и белые же перчатки. Ох уж эти перчатки. Тебе готовы простить короткие волосы или выбритые виски, но отсутствие перчаток у мужчин или женщин – никогда. А я, проводя почти все свое рабочее время в силиконовых перчатках, в остальное время их терпеть не могла. Как и веер – бесполезнейший аксессуар в век, когда есть кондиционеры. Но открывающий вечер торжественный танец марильоз исполнялся с веером и требовал определенного изящества в махании им одновременно с размеренными шагами в паре.

Я раскрыла веер и кокетливо посмотрела поверх него на Мартина. Он тоже был хорош: в парадном военном мундире, непривычно нелохматый, выбритый. Подмигнул мне, состроил скучающе-высокомерное лицо, презрительно прищурился, и мы на пару захохотали.

– Ну что, моя несравненная девочка, пора? – произнес он, снова оглядывая меня с мечтательным видом, поднял темные глаза, забывшись, тряхнул волосами. – Все-таки ты необычайно красива, Марина.

Тепло от его слов заставило меня улыбаться и когда мы с семьей, сопровождаемые обер-гофмаршалом и почетным караулом, двигались к огромным резным дверям Большого бального зала, за которым шумело и ждало нас разноцветное аристократическое море; и когда церемонимейстер объявлял высочайший выход королевы с семьей; и когда проходило официальное представление принцессы Полины-Иоанны; и когда Василина приветствовала братьев и сестер из прибывших на праздник королевских домов континента.

Вот она была воистину прекрасна. Платье наша именинница выбрала совершенно традиционное – с широким кринолином, белое, украшенное жемчугом и золотом. Закрытое, в отличие от моего, под горло, с длинными рукавами, обшитое изысканным кружевом по атласу. И снова, как указание на особое отношение к Северу, откуда родом принц-консорт, на белой орденской ленте – изящная подвеска-бант из коричневого и небесно-голубого бархата. Рядом с ней мы с Пол выглядели, наверное, простушками. Хотя нет. Полли в своем красном была совсем не похожа на шебутную и проказливую себя. Она казалась взрослой, очень высокой и серьезной.

Интересно, для сестер я тоже сейчас выгляжу незнакомкой, в которой видишь то, что обычно скрыто привычкой и долгим совместным проживанием?

Оркестр грянул первые такты торжественного танца, пары начали выстраиваться для марильоза. Королева с мужем открывали бал, медленно, величественно, и как же они смотрелись вместе! Мощный Мариан в своем гвардейском мундире, тяжеловесный, скупой на движения, и изящная, тонкая как девочка, великолепная как невеста Василина. За ними двигались в парах Инландеры, Блакори, Талия со своим старшим мужем, Бермонт с матерью. Императору Йеллоувиня танцевать было не по чину и не по возрасту, и за него отдувались старший сын с первой женой. Все мое ехидство куда-то делось, и я вдруг почувствовала себя почти так же, как на своем дебютном балу. Робко и восторженно, частью огромной семьи, великого рода Рудлог.

Не могу сказать, на каком танце меня окончательно захватило веселое безумие бала. Кажется, это был вальс, где тонкими нарядными цветками, украшавшими огромный зал, кружились дамы в объятьях кавалеров, и я плыла и взлетала в умелых руках Мартина, и ноги не касались пола, и легкой была голова, и время остановилось, оставив только завораживающий вихрь танца и надежные руки моего партнера, друга, бесконечно понимающего меня мужчины.

Потом, много лет спустя, когда я вспоминала этот день – несмотря на все произошедшее, – я видела именно этот вальс, который сделал меня счастливой. Наверное, именно тогда я примирилась с тем, кто я есть. Да, я Марина Рудлог, третья принцесса великого королевского дома. И где бы я ни была, чем бы я ни занималась, я всегда останусь ею.

Праздник продолжался, и я отдыхала в королевской ложе, затем снова танцевала, пила приятно освежающий терпкий кисленький лимонад, взглядом искала Катю Симонову и нашла наконец, хотя в этом зале, наверное, мог бы полк затеряться. Через пять минут мы уже вовсю болтали, обсуждая мероприятие и наблюдая, как Василина в сопровождении мужа и слуг обходит нетанцующих гостей, обменивается с ними любезностями, принимает подарки, которые тут же забирает слуга и относит на специально подготовленный подиум, уставленный разноцветными коробками и коробочками всех мастей. Ее монаршие коллеги оживленно общались рядом со мной, в ложе, и громче всех было слышно Гюнтера Блакори, который оглушительно хохотал, ничуть не стесняясь официальной обстановки.

Вернулся Мартин – он ходил за напитками, – окинул внимательным взглядом тревожно напрягшуюся Катерину.

– Познакомься, это моя школьная подруга, ныне герцогиня Екатерина Симонова, – пафосно произнесла я, – а это мой друг, барон Мартин фон Съедентент.

– Счастлив быть представленным вам, ваша светлость, – учтиво ответил маг, и церемонии были завершены. Он шутил, иронизировал, я посмеивалась, наблюдая за Катей: тревожное выражение на ее лице постепенно сменялось удивленным, а затем она расслабилась, улыбнулась.

Все-таки Мартин – настоящее чудо. Как он чувствует нас, бесконечных бедняжек, которым срочно нужно его теплое сердце и мужское обаяние? Вот и сейчас – повел Катю танцевать, и она, уходя, оглянулась, сделала страшные глаза, словно говоря: «Я в шоке от восторга». Иди, иди, Катя, тебе он сейчас нужнее, чем мне.

Я лениво оглядывала зал, отметив, что Демьян танцует с Полиной, а стоящие у стен гости шепчутся, поглядывая на них. Видимо, скорая помолвка ни для кого не станет сюрпризом.

Впереди предстояли еще торжественное поздравление от высочайших гостей и их делегаций, затем ужин и снова танцы – до тех пор пока последний гость не сможет удержаться на ногах. Королевская чета удалится сразу после ужина, как и остальные монаршие особы, и тогда начнется не сдерживаемое строгостью старших танцевальное веселье для молодых под присмотром распорядителя и статс-дам, конечно, чтобы не выходили за рамки приличий.

Я аккуратно пила лимонад, когда вдруг стихла музыка и загремели трубы, извещая о начале торжественной части. Танцующие отступили к стенам, Демьян довел поблескивающую глазами Полину до места рядом со мной, поцеловал ей руку и удалился к своим.

– Я словно в сказке, – сообщила мне сестричка, когда трубы зазвенели во второй раз и мы встали, чтобы наблюдать за поздравлениями. Василина начала принимать подарки от королей и их свиты. Я снова обвела глазами зал. Март и Катерина находились далековато, и пройти сюда до окончания церемонии у них уже не было возможности.

А чуть ближе, у самой стены, стоял Кембритч. В темном костюме, высокий, прямой. Вокруг него была пустота: гости избегали становиться рядом, будто он чумной, но Люк словно не ощущал этого. Посмотрел на меня – и я оцепенела; криво усмехнулся, опустил взгляд – и меня отпустило. Снова поднял глаза – резко, прямо, – и воздух вокруг меня будто вспыхнул, обжигая, заставляя задыхаться.

– …Преподнести вам эти прекрасные ковры от лучших мастериц эмирата Тайтаны…

Что же ты делаешь со мной, Люк, что я совершенно теряю себя? Зачем ты вообще появился в моей жизни?

Сжатые до невозможности кулаки и напряженное тело, до боли в мышцах, в затылке. Жар и холод, и только я и он, и никого вокруг.

– …Дорогая сестра, это последняя работа Вольдемара Зенгрента, шедевральная картина…

Голоса сливались в гул, и я выхватывала лишь фрагменты поздравлений, не в силах отвести глаза и не желая этого делать. Казалось, еще немного – и я просто пойду туда, к нему, чтобы встать рядом.

– Ваше величество, это подарок для ваших сыновей, – голос почти детский, девичий, застенчивый, – маленький охотничий рог.

– Благодарю вас, – мягкий ответ Василины.

– Попробуете? – смущенная просьба; кажется, вокруг умиляются смелости юной дарительницы.

Я с усилием отвела взгляд, и только боги знают, чего мне это стоило. Успела увидеть и дарительницу – совсем молоденькую девушку, внучку блакорийского герцога, прибывшего с Гюнтером, – и улыбающуюся Василину, подносящую изящный рог к губам, и вдруг нахмурившегося и дернувшегося вперед Демьяна, и ойкнувшую Полинку. Зал разрезал пронзительный тоскливый звук, и гости оглушительно зааплодировали – так громко, что затряслась наша ложа.

Демьян что-то рычал своим людям на бермонтском, затем буквально прыгнул к Мариану и заорал на него:

– Это манок! Выводите людей!

Ложа всё тряслась, хотя хлопки уже стихли, раскачивалась на потолке огромная люстра, начали падать ледяные статуи, разъезжаться, дребезжа, столы с закусками, и стало понятно, что содрогается весь зал. Гости застыли, не понимая, что происходит, и тут пол посреди зала вспучился горбом, пошел волной, начал осыпаться в крутящийся чернотой водоворот.

А из водоворота выползало… нечто. Огромное, размером с грузовик, все состоящее из каких-то черных пластин, сочленений, жвалец, на тонких ножках-лезвиях, стрекочущее и щелкающее. В воздухе ощутимо запахло сладковатым, густым до удушения запахом муравьиной кислоты, заблистали рядом со мной щиты, выставляемые королями, что-то кричал Тандаджи от дверей, но нам туда было не попасть – путь перекрывало чудовище. Мариан закрывал бледную Василину, державшую щит; настороженно молчали монархи; молча к выходам пятилась испуганная толпа, и там уже началась давка; кто-то тихо рыдал; рядами по периметру зала выстраивалась охрана.

– Что это? – напряженно спросил Мариан у шипящего команды Демьяна.

– Тха-охонг, – коротко ответил тот, – ядовитая тварь Нижнего мира. Они практически неуязвимы. Способны вырезать целую деревню, пока не насытятся. Я здесь не могу его остановить, иначе ваш дворец рухнет… надо блокировать вместе.

Существо мотнуло круглой плоской головой, с щелканьем дернулось вперед, махнуло ножками-лезвиями, сбоку сдавленно охнула Пол, а я с ужасом смотрела, как словно подкошенные валятся на пол, заливая все вокруг брызгающей кровью, задетые чудовищем охранники.

По нему откуда-то сверху застучали пули, рикошетя от толстых пластин, из-под которых проглядывало что-то отвратительно-сизое, склизкое.

– Отставить стрельбу! – рявкнул Мариан. – Заденете людей!

Существо засвистело, услышав голос, рванулось к нам, сметая охранников и не обращая внимания на вспышки и боковые удары от боевых магов гвардии. Впечаталось в совместный щит, но тот устоял, а я даже не дрогнула – кажется, от страха отупела, потому что огромная, больше моего роста хитиновая башка щелкала жвалами и билась о щит в каких-то двух метрах от моего лица, а я просто стояла и смотрела на нее, не моргая. Вдруг существо заревело, поднялось на задние ноги-лезвия, задев своей башкой люстру – та звякнула и упала, ударившись о край провала, с грохотом рассыпаясь на мириады сверкающих осколков. Я перевела взгляд за спину чудовища – там стоял Март, одной рукой создавая и укрепляя щит, под которым собралось изрядное количество людей, а другой раскручивая какую-то светящуюся сеть.

– Братья и сестры, – невозмутимо произнес император Хань Ши, – нам нужны вода и холод. Приготовьтесь.

Я моргнула, чувствуя, как бьется пульс в висках. Прошло не больше минуты с того момента, как появилось чудовище.

Летящая сеть на мгновение парализовала истекающую слизью тварь, но она развернулась, снося хвостом все еще убегающих гостей, снова поднялась на дыбы, ударила своими лезвиями по щиту Мартина. Он удержал его, но мне показалось, что я прогибаюсь под этим ударом вместе с ним. Рядом с Мартом из Зеркала вышла Виктория, побледнела, подняла руки – и полетели вперед огненные лопасти, с шипением врезались в морду чудовища. Запахло горелой плотью, послышались болезненный рев и свист.

Кричали люди, охранники пытались организовать отход гостей, пока тварь отвлечена, а из королевской ложи выпрыгнул Демьян: в его руках материализовался светящийся огромный молот, и Луциус Инландер заорал: «Я держу над тобой щит!»

– Синхронизируемся, – бормочет император Хань Ши, но я даже не могу повернуть голову и посмотреть, что они там делают. – Талия, ты первая. Гюнтер, ты второй. Василина, опусти щит, подпитай их. Я направлю.

Тварь снова ударила в щит Мартина и получила по морде сдвоенным огненным плевком. Сзади со всей силы ударил молотом Демьян – сам он отлетел в сторону из-за отдачи от удара, и звук был такой, будто на полном ходу столкнулись два тяжело груженных состава. Хитиновый панцирь треснул, оттуда полезла какая-то розовая склизкая масса, существо завыло, развернулось – морда его сбоку уже была разъедена огнем, – в ложе шипел Луциус, достраивая щит, безудержно плакала Полина, вцепившаяся в мою руку, как клешней.

От стен кричали убегающие гости, и какая-то девушка упала, споткнувшись, и выкатилась чудовищу чуть ли не под морду. Существо раздраженно замахало головой, подняло свои лезвия…

И вдруг все замерло.

Медленно поворачивает голову тварь, глядя единственным уцелевшим глазом на метнувшегося к ней Кембритча – он почему-то становится очень близко, закрывая собой упавшую, и вытягивает руку. Девушку подхватывают охранники и быстро уводят, оглядываясь. А существо застывает, щелкает своими лезвиями, словно изучая неведомого смелого человечка.

– Идиот, – шепчет Луциус, – быстрее, Талия, Тери! Только не заденьте его!

Люк тянет руку, и муравьеподобное существо наклоняется к нему, и теперь уже я плачу от страха: такое впечатление, что он с ней разговаривает, но я чувствую, ощущаю, понимаю, что там слишком много жажды крови и мало разума, чтобы договориться.

Тварь мерно покачивает головой и стрекочет. Сбоку к ней, обходя провал, мягко, по-кошачьи подкрадывается Бермонт, Мартин за спиной под щитом уводит оставшихся людей, Мариан тихо командует охране отойти и не подставляться под заклинание, а чудовище, словно ему надоедает игра с человечком, взмахивает своим лезвием и протыкает Люку живот. И бросает его, как куклу, об стену зала.

Время ускоряется потоком под мой оглушительный срывающийся визг, бьет молотом Демьян, и снова летят ошметки склизкой плоти и черного хитина. «Отступай!» – орет Гюнтер, и король-медведь прыгает назад, в тварь летят потоки воды и воздуха, и она застывает, замораживается, покрывается ледяной коркой и взрывается тысячами ошметков, которые с гулким стуком врезаются в наши щиты, в стены, сносят охранников, покрывают зал тошнотворным, дергающимся, сизо-черным покрывалом.

Я все еще кричу – беззвучно, потому что сорвала голос, – кричит рядом Полина, потому что не видит Бермонта, сквозь месиво из ошметков к лежащему у стены Люку пробирается Луциус, и все приходит в движение.

Изрезанные тела охранников лежат прямо у ложи, а у меня перед глазами прыгают черные точки, и кружится голова, и мир вокруг шатается.

«Ты же медсестра, Марина, ты видела кровь и смерть. Держи себя в руках».

Я цепляюсь за сознание и отстраненно выхватываю из происходящего какие-то куски.

Мариан вызывает по телефону врачей и виталистов, собирает тех из гвардейцев, кто остался цел, и командует разбиться на отряды: помогать пострадавшим, уводить гостей и очищать помещение.

Перед нами встает с пола Демьян, брезгливо отряхивается, оглядывая себя. Пол срывается с места и, пачкая платье в отвратительной слизи, отбрасывая кончиками туфель сизоватую плоть чудовища, бежит к нему, перескакивая через куски и обрывки.

Тандаджи пробирается к ложе и почтительно просит у короля Блакории возможности переговорить с девушкой, подарившей ее величеству рог.

– Я сам с ней переговорю! – оскорбленно ревет Гюнтер Блакори. Он очевидно растерян и красен от гнева. – Василина, Белым первопредком клянусь, я тут ни при чем.

– Брат мой, – спокойно говорит тонкий и седой император Хань Ши, так и просидевший на своем кресле все это время, – просто у тебя с раскрытием заговоров куда слабее, чем у Василины. Ваша служба, дорогая сестра, отработала безукоризненно. Нет вашей вины в том, что опасность пришла оттуда, откуда не ждали.

– Лучшая разведка на Туре, – насмешливо бормочет себе под нос Талия. От нее веет теплом и лаской, и мне становится чуть легче. Совсем чуть-чуть.

– Заговоров? – ледяным тоном переспрашивает Василина, и в зале вдруг становится очень холодно.

Я, борясь с головокружением, поворачиваю голову и вижу, как смотрит она на Мариана и как он смотрит на нее. С одной стороны – непонимание, с другой – мрачная уверенность.

– Капитан, – выговаривает сестра тяжело, и это «капитан» режет даже меня, а ему, должно быть, еще больнее, потому что он стискивает зубы, – вы ничего не хотите мне рассказать? Или это вина Тандаджи?

– Откуда у тебя этот рог? – ревет Гюнтер сзади, подарившая рог девушка рыдает и сквозь шмыганья в грудь деда-герцога рассказывает, что долго искала и выбирала подарок, пока ей не посоветовали магазин с уникальными товарами, и там он ей очень понравился, и она его купила.

– Нам всем будет полезно послушать про заговорщиков, – примирительно и мягко высказывается царица Иппоталия, – предлагаю собрать совещание.

– Прости, – словно не слыша ее, говорит Мариан Василине. – Это мое решение – не сообщать тебе.

Впереди Полли наконец добирается до Демьяна и, сжав кулачки, что-то зло кричит ему в лицо, а тот успокаивающе гладит ее по талии, оставляя белесые разводы. Затем хватает на руки и несет обратно к ложе.

– О, – будто не чувствуя накаляющейся атмосферы, удивленно замечает император, – а вот об этом моя разведка не доложила. Вас можно поздравить, Василина?

От сестры просто волнами пышет морозом, и по деревянным столбам, поддерживающим ложу, снизу вверх стремительно бегут, потрескивая, завитушки инея.

– Василина, – предупреждающе и ласково говорит Талия, и всем становится теплее, но королева не слышит ее. В зале начинает гулять ветер, дребезжат остатки уцелевших витражей, хлопают двери. Мариан делает шаг к Васе, но останавливается под ее напряженным взглядом. Он не растерян, но в глазах его виден… страх?

Открывается Зеркало, оттуда под взглядами все еще не отошедших от шока членов королевских свит выходит Зигфрид, а за ним, наконец, медперсонал с выражением отвращения и брезгливости на лицах.

«Ты же медработник. Иди, помоги. Иди».

Я не могу пошевелиться. Меня мутит, и мне страшно снова посмотреть в ту сторону, где лежит Люк.

– Уважаемые коллеги, – голос у Василины очень жесткий, надсадный, и она сама как натянутая струна сейчас, и видно, что с трудом владеет собой, – я прошу меня извинить. Я обязана поговорить с его высочеством и начальником разведуправления. Сейчас придворный маг доставит вас к вашим покоям. Предлагаю немного отдохнуть после случившегося и собраться в моем кабинете чуть позже. Мы просто обязаны обменяться информацией.

Она бросает быстрый взгляд на застывшего Тандаджи, затем на сжавшего кулаки Байдека и добавляет:

– Как только я ее получу.

Величества и их свиты, видимо, не желая становиться свидетелями семейного скандала, вполне организованно исчезают в Зеркале, туда же уходит король Демьян с заплаканной Полли на руках. Зигфрид перенастраивает портал снова и снова, а я вдруг вспоминаю, что он был одним из тех магов, которые били в тварь сбоку. Безуспешно.

Далеко от меня вернувшийся Мартин пробирается к склонившемуся над Люком Луциусу и что-то спрашивает у него. Затем протягивает вперед ладони. Качает головой.

«Идиотка! Иди к нему. Он же отравлен ядом! Ты можешь помочь! Дать кровь!»

Я отмираю, хватаю со столика с фруктами нож, шагаю вперед. И падаю в обморок.

* * *

Мариан Байдек рванулся к падающей Марине, но не успел. Благо она завалилась на колонну и просто сползла вниз.

Пока он передавал ее на руки врачам, Василина беседовала с Тандаджи. Начальник разведуправления отвечал глухо и коротко, а в зале становилось все холоднее. Дыхание людей стало вырываться паром. Работающие гвардейцы и врачи со страхом поглядывали в сторону ложи, наблюдая, как мягкий тяжелый бархат покрывается сверкающими кристалликами льда.

И ему было страшно. От того, что он увидел в глазах жены.

Вернулся Мариан как раз тогда, когда Майло рассказывал о слежке за детьми. Встал рядом под ледяным взглядом будто посветлевших голубых глаз. Тидусс казался совсем седым, потому что его с ног до головы покрывала изморозь. А такая чужая и безжалостная Василина просто молчала и слушала.

На столике с закусками, что стоял рядом с высокими креслами их величеств, трескались замерзающие графины с напитками, скрипели над ними задубевшие бархатные занавеси, и мороз пробирался под одежду, ресницы прихватывало инеем. Но Байдек тоже молчал. Ждал, пока договорит Тандаджи. А тот говорил и говорил, не шевелясь, не опуская глаз. Про задание Кембритча. Про Соболевского, который пытался убить Пол, про проваленную операцию по его поимке, которая закончилась удачей по чистой случайности – на базе отдыха, куда уехала Алина. Про меры безопасности, которые были предприняты Байдеком и им. Про то, что это только его ответственность и вина…

– Степень вашей ответственности и вашу дальнейшую судьбу обсудим позже, – Василина произнесла это очень тихо, но такая сила слышалась в ее голосе, что Майло пошатнулся и склонился перед гневающейся королевой. – Идите, господин Тандаджи. У вас есть полчаса, чтобы подготовить мне к совещанию подробный письменный отчет.

Тидусс, неверно ступая заледеневшими ногами, шатаясь, ушел. И Василина снова посмотрела на мужа.

– Ты опять все решил за нас двоих, – затрещали от морозного порыва колонны и начали скрипеть, трескаться, но Байдек устоял, хотя хотелось согнуться и упасть к ее ногам, – как тогда, когда не приехал просить моей руки. Мариан. Я простила тогда.

Они стояли всего в нескольких шагах друг от друга, но сейчас их разделяло не расстояние – неверие, ложь, страх за другого, боль.

– Я делал всё, чтобы тебе никогда не пришлось бояться, – четко выговаривая слова и глядя в пылающие гневом глаза, произнес Мариан. – Я защищал свою жену. Как мог.

– Защищал? – крикнула Василина, срываясь в ослепительную ярость, и вокруг нее стал потрескивать от электричества воздух. Позади них уже было пусто, и немногие оставшиеся гвардейцы спешно отступали к дверям – никому не хотелось попасть под горячую руку. – Защищал, не говоря мне, что тебя пытались отравить? Что за детьми следили и, скорее всего, хотели похитить?!!!

– Василина, – он все-таки сделал шаг вперед, потом другой. Разряды больно обжигали тело, в зале уже не дул – бесновался ветер, захватывая останки взорвавшейся твари, осколки стекол. Только вокруг них было маленькое окошко спокойствия.

– Я жена тебе!! – кричала она в ярости, и голос ее эхом подхватывал ветер. – Жена, а не маленькая девочка!!! Ты не имел права мне не говорить! Я твоя королева, Мариан!

Он протянул руку, пытаясь притянуть супругу к себе, успокоить, потому что даже в эту минуту понимал ее, как никто другой. Понимал, что это не только обида на него, но и откат от произошедшего боя с чудовищем, и что сейчас она выплескивает пережитый страх. Но Мариана отбросило разрядом прямо в воющую стихию, к бортику ложи, впечатало в ледяное дерево.

Барон дернулся вперед и увидел, как его Василина, словно ломая себя, изгибается, сжимает кулачки, и ветер покорно стихает, оставляя в зале и между ними тишину и холод.

– Уходи, – сказала она глухо. – Не хочу тебя видеть. Уходи! Не смей разговаривать со мной или просить прощения, Мариан. Не смей, слышишь?!!! Делай что хочешь, но не подходи ко мне!!!! Никогда!

И, видя, что он остается на месте, метнулась мимо него к выходу.

Маленькая королева с очень прямыми плечами, в белом великолепном платье, быстро шла по коридору к своему кабинету, и придворный люд шарахался от нее, пытаясь спрятаться в первых попавшихся помещениях. За ней с треском осыпалась штукатурка, лопались лепнина и окна, трещал потолок, а по стенам вровень с королевой стремительно бежали морозные узоры.

И только закрыв за собой дверь, Василина отчаянно разрыдалась. И не было рядом того, кто всегда забирал боль и страх и кто обнимал так, что было понятно: он защитит ее от всего мира.

Через полчаса она ушла в свои пустые покои, и помалкивающая горничная помогла ей снять платье. Василина умылась, приняла быстрый душ, прислушиваясь, не пришел ли Мариан – он ведь не может не прийти! Но его не было, и сердце сжималось и болело.

Королева заглянула к детям, постояла, глядя на спящих мальчишек, на раскинувшую ножки и ручки, сладко посапывающую, так похожую на отца Мартинку.

Василина понимала, почему он так поступил. Понимала, что он не мог иначе, это в его характере, в его крови. Мариан – настоящий сын Севера со своими представлениями о чести и заботе. Она его таким и полюбила. Он всегда брал на себя все самое тяжелое и неприятное, оберегая ее от волнений.

Но сейчас он был не прав. Она получила свой месяц спокойствия, чтобы войти в управление страной, но потеряла осторожность, уверившись, что здесь их не достанут. И поплатилась за это: знай она о заговоре, вряд ли так беспечно принимала бы подарки. И не согласилась бы на бал, наверное. И не согласилась бы на возвращение Алины в университет и выход Марины на работу… Да разве он сам не говорил ей, что охраняемый обязан знать об опасности, иначе вероятность попадания под огонь возрастает стократ? Неужели он думал, что она стала бы вмешиваться в его работу, что она ему не доверяет? Нет, конечно нет. Он просто взял на себя ее нервы и беспокойство и ее ответственность. Но ведь сейчас, с этой постылой короной, ей никак не избежать ответственности!

Василина осторожно прикрыла Мартинку простынкой. Все равно раскроется, не любит дочка ограничений.

Боги, что она наговорила Мариану! Что же теперь делать?

Василина еще полюбовалась на детей, чувствуя, как приходят в душу покой и умиротворение, знакомые каждой матери.

Конечно, он придет к ней, он не может не прийти.

Королева аккуратно вышла из детской спальни и направилась на совет.

У дверей Зала совещаний Василину уже ждал Тандаджи, невозмутимый, как обычно. В руках он держал папку с бумагами, поклонился.

– Отчет, как вы приказали, ваше величество.

– Где мой муж? – спросила она мягко, взяла папку и открыла ее на первой странице. Глянула на первый лист, нахмурилась. «В связи с моей некомпетентностью прошу отстранить меня с должности начальника разведуправления…»

– Его высочество отдал распоряжения об охране гостей и усилении охраны семейного крыла. Сейчас он в лазарете, – тидусс чуть опустил глаза, – там его гвардейцы. Он не может не появиться у них, ваше величество, – добавил он вдруг, словно извиняясь за принца-консорта.

– Да, я знаю, – Василина внимательно посмотрела на начальника разведуправления, отдала ему папку. – Вот что, господин Тандаджи. Я не смогу рассказать всё так, как вы. И ответить на вопросы. Поэтому прошу вас сделать доклад по ситуации и присутствовать на дальнейшем обсуждении. И… я понимаю тот объем работы, который вы делаете, и не хочу брать на себя и это. Единственное, чего я хочу, – чтобы вы докладывали мне информацию, касающуюся семьи. Я очень недовольна тем, что вы утаивали от меня сведения, несмотря на мой приказ. Без последствий я это не оставлю.

– Виноват, ваше величество, – с едва заметной горечью произнес тидусс. – Это была полностью моя инициатива, я сам просил принца-консорта не волновать вас…

– Ох, замолчите, Тандаджи, – устало сказала Василина. – Он говорит, что это его идея, вы – что ваша. Значит, ответственны оба. Я могу рассчитывать, что подобное больше не повторится?

– Да, моя госпожа, – пообещал ее пристыженный собеседник. Он шел с отчетом, ожидая чего угодно – того, что его сразу вышвырнут из дворца, или того, что его просто заморозят. А потом поставят в Зеленом крыле в назидание преемникам.

Василина величественно кивнула.

– И заявление ваше порвите, пока я не сделала это сама.

– Да, моя госпожа, – повторил Тандаджи, кланяясь. И она была готова поклясться, что расслышала в его ровном голосе нотки радости.

Марина

Мне казалось, я снова лежу на горячем песке пляжа, телу тепло и хорошо, и совсем рядом шуршат волны безбрежного и ласкового океана. И в шепоте этих волн слышен напевный голос царицы Иппоталии, и от голоса этого я сама становлюсь океаном, полным мощи и покоя.

Где-то близко раздались шаги, тихо стукнула дверь. Запахло больницей, лекарствами, дезинфицирующими растворами.

Сила возвращалась, я чувствовала ее пульсацию в крови. Чувствовала, где находятся сестры, далеко-далеко ощущала Ангелину, и она была спокойна. Чувствовала, как плохо сейчас Василине. Ощущала, как пространство вокруг меня наполнено болью и сдержанной деловитостью. Мир становился ярче, хоть я и лежала с закрытыми глазами. Так, наверное, чувствует себя глухой, когда начинает слышать, или слепой, впервые увидевший очертания предметов.

Я открыла глаза и села на койке. Голова не кружилась – наоборот, тело словно парило, покалывало, будто его накачали энергетиками. Я все еще была в своем красном платье, но без перчаток – в кисти торчала игла капельницы, на локте виднелись следы от уколов. И босиком.

Поискала взглядом туфли – не нашла. Перекрыла капельницу, вытащила катетер.

И как была, босая, вышла в коридор.

Мариан, от которого волнами шла ослепляющая душевная боль, словно его корчило и разрывало внутри от тоски, спокойно разговаривал с царицей Талией. Значит, не привиделось, она и правда приходила. Повернулся ко мне, улыбнулся одними губами, потом обеспокоенно вгляделся в меня.

– Сильная девочка, – одобрительно сказала царица, и я явственно услышала в ее голосе божественный шум моря.

– Я вас слышала, – произнесла я сипло и надорванно.

– Я всего лишь немножко помогла, – улыбнулась Талия, посмотрела на меня – как погладила. – Эйфория и восприимчивость скоро пройдут, и ты вернешься в норму.

Она, помедлив, чуть коснулась руки Мариана, и я почти увидела, как его страшная боль уходит в нее, шипя и испаряясь, как вода на раскаленной сковородке.

– Где Кембритч? – спросила я, хотя, кажется, чувствовала где.

– В операционной, – ответил Байдек, отстраняясь от царицы, безмятежно глядевшей на него. Словно не хотел избавления от своей неподъемной тоски. – Марина, ты очень бледная. Тебе лучше вернуться в палату.

Но я уже шагала по холодному полу дальше, и платье без каблуков шелестело по плитке, как шепот совершенно неважных воспоминаний и обид.

Подошла к стеклу операционной. Хирурги и медсестры суетились, готовясь к операции, набирал свое средство анестезиолог, держали светящиеся нити виталисты, и бледный, собранный Луциус Инландер стоял у изголовья операционного стола, прикрыв глаза и положив руки на виски лежащего Люка.

Я будто воочию увидела, как вокруг них обоих пульсирует кокон из перламутровой, сияюще-белой энергии жизни, пытаясь победить, затянуть черноту, истекающую из тела Люка, и откуда-то четко знала, что, если бы не Луциус, Кембритч был бы уже мертв. Словно в ответ на эти мысли Инландер открыл глаза, повернул голову, вопросительно посмотрел на меня. Сознания осторожно коснулись невидимые чуткие пальцы, и я сморщила нос – от этой щекотки захотелось чихать. А Инландер уже что-то говорил хирургу, и тот, оглянувшись, отвечал резко. Естественно – кто же потерпит постороннего в операционной.

Я открыла дверь и вошла внутрь.

– При ранениях в живот запрещено пить и есть, – доктор почти кричал. – Вы его убьете!

– Он уже и так на грани, – высокомерно и нервно ответил король Инляндии. – Я ввел его в стазис, максимально замедлил распространение яда и кровотечение. Организм сейчас нежизнеспособен, мы с коллегами искусственно поддерживаем в нем жизнь. Но есть предел – из-за раны. Вы не сможете оперировать в стазисе, не будут работать аппараты искусственной вентиляции легких, кровоотвода. А если не удалить яд и вытащить из стазиса, то он и тридцати секунд не протянет.

Я смотрела на Люка. Близкая смерть обычно уродует человека, а он выглядел расслабленным и почти счастливым.

– Под вашу ответственность, – проворчал хирург. От него исходили раздражение и досада.

– Разве он сможет пить? – спросила я, протирая руки спиртом.

– Я… могу заставить, – неохотно ответил Инландер. Профессиональные секреты, видимо.

Полоснула скальпелем по венам, сжала зубы – больно было до слез. Кровь потекла потоком, густая, темная, и я быстро, чтобы не смотреть, прижала руку к губам Люка.

Зашептал что-то Луциус, запульсировал перламутровый кокон, и человек, ставший моим наваждением, стал послушно, как кукла, глотать. Кровь текла по его лицу, капала на покрытый стерильной простыней операционный стол, Инландер шептал, врачи настороженно молчали, жужжали приборы, а я смотрела на Кембритча и думала: что бы между нами ни было в прошлом и пусть будущее почти невозможно – я бы никогда его не простила, если бы он умер.

* * *

Зал совещаний

Их величества сначала выслушали доклад невозмутимого начальника разведуправления Рудлога. Затем – рассказ Демьяна про попытки украсть подвеску и видения Василины. Время было уже за полночь, но информация бодрила, как и появление чудовищного муравья из Нижнего мира.

– Я проверил младшую Гьелхенштадт, – сказал мрачный Гюнтер. Он все злился, что именно в его делегацию затесалась террористка. – Там внушение. Сначала заставили пойти в нужный магазин, потом выбрать нужную вещь и не дуть в нее – просто подарить королеве и попросить воспользоваться. Служба безопасности уже задержала исполнителей, но там не темные, просто менталисты. Заказчиков ищут.

– Лучше поздно, чем никогда, – язвительно прокомментировал еще более бледный, чем обычно, и кажущийся из-за этого еще более рыжим Луциус. Большой и широкоплечий Гюнтер злобно зыркнул на него из-под лохматых черных бровей.

– Ты лучше скажи, братец, с какого ты так распереживался за этого героя, которого тварь проткнула? Я вообще не припомню, чтобы твое величество прикладывало рученьки к кому-то, кроме как в особых случаях.

– Кембритч – внук человека, которого я почитал и уважал, – сухо ответил Инландер, – и он взял с меня перед смертью обещание, что я позабочусь о мальчишке. Но упрямец отказывается от титула и вообще сбежал из Инляндии. Кстати, Василина, у меня к тебе просьба. Вышли его ко мне. Хоть послом, хоть дипломатом. А там я уже решу с передачей титула.

– Я подумаю, Луциус, – пообещала королева, и Инландер недовольно нахмурился.

– А каков титул? – полюбопытствовал Гюнтер. – Постой, не герцог ли Дармоншир?

– Это государственная тайна, – огрызнулся Луциус.

– Коллеги, – холодно напомнил Бермонт, – давайте вернемся к теме. Гюнтер, если бы манком воспользовалась эта твоя Гьелхенштадт, – величества воззрились на Бермонта с плохо скрываемым уважением, – ничего бы не произошло. Тха-охонги – полумагические твари. То есть сработало бы, только если бы в него дунул кто-то из нас. А Василина с ее усилением – вообще идеальный вариант.

– Демьян, – мелодично проговорила Талия, и взгляды мужчин обратились на нее, приобретая мягкость и даже какую-то нежность, – объясни нам, откуда этот рог вообще мог взяться? Ты, как мы все поняли, уже встречался с этими тварями? Почему не говорил нам?

Бермонт спокойно выдержал недовольные взгляды коллег.

– У каждого в стране орудует нежить, и мы не исключение. Вы ведь тоже не обо всех прорывах сообщаете? Сами справляетесь. Особо лезет в районе разломов и вулканов, а у нас в Медвежьих горах только курящихся постоянно вулканов три штуки. И иногда появляются такие существа. И не только такие; разные. Тха-охонг – еще не самое страшное. Рог, который тебе подарили, Василина, – это внутренний вырост у них на гортани, им они призывают друг друга, как киты. И тот, кого призывают, приходит, даже если он в другом мире находится.

Королева Рудлога сообразила, что́ она подносила ко рту, к чему прикасалась губами, и передернула плечами.

– Поэтому их надо убивать сразу. Иначе рано или поздно появится второй, потом третий. Жрут людей, режут и сосут кровь.

– Убьешь такого сразу, – проворчал досадующий на себя Гюнтер.

– Если есть свободное пространство – любому из нас он по силам, – успокоил его Демьян. – Сильные маги тоже справились бы. А в зале мы были ограничены людьми и строением. На это, думаю, и был расчет.

– Я все-таки не понимаю, каковы цели заговорщиков, – сказала Василина. – Получается что-то совершенно противоречивое. То они хотят украсть подвеску Демьяна. То им нужна живая Рудлог. То им нужны мои дети. То они пытаются убить Мариана, – она почти не запнулась. – То нас всех. Бессмыслица какая-то.

– Ну почему же бессмыслица, – величественно высказался император Хань Ши. Он выглядел просто неприлично бодрым и собранным. И очень элегантным в своем длинном желтом шелковом одеянии с вышитыми павлинами. – Все укладывается в схему. Скорее всего, для их целей нужна либо живая кровь Рудлог, либо вдовая ты – которой можно подобрать подходящего мужа, чтобы перехватить управление страной, либо временное безвластие, которое ослабит стихийный щит над континентом. О свойствах Лунного глаза я ничего не знаю, но подозреваю, что и они вполне встраиваются в этот ряд. Цель, скорее всего, одна, решений несколько. Вот и пробуют разные варианты.

– Но зачем? – непонимающе спросила Василина. Тандаджи сидел рядом и слушал, делая себе пометки.

– «Что кровью закрыто, кровью и откроется», – процитировал Бермонт ее собственные слова. – Что было закрыто вашей кровью, Василина?

Королева Рудлога пожала плечами.

– Как гипотеза – весьма удачно, – благосклонно кивнул император Ши. – За неимением других на данный момент. Что же, братья мои и сестры. Предлагаю резюмировать. Необходимо создать комиссию служб безопасности континента, пусть делятся информацией и проводят общее расследование. Я бы рекомендовал отслеживать активность нежити, аномальные явления, поведение темных. Привлечь в комиссию для работы демонологов и менталистов. И ждать. Рано или поздно они попытаются снова. И есть у меня предчувствие, что цели очень скоро станут очевидны.

После совещания Бермонт остался с королевой Рудлога в зале, подождал, пока выйдут коллеги и начальник разведуправления.

– Василина, – он чуть помедлил, словно проговаривая про себя то, что хотел сказать вслух. – Я хочу просить тебя ускорить срок нашей помолвки с Пол. Я бы забрал ее к себе прямо сейчас, но не могу пойти против тебя. Но быть далеко и понимать, что здесь небезопасно, тоже не могу. Полгода – это слишком.

Она хотела сказать, что полгода – это минимальный срок для межгосударственных монархических браков, что нужно соблюдать этикет, дать Полине время привыкнуть к статусу невесты и подготовиться к замужней жизни.

Но у королевы тоже был свой медведь, который с ума сходил, если ей что-то угрожало. И который сейчас, вместо того чтобы быть тут, рядом с ней, где-то бродил, исполняя, конечно, свои мужские дела. Или, не дай боги, послушал ее, в гневе и страхе, и решил, что он ей больше не нужен.

– Какой срок ты предлагаешь? – спросила Василина спокойно.

Демьян поколебался. «Я бы забрал ее к себе прямо сейчас». Но он все-таки был правителем большой страны и потомком Хозяина лесов.

– Месяц, – сказал он. – Этого достаточно, чтобы не вызвать кривотолков, провести помолвку по всем правилам и подготовиться к свадьбе. Но не больше, Василина. Иначе, – добавил он серьезно, – украду.

– Пойдешь на конфликт со мной? – холодно осведомилась королева, и Демьян покачал головой.

– Каково твое решение, Василина?

Она тяжело вздохнула, внезапно ощутив, как устала от проблем, от ответственности, от необходимости решать.

– Хорошо, – произнесла королева медленно. – Но, Демьян. Ты должен сделать все, чтобы она с тобой была счастлива.

В болотно-зеленых глазах мелькнул победный огонек, и Бермонт улыбнулся.

– Это я могу совершенно точно обещать, Василина.

Королевские покои все еще были пусты, и принесенный поздний ужин казался безвкусным, а кровать – слишком широкой, и очень одинокая королева долго ворочалась, пока усталость не взяла свое и не погрузила ее в утешающий сон.

* * *

Майло Тандаджи после королевского совещания медленно шагал по коридорам дворца, обдумывая и раскладывая по полочкам полученную информацию. Прошел по пустому Управлению – даже самые упорные работники уже разъехались по домам. И насторожился: в его кабинете горел свет.

В кресле у окна сидел очень мрачный принц-консорт. Поднял глаза на вошедшего подобравшегося Тандаджи, наткнулся на его вопросительный взгляд, сжал зубы.

– Доброй ночи, – учтиво поздоровался Майло, понятливо доставая из своего необъятного стола здоровенную бутыль отличного виски. Она стояла там с незапамятных времен, почти с начала его службы, когда они накрыли контрабандистов, занимающихся провозом нелицензионных лекарств в ящиках из-под алкоголя. Чем только не приходилось заниматься, да… А ведь столько раз рука поднималась выкинуть – и надо же, дождалась своего часа.

– Я не пью, – резко произнес Байдек, глядя, как наполняются бокалы.

– Я тоже, – невозмутимо ответил Тандаджи, – но то, чем я расслабляюсь, ты не одобришь.

Сначала они пили под краткий рассказ Майло о совещании, затем – молча, без закуски, и почти ополовинили бутылку, когда уже немного захмелевший Тандаджи спросил:

– Вы что, раньше не ссорились?

– Ссорились, – буркнул куда медленнее пьянеющий Байдек. – Куда без этого.

– Тогда извини, барон, но почему ты сейчас тут, а не утешаешь ее в постели?

Мариан хмуро посмотрел на собутыльника, словно прикидывая: то ли врезать ему за упоминание о постели супруги, то ли просто попросить заткнуться. Но Тандаджи всегда не испытывал особого пиетета и по отношению к аристократам, и по отношению к женщинам. Поэтому убийственный взгляд вынес, как всегда, невозмутимо. Только внутри какой-то ехидный голос обозвал их посиделки ночью брошенных мужей.

Снова выпили по бокалу, налили еще. Бутылка медленно уходила за половину, когда Байдек наконец заговорил.

– Я сделал ошибку.

– Угу, – покладисто кивнул уже сильно захорошевший тидусс.

– Нужно было сразу сказать ей, – консорт поставил опустевший бокал на стол, и Тандаджи быстро налил еще – для закрепления эффекта.

– Почему не сказал? – осторожно поинтересовался исполняющий обязанность ночного психотерапевта начальник разведуправления.

– Она совсем замученная была, – барон покрутил в руках бокал, глотнул, скривился. – Испугалась бы, начала нервничать, какое тут управление страной?

Тандаджи глубокомысленно покивал.

– Значит, все сделал правильно. Так?

– Нет, не так! – рявкнул Байдек зло. – Всё не так! Мы жили как муж и жена, потом бац – и она королева, а я кто?

– Хм, хм, – предусмотрительно-неопределенно ответил Тандаджи.

– Я хотел сам справиться, доказать и себе, и ей, что я заслуживаю быть с ней рядом. Что могу, как и раньше, не обременять ее страхом. Защищать. И не потянул. Не смог пронести это мимо нее, чтобы она не узнала.

Майло щелкнул ногтем по стеклу бутылки, и прозрачно-янтарная жидкость вздрогнула.

– Друг мой, – сказал он наставительно, так как пауза затянулась. – Ты всего месяц в этом гадюшнике. И, поверь мне, въедливее и дотошнее тебя в деле охраны еще поискать надо. И открою тебе секрет, который познается только после многих лет работы на государственном уровне: в нашем деле невозможно предусмотреть всего. Мы можем только минимизировать ущерб. Но всегда будет то, что пойдет вопреки планам, стратегиям и намерениям.

Барон не шевелился и не смотрел на него, только играл желваками – что-то переживал внутри себя.

– Тебе труднее из-за того, что твоя работа тесно связана с личным отношением. С одной стороны, ты поэтому так въедлив. С другой – неизбежны ошибки из-за твоей привязанности к объектам охраны.

– Предлагаешь искать другую работу? Я думал над этим, – тяжело признался барон.

Тандаджи вздохнул, чувствуя себя почти святым.

– Предлагаю начать на работе относиться к жене и их высочествам как к незнакомым людям, задачу охранять которых поставили перед тобой. Тогда сразу отпадут вопросы, говорить об угрозе или не говорить. Если объект охраны знает об опасности – риски куда меньше. Ведь любому другому сказал бы?

– Сказал бы, – буркнул барон, залпом допивая алкоголь. Глаза у него начинали как-то лихорадочно блестеть. Тандаджи налил еще.

– Вот и ответ на вопрос, – голосом мудрого наставника заметил тидусс. – И еще. В паре «телохранитель – объект» охранник всегда главный. Иначе это не охрана, а так, эскорт, – презрительно поморщился Тандаджи. – И тут разницы никакой. У нее будет информация, у тебя – власть принимать решения. И никакого диссонанса от статуса супруги. Потому что так бы было при любом статусе.

Снова возникла пауза. В голове Тандаджи всё плыло, но он держался стойко, чтобы не ударить в грязь лицом перед, кажется, совсем не пьянеющим бароном. Кинул взгляд на часы: три часа ночи. Опять он не ночует дома.

– Теперь я знаю, зачем к тебе пришел, – наконец проговорил Байдек.

– Ты и сам это все знал, – благородно изрек начальник разведуправления. – Вообще тебе не ко мне нужно было идти.

Барон глянул на него даже с некоторой иронией. «Отпускает», – с облегчением подумал Тандаджи.

– Кто бы говорил, – пробурчал-прорычал Мариан, и язык его чуть заплетался, а глаза медленно становились желтыми, звериными. – Сам-то почему не дома?

– Я с тобой пью, – Майло кивнул на почти побежденную бутыль. – А с утра общий сбор, злодеи-то выходных не знают…

– Ладно, – принц-консорт поднялся, тяжелый, мощный, – пойду я.

– К жене? – поинтересовался Тандаджи.

– Прогуляюсь, – проворчал барон. – Спасибо.

Он ушел, а Тандаджи, с удовлетворением заметив, что железный Байдек вовсе не железный – он заметно шатался, – вылил остатки виски в раковину, сделал себе пометку купить еще – с такой жизнью консорт еще не раз тут появится – и направился в свою комнатушку за кабинетом.

Но сон не шел, и он, четко выявив причину, вызвал машину с водителем.

Через полчаса в спящий дом начальника разведуправления осторожно ввели уже совершенно закосевшего хозяина. Майло, как был, в ботинках, на автомате, почти с закрытыми глазами прошел мимо вскочивших, обалдевших от вида в стельку пьяного мужа и сына женщин в спальню и там рухнул на кровать лицом вниз.

Супруга, выплакавшая себе за эти дни все глаза и даже внезапно помирившаяся с ворчавшей «да, натворили мы дел с тобой» матушкой, аккуратно сняла с него ботинки, стащила штаны – упарилась вся, ворочая тело, но расстегнула и сняла рубашку. И даже протерла мужа влажной губкой, смачивая ее в теплой воде с капелькой лимонного масла и сока – тазик притащила свекровь и без слов поставила у входа в спальню. И только после этого легла рядом, обхватив руку мужа и внимательно слушая его дыхание.

* * *

Королева Василина-Иоанна открыла глаза от какого-то звука. Первым делом бросила взгляд на половинку кровати рядом. Мариана не было.

Тихий стук повторился, и в дверях появилась встревоженная горничная.

– Ваше величество, – она замялась, – простите, пожалуйста, что разбудила, но тут такое дело… Посмотрите, пожалуйста.

Василина встала, накинула на ночную сорочку халатик, вышла в гостиную, выглянула в коридор.

Там, носом к покоям, лежал на полу огромный медведь и шумно, тоскливо вздыхал. От него сильно пахло алкоголем.

На лицах охранников застыло непередаваемое выражение усердного равнодушия.

– Давно он здесь? – тихо спросила Василина у ближайшего гвардейца.

– Да уж час как тоскует, – шепотом ответил он. – Заберите вы его, а, ваше величество? Хороший же мужик, правильный… – робко добавил он. – Никого так ребята не уважают, как его…

– Хороший, – согласилась она, с укоризной глядя на мохнатого мужа. Тот поднял голову, печально и вопросительно посмотрел на королеву.

– Заходите в покои, ваше высочество, – строго сказала Василина, отступая в сторону. Медведь помедлил немного, встал, покачиваясь, и прошел в дверь, едва вместившись своими боками в проем.

Охранники почти незаметно улыбались.

Медведь остановился посреди гостиной. Вид у него был потерянный. Василина закрыла дверь.

– И как это понимать? Ушел неизвестно куда, напился, обернулся. Пьяный медведь во дворце! Мариан, ты же офицер!

Мишка осторожно приблизился к ней, громко сопя, распахнул носом халат, уткнулся привычно в живот, лизнул сквозь тонкую ткань.

– Я все еще сержусь! – сообщила Василина строго. – Очень сержусь, муж мой.

Протянула руку, погладила его по лбу.

– Ты меня очень обидел. Очень! Где ты бродил?

Медведь лег на живот, стал тыкаться носом ей в ноги. Из черных глаз вдруг покатились слезы.

– Вот только пьяных слез нам не хватало, – заворчала королева, присаживаясь на пол рядом с ним. – Ну хватит. Куда я от тебя денусь, любовь моя? Знаешь же, что не умею долго сердиться… Я ведь без тебя совсем никуда, не нужно мне ничего… Мариан, пойдем спать, а?

Ее тоскливый собеседник посмотрел на жену с надеждой, снова засопел, уложил голову на колени.

– Люблю, люблю тебя, люблю, – шептала она, начесывая его за ушами и по холке. – И ты меня извини, я таких слов наговорила, прости, прости, я просто так испугалась… Ну почему ты меня не остановил, когда я уходила? Почему? Хороший мой, муж мой. Ай! Спать, я сказала!

Медведь подцепил зубами сорочку и настойчиво потащил ее вверх.

– Мариан! Не безобразничай!

Он рванул сорочку, и та полетела на пол. Василина повалилась на спину, хохоча, – он водил носом по бокам, лизал их шершавым языком, и это было очень щекотно. Спустился языком на живот, поглядывая на нее и ворча, ткнулся ниже…

– Спать! Мариан! Ну Мариан! Ну что с тобой делать?

Когда после продолжительных и убедительных извинений муж умиротворенно положил голову ей на плечо, обхватил всю своими ручищами и задышал ровно в шею, Василина уже не сердилась.

Она, засыпая и ощущая блаженную тянущую негу во всем теле, думала о том, что ссоры иногда бывают очень полезны. А появившаяся было дыра в кружеве силы, удерживающей мир, спешно затягивалась любовью, способной преодолеть все.

* * *

Не всем в эту ночь повезло найти свой источник безмятежности. Не спала в соседних покоях принцесса Марина Рудлог. Голова была тяжелой и пустой, не спасал даже пронизывающий ветер из открытого окна. Марина курила в гостиной, все еще ощущая играющую в крови силу, и поглядывала на дверь своей спальни – на ночь к ней опять явился Мартин. Блакориец весь вечер после уничтожения чудовища ставил щиты на полы дворца вместе с Викторией и Зигфридом, по очереди с Вики переносился в Королевский лазарет, чтобы помогать врачам, и периодически отбивался от запозднившихся, но твердо намеренных поблагодарить спасителя аристократов.

С ним было хорошо и уютно, тепло и безопасно, и как-то незаметно он стал очень важной частью ее жизни. И Марина очень не хотела терять его.

Но побаливало запястье, напоминая о другом мужчине – неудобном и горьком, слишком остром, слишком раздражающем, который стал ее наваждением и сейчас боролся за жизнь в реанимации Королевского лазарета. И ночью не было возможности лгать себе, и поэтому Марина злилась, и курила, и не могла пойти спать.

Сладко посапывала в объятьях своего персонального медведя, снова нелегально пробравшегося в ее спальню, четвертая Рудлог. Ей снова и снова снился Демьян с огромным сияющим молотом в руках, которым он поражал отвратительную тварь. Во сне было совсем не страшно, в отличие от яви, потому что теперь она совсем не сомневалась в нем.

Металась и плакала в своей кровати маленькая принцесса Алина. Но никто не слышал ее за многими дверями ее покоев, и только в далеком южном городке вдруг проснулся от стремления бежать и кого-то спасать огромный молодой мужчина. Принцессе снился кошмар, из которого не было выхода, несмотря на то что она совершенно точно знала: это сон. Ведь в реальном мире никак не могло быть чересчур низкого стального неба без звезд и солнца, с отсвечивающими на нем багряными пятнами дальних пожаров.

Кошмары мучали не только коронованных особ. Лорд Максимилиан Тротт снова видел во сне события семнадцатилетней давности и был слишком слаб, чтобы остановить этот показ. И мелькали перед ним, как кадры кинохроники: прием в королевском дворце, ссора с другом, смерть Михея. Но Макс даже не дергался – он уже привык.

Спали их величества в своих покоях, спали врачи в лазарете, спали придворные, засыпали слуги, допоздна отчищавшие бальный зал, и ночь, способная быть как великим лекарем, так и жестоким палачом, каждому приоткрывала кусочек истины. И вопрос был лишь в том, сможет ли человек выхватить этот кусочек среди нагромождения страстей, смутных образов, забот, тревог и пустых снов. Сумеет ли прислушаться и найти свое место в сложном плетении спутанных нитей, соединяющих прошлое с будущим.

А если не сумеет – судьба все равно поставит его туда, куда нужно. Как бы он ни сопротивлялся.

Неторопливая осенняя ночь, укутывающая землю тьмой, гладила ее взмахами ладоней из холодного ветра, готовясь совсем скоро уступить место новому дню. Эта ночь была тревожной, горькой, страстной, умиротворенной. Одной из многих ночей, неумолимо двигающих мир к изменениям.