Глава 3

Начало сентября, Иоаннесбург

Люк Кембритч

Люк всегда был невозможно удачливым и при этом еще и обладал на редкость развитой интуицией. Коллеги за глаза даже называли его Лакьюнот, что в переводе с инляндского означало «Удачливый нос», – если Люк был на задании и цеплялся за какую-то деталь или натыкался случайно на человека, то в девяти случаях из десяти деталь помогала распутать интригу, а человек оказывался крайне полезным, если не искомым.

И сейчас Кембритч сходил с ума. Вся его натура кричала о том, что слишком уж удивительное совпадение – его случайная встреча с девочками, чьи имена и порядок старшинства повторяют имена и порядок старшинства искомых принцесс, и что не может это ничего не значить. А факты указывали именно на совпадение, и не больше.

Поэтому Люк был мрачен. Он сидел в кабинете у Тандаджи, постукивая тростью по ножке кресла, и попивал отвратительно горький кофе. Кривился, но пил из чистого упрямства, чтобы хоть так перебить вязкий вкус неудачи и снять сонливость из-за бессонной ночи. Пришел Кембритч сюда рано и честно попытался подремать на двух составленных креслах, пока явление начальника не пресекло его безуспешные попытки.

Он опросил уже почти всех, кто был в предоставленном Тандаджи списке, и имел несколько гипотез в разработку, о чем и сообщил начальнику. Остались неопрошенными буквально несколько людей – из живущих далеко, до которых долго добираться. Но и с ними Люк собирался закончить на следующей неделе.

Виконта бесило, что, несмотря на упорный труд, на то, что он как муравей выискивал и складывал крохи информации, никакого прорыва не случилось. И по второй линии расследования тоже – он так рассчитывал на анализ крови Марины или на сканирование на предмет личины! Его коллеги, так «удачно» заглянувшие в кафе во время их встречи, подтвердили то, что он и сам подозревал, но решил удостовериться, вызвав ее «на свидание».

Менталист Марк прикоснулся к Марине, просканировал ее и никаких изменений внешности, да и вообще никакого магического воздействия не почувствовал. А Андрей Евгеньевич, специалист по пластической хирургии, с совершенной уверенностью заявил, что ни один скальпель лица девушки не касался.

Контрольным в голову стали результаты анализа крови Марины, ради которых Люку пришлось организовать внеочередной забор крови у служащих ее больницы через министерство здравоохранения. И что? Кембритч с раздражением смотрел на листочек, лежащий на столе у начальника. Он его сам туда и положил. В отчете черным по белому было написано, что забранный образец даже при сильном желании не может принадлежать члену королевской семьи или кому-то из родных королевы. Все, закрылась дверца.

– Что отработал эту версию – молодец, – Тандаджи просматривал отчеты о встречах Люка с людьми из списка. – Что будешь теперь делать с девушкой?

Виконт пожал плечами и снова отхлебнул горького пойла, чтобы обдумать вопрос. Марина была необычной. Но с ней просто не получится, она как наждачка: если допустить до сердца – сдерет всю защиту и доберется до мягкого, незащищенного.

– Как обычно, встречусь еще пару-тройку раз, чтобы ничего не заподозрила, и разойдемся по-тихому, – ответил он.

Майло кивнул, не отрываясь от чтения.

– Скоро столицу придется переименовывать из Иоаннесбурга в Город разбитых девичьих сердец. Вот что они в тебе находят, Кембритч? Ты не красавчик, не гора мышц и даже серенады петь не умеешь.

– Я просто обаятельный, – скромно улыбнулся Люк. – Ну и натура женская остро реагирует на правило – удивить-позаботиться-заставить себя пожалеть. Как только особа начинает подозревать, что ты одинок и несчастен, так сразу она в твоей постели. Работает и если она одинока и несчастна.

Тандаджи закрыл отчет и покачал головой.

– Жениться вам пора, властительный лорд. У нас говорят, муж без жены – как лепешка в помойке. Бессмысленное и бесцельное существование.

– Упаси боги, – с ужасом сказал Люк, – не надо мне такого счастья.

И накаркал, конечно, куда уж без этого.

– Как поиски? Что там у тебя дальше? – Майло резко сменил тему.

– Хочу закрыть несколько хвостов. Сейчас мои люди проверяют конные клубы страны – не появлялась ли там за последние семь лет новенькая девушка возраста принцессы Марины. Хочу от имени кого-то из их старых друзей дать для принцесс объявление в газетах, без упоминания имен, но так, чтобы было понятно тем, кто прочитал. Навещу мага, который был во дворце в последние дни. Но найти его сложно, сейчас пробиваем адрес через профессоров МагУниверситета. Загляну на Север, там живет офицер, который, по словам няни, был влюблен во вторую сестру, может, ему что-то известно.

– А что с особым заданием? – ровно спросил Тандаджи.

– Ничего, – покаялся Люк. – Близких друзей у него не было, тех, кто с ним общался, мои ребята опросили. Ничего. Как в воду канул.

– Игорь Иванович – особенный человек, – Люк фактически впервые с удивлением услышал в голосе Майло эмоции. – И если он не хочет, чтобы его нашли, то найти его невозможно. Остается сделать так, чтобы он захотел. Я уверен – у него есть какие-то мысли о том, где могут быть принцессы. В конце концов, он единственный оставшийся в живых свидетель произошедшего в зале телепорта.

– Но… как заставить его откликнуться? – с сомнением спросил Кембритч.

– Стрелковский – человек чести, и государство для него не пустой звук. Думаю, если он узнает, что все мы можем скоро оказаться покрыты слоем лавы и пепла, то сам выйдет на контакт… Посмотри сюда, – начальник бросил виконту на колени папку с фиолетовой секретной лентой. – В течение полугода после смерти королевы практически все сановники, занявшие высокие должности, были убиты. Стрелковский мстил за свой провал и их предательство. Теперь давай подумаем, куда мог податься лучший разведчик этого королевства, потерявший дело, которому служил, и ставший преступником?

– Да куда угодно, – нервно бросил Люк. Он не любил проигрывать. – Вариантов тысячи.

– Плохо, плохо, лорд Кембритч. Не выспался, что ли? – сам не зная, Майло ударил по больному. Люк поморщился и потянулся за новой сигаретой.

– Господин подполковник, не томите, осените меня уже дождем вашей мудрости!..

Тандаджи поднял темные брови.

– Прошу, о догадливейший, – добавил Люк и вопросительно посмотрел на начальство. – Достаточно? Могу на колени встать, у меня брюки крепкие.

– Нет уж, – Майло покачал головой, – не надо на колени, а то коллеги заподозрят нас в слишком тесных отношениях. Так уж и быть, орошу твою скудную мозговую деятельность несколькими фактами. Во-первых, Игорь не выезжал из страны. Во-вторых, он крутится там, где его не могут узнать, – значит, это не публичная должность и не многолюдное место, оно не среди аристократов или военных и не там, где его случайно может увидеть журналист. Но при этом ему нужно что-то есть и где-то жить. Что остается?

Кембритч некоторое время смотрел на Майло. Потом склонил голову.

– Ты гениален, господин начальник. Не верю, что кто-то может быть лучше тебя.

– Поверь мне, – с едва уловимой горечью сказал Тандаджи, – Стрелковский был лучше. Ему просто не повезло.

Известие о землетрясении в Великой Лесовине застало лорда Кембритча в дороге, когда он все-таки решил поехать домой и немного поспать. Репортер по радио нервно делился впечатлениями от разрушенного города.

– В Лесовину на помощь спасателям отправлены армейские части, – говорил он взволнованно, – и штаб уже разбил палаточный городок для потерявших жилье людей. Удивительно, что нет погибших. Но больницы работают на износ, хирурги сбиваются с ног. Военные спешно формируют полевые госпитали и хирургические палатки. Из других городов в срочном порядке решено вызвать врачей и магов, специализирующихся на стихии Жизни. В течение суток должны прибыть более двухсот медиков и около пятидесяти виталистов.

– Насколько сильно разрушен город? – спросила ведущая.

– Сильно пострадала южная и юго-восточная части города, здесь разрушен примерно каждый десятый дом. Задет и центр – так, значительные повреждения получила знаменитая Часовая башня и парк фонтанов, обрушена кровля Музея искусств. Сильно поврежден Центральный госпиталь, что не может не добавлять проблем. Нетронутой на юге осталась только Военномагическая академия благодаря щитам и усилиям преподавателей, вовремя среагировавших на удар стихии, они-то и стабилизировали здание. Сейчас все преподаватели и кадеты старших курсов помогают спасателям. Храни их боги!

– Вы прослушали репортаж нашего корреспондента из разрушенного землетрясением города Великая Лесовина. Это первое землетрясение за всю историю города и вообще историю Рудлога. Напомним, что аномальная сейсмическая активность наблюдается уже некоторое время…

Люк выключил звук, остановился и закурил. Затем развернулся и поехал в область.

Марина

Я валилась с ног. В последнее время из-за безумного графика все чаще стала задумываться, а не пойти ли мне на спокойную и главное нормированную работу кондуктора в трамвае, например. Знай выбивай билетики и высаживай безбилетников, пусть иногда пьяных и драчливых. Все проще, чем делать перевязку матерящемуся дальнобойщику, размахивающему руками.

Или в детский сад воспитателем. Здесь останавливало меня только то, что детей я не очень понимала, всегда их немного побаивалась, да и животных любила, честно признаться, больше, чем вечно кричащих, плачущих и сопливых детей.

Почему-то именно после моего ночного дежурства всегда случалось что-то, из-за чего я должна была задержаться. В результате несколько дней я просто дневала и ночевала на работе, отчего стала похожей на страшную куклу с вытаращенными красными глазами-бусинками и торчащей во все стороны шевелюрой. Благо, на работе опытной мной была припасена смена одежды и белья. Поначалу стирать и развешивать сушиться трусики и лифчики в общей душевой было как-то неловко. Впрочем, чувство неловкости быстро прошло, сменившись бесконечной усталостью.

Кротости мне такой график не прибавлял, и я всерьез опасалась, что сорвусь на главврача, услышав очередное «задержитесь, есть срочный пациент», и тогда уже работа кондуктора перестанет быть чисто умозрительной фантазией.

И вот наконец после очередного ночного дежурства и утреннего обхода я с внутренним напряжением ждала гласа Олега Николаевича, предлагающего мне в очередной раз остаться или кого-то заменить. Но главный лишь мазнул по мне взглядом, пробурчал что-то и пошел дальше. И я, не веря своему счастью, полетела поскорее на выход, чтобы, не дай боги, он не передумал.

И конечно, стоило мне только дойти до выхода, как по громкой связи объявили «Богуславская Марина Станиславовна, вас ждут в кабинете главврача».

Черт! Черт! Черт!

Я так шипела и ругалась, поднимаясь обратно, что встречные пациенты и коллеги шарахались и провожали меня удивленными взглядами. Перед дверью главного я выдохнула, постучала и вошла.

– Олег Николаевич, что случилось?

Главврач поманил меня к себе.

– Садитесь, Марина Станиславовна. Я тут задумался – а сколько вы у нас работаете уже?

От злости мне хотелось долбануть его по голове стулом. Кончики пальцев и затылок стало покалывать. Я почти при смерти, а он поболтать решил? Посмотреть в личном деле, сколько я работаю, – слишком трудная задача?

– Два года уже, Олег Николаевич, – отчеканила я и выжидающе посмотрела на него.

– Два года, – протянул он. – И хорошо ведь работаете, Марина Станиславовна.

Я упорно молчала, потому что очень боялась сорваться. Работа кондуктором при ближайшем рассмотрении вдруг потеряла свою привлекательность. Поэтому нужно спокойно выслушать этого поганца и бежать.

– Так вот, решил я отправить вас учиться на хирурга, моя дорогая. Все задатки у вас есть, практика тоже, так что пройдете ускоренный курс и вернетесь к нам уже врачом. Ну как вам идея? – и он самодовольно подкрутил усы.

Я аж дышать перестала, настолько это было неожиданно.

– А как же работа? – вся злость куда-то испарилась.

– Учиться будете по утрам, работать во вторую смену. На полную ставку не получится, но зато будет стипендия. Согласны?

– А с чего такая щедрость, Олег Николаевич? – первый шок испарился, и я снова вернулась к своему обычному скептицизму. – И почему я?

Главный постучал ручкой по столу и начал объяснять, уже без официальщины.

– У нас текучка, Марина, сама видишь, какая. Врач только опыта наберется – и в столицу или частную какую клинику. А так я тебя учиться отправлю, а ты мне после этого по контракту пять лет отработаешь, без права ухода. Не боись, с хорошей зарплатой. Зато и тебе прибыль, и мне не надо думать, что завтра очередной врач мне заявление на стол положит. Да и не одной тебе я предлагаю учиться, человек десять со всего госпиталя пойдут.

Я задумалась. В принципе, терять мне нечего, а возможность получить профессию хирурга – моя несбывшаяся из-за отсутствия денег мечта. С другой стороны, терпеть не могу обязаловку, все равно этот договор – узаконенная форма долгового рабства. И на начальство лишний раз не гаркнешь, и не уволишься, когда припрет совсем.

– И когда надо ответ дать?

– Да вот сегодня мне уже документы нужно подать, Марина. Так что походи, подумай и возвращайся. Даю два часа. Учеба начинается через месяц, но списки формируются до конца недели. И чтоб без согласия не возвращалась!

Я вышла из кабинета немного ошеломленная. Походила. Вышла на улицу, покурила. Зашла обратно, решив, что раз уже не надо убегать, приму душ и переоденусь. Сон как рукой сняло, зато заурчало в желудке, и я пошла завтракать в кафе напротив, ругая себя за трату денег. Впрочем, ругала не сильно, ради такой новости можно себе это позволить.

Через два часа я подписала у главного заявление о согласии на обучение за счет госпиталя и застряла у юриста, оформляя договор. Там уже сидело несколько моих коллег, тоже продавшихся в рабство ради диплома врача. Но унылыми они не выглядели, наоборот, все чувствовали какое-то радостное возбуждение.

А еще через полчаса нам сообщили о случившемся на Севере и о том, что вечером мы выдвигаемся в Великую Лесовину на помощь местным медикам. И домой я, конечно, так и не попала. Пришлось спешно помогать упаковывать перевязочные и фиксирующие материалы, переносную аппаратуру и диагностические карты. В госпитале оставалась половина состава, и мы смотрели друг на друга с паникой: они – потому что понимали, что работать придется в два раза больше, а мы – потому что не знали, чего нам там ждать.

И когда я наконец добралась до сестринской, чтобы урвать несколько часов сна, меня можно было уже выжимать. Оттого-то я и не удивилась, услышав окликнувший меня хриплый голос. Кажется, даже если бы передо мной явился весь пантеон богов во главе с Триединым, я бы и тогда не отреагировала.

– Марина, – Кембритч стоял у входа в хирургию, опираясь на свою трость, и спокойно ждал, пока я подойду. И кто его, интересно, пустил на этаж? Потом я вспомнила про аппаратуру в педиатрию и поняла, что виконта теперь и в операционную запустят, если он изъявит желание.

– Лорд, – я подошла к нему, – что-то случилось?

Вблизи я разглядела и синяки под глазами, и общую его какую-то помятость и лохматость.

– Вы слышали про Великую Лесовину? – ответил он вопросом на вопрос, почему-то внимательно разглядывая меня.

– Не только слышала: нас туда отправляют на помощь. Не понимаю, как такое могло произойти. Будто земля сошла с ума.

– Я так и подумал, что вы уедете туда. Поэтому захотел увидеть вас до отъезда. Вы не против?

– На самом деле я собиралась поспать, – честно ответила я. – Я опять с суток, и ноги меня не держат. – Он на мгновение прикрыл глаза, словно от усталости, и я добавила: – И по-моему, выспаться нужно не мне одной.

– Что, паршиво выгляжу? – этот хрипловатый голос снова начал задевать какие-то струнки у меня в груди.

– Как будто вас жевала корова, – кивнула я. – Но не переживайте, я наверняка выгляжу так, будто меня жевало целое стадо.

Люк криво улыбнулся, наклонился ко мне так близко, что еще немного – и коснулся бы губами моего уха, и своим невозможным голосом произнес:

– Вы выглядите как после ночи любви, Марина. Затуманенный взгляд, растрепанные волосы, блуждающая мечтательная улыбка…

– Улыбка? Вам показалось, милорд. Я никогда не улыбаюсь, – со всей серьезностью заявила я, не понимая, почему вообще еще с ним разговариваю. «Флиртуешь, Марина, ты с ним флиртуешь, – ехидно разъяснил внутренний голос. – Мягчеешь, подруга, еще немного, и слюнями его обкапаешь».

– Я тоже так думал, – ответил он серьезно. – Но вы улыбались, клянусь Богиней. Уголками губ, вот тут и тут.

И он мягко провел пальцем по моей нижней губе, от одного краешка до другого.

– Я сейчас закричу, милорд, и вам будет стыдно, – сурово сказала я, задерживая дыхание от его прикосновения.

– Люк, – сказал он, привлекая меня к себе. – Помните? Меня зовут Люк.

Он пах кофе, табаком, кожей и чем-то очень мужским, чем-то очень знакомым. Будто я знала этот запах всегда.

И я словно поплыла в его руках, и стало все равно, что мы в коридоре госпиталя, что из палат могут выглянуть пациенты, а из сестринской – коллеги. Он был гораздо выше меня, и я поначалу уткнулась ладонями в твердую грудь, собираясь оттолкнуть его. И забыла об этом, так и застыв с ладонями на его груди, чувствуя ускоряющийся стук мужского сердца.

Люк провел губами от моего виска к шее, вызывая слабость в ногах и головокружение. Потерся носом о чувствительное местечко за ухом, отчего по позвоночнику вниз побежали мурашки, похожие на крошечные электрические разряды. И когда он скользнул к моим губам и, глядя мне в глаза, стал легкими касаниями, каждое из которых провоцировало какой-то очумелый взрыв в теле, пробовать поочередно то верхнюю губу, то нижнюю, мозг мой отключился. Я со всхлипом потянулась к нему, за первым в своей жизни настоящим поцелуем от настоящего мужчины. И получила его – сначала нежный и сдержанный поцелуй-знакомство, поцелуй-узнавание, от которого пространство сузилось только до нас двоих, а смысл жизни сосредоточился на месте касания наших губ. А затем – поцелуй-огонь, когда стук его сердца стал невыносим, а я стонала ему в губы и слышала ответное хриплое дыхание, когда руки стискивали меня до боли, а его язык творил такое, отчего я плавилась и закрывала глаза, и отвечала ему с яростью, и вся вселенная крутилась вокруг нас огненным смерчем.

Не знаю, сколько это продолжалось, но очнулась я, прислоняясь щекой к его груди, в которой бешено колотилось сердце.

– Что это было? – пробормотала я рассеянно. – Вроде землетрясение произошло в Лесовине и утром, а не здесь минуту назад.

– Может, это от нашего общего недосыпа? – раздался сверху ироничный хриплый голос.

– Ты имеешь в виду головокружение, задержку дыхания, сердцебиение и слабость? Точно, это недосып виноват, – я потрогала губами его рубашку. – Мне нужно идти, Люк.

– Испугалась и сбегаешь от меня, госпожа медсестричка? – он поднял мой подбородок и заставил посмотреть на него. – Не бойся. Я знаю, что ты девушка с характером, и не жду, что ты упадешь ко мне в руки как перезрелый плод. Но чаю-то можешь со мной выпить? Я уже успел соскучиться по вашему чудному кафе с лучшим чаем на свете, – Кембритч иронично изогнул губы. – «Сиреневый дворик»?

– «Сиреневый лужок», – поправила я его снова. И не удержалась от поддразнивания: – И знайте, милорд, вы застали меня врасплох. Я была измотана и не готова к обороне.

– Тем интереснее будет в следующий раз, – прошептал Люк, снова склоняясь ко мне. Я застыла как мышка перед удавом, чувствуя, как предательское тело снова начинает потряхивать в предвкушении. – Когда у тебя будут силы и ты будешь во всеоружии.

Я затаила дыхание, но он неожиданно легко прикоснулся губами к моему виску, задумчиво потерся небритой щекой и отпустил.

– А может, поедем ко мне, поспим? У меня широкая удобная кровать… – Его пальцы перебирали волосы у меня на затылке, и это было так приятно, что я окончательно разомлела. Да и внутренний голос, похоже, настолько ошалел от неожиданности происходящего, что потрясенно молчал.

– Хорошая попытка, – усмехнулась я, мягко отстраняясь от виконта. – И что, ты серьезно рассчитывал, что она сработает?

– А вдруг? – снова эта кривая улыбка и многообещающий хриплый голос.

Я кивнула, пряча ответную улыбку.

– Не сработало.

– Я в отчаянии, – этот невозможный человек словно гипнотизировал меня. – Но ведь с тобой просто не будет, да, Маришка?

– Не будет, – глядя в его глаза, подтвердила я. – Тем более в таком состоянии вам, милорд, любые резкие движения противопоказаны. Я, конечно, проведу реанимационные мероприятия, если вы свалитесь в обморок, но зачем нам этот экстрим?

– Какая упрямая девочка, – Кембритч насмешливо покачал головой. – Ну а поход в кафе, раз меня так сурово отвергли, остается в силе?

Мы сидели за тем же столиком и пили кофе. Все-таки у официанта где-то была припасена заначка качественного зерна, а не того, чем поили нас, простых смертных. Молодой человек исполнил подобающие моменту почтительные ритуальные пляски и, пока Люк холодно не произнес «Благодарю, мы вас позовем, если понадобитесь», маячил около столика, всей фигурой выражая готовность услужить и подсказать.

Я закурила, и Кембритч, сам потянувшись за сигаретой, заметил:

– Ты много куришь.

– Работа такая, – пожала я плечами. – А ты почему куришь? Тоже работа такая?

– Да какая работа, – отмахнулся он, выпуская струю дыма. – Я же титулованный бездельник, не то, что ты. Провожу дни в неге и скуке.

– А не выспался почему? Кровать слишком мягкая? – не удержалась от шпильки я.

Он улыбнулся.

– Играл в казино, госпожа сыщик. Проматывал состояние батеньки.

Я иронично подняла брови.

– Я смотрю, мне попался замечательный экземпляр. Чистый эксклюзив.

– Какая ты кусачая, – почти с восхищением выдохнул Люк. – Скажи мне, злюка, а что есть в твоей жизни, кроме работы? Расскажи мне о себе. Должен же я знать, на чей крючок попался.

Да, он неисправим. Но какой же обаятельный, зараза!

– А что рассказывать? Родилась на Юге, в деревеньке под названием Травяное, сейчас ее нет, все застроено разросшимся городом. Росла, выучилась в колледже, пошла работать. Работа и есть моя жизнь. То, что остается, трачу на сон и общение с отцом и сестрами.

– Вы очень дружны, – заметил он рассеянно.

– А как иначе? – удивилась я. – Мы росли без матери, у нас никого, кроме друг друга и отца, нет.

– Мама давно умерла? – Люк сочувственно посмотрел мне в глаза, а у меня внезапно, хоть я и отвечала на эти вопросы раньше и легенду давно выучила наизусть, защипало в глазах.

– Давно. Двенадцать лет назад. Я была еще совсем маленькой, когда они с отцом попали в автомобильную катастрофу. Отец выжил, но остался без руки, а маму спасти не смогли.

– Извини, что напомнил, – Кембритч протянул руку через стол и накрыл мои пальцы теплой ладонью. – Как же вы выжили после этого?

Обманывать было легко – инстинкт самосохранения перебивал чувство вины.

– Тяжело. Мы несколько раз переезжали, пока не остановились в Орешнике пять лет назад. Отец потерял работу, и мы жили совсем не богато. Слушай, – я тряхнула головой, – давай не будем об этом, иначе настроение упадет ниже некуда. Теперь твоя очередь.

– Слушаюсь, моя госпожа, – Люк затушил сигарету в пепельнице и с иронией поклонился. Второй рукой он продолжал держать мою ладонь, мягко поглаживая ее подушечкой большого пальца. Эта невинная ласка, как и вообще присутствие этого мужчины рядом, его хриплый голос – творили со мной что-то невообразимое. Как будто я много лет спала внутри своего тела, и вдруг спящая проснулась, потянулась и начала остро чувствовать. И это состояние внушало тревогу – я слишком хорошо помнила, что такое, когда внутри все выворачивает от душевной боли.

– Я родился в Инляндии, рос там, учился. Шесть лет назад переехал в Рудлог, так как унаследовал здесь от дяди по отцовской линии имение. Можно сказать, сбежал от родственников. – Люк говорил, а я даже не понимала, что он говорит, только слушала его голос, и мое тело резонансом отзывалось на каждое слово. – Матушка моя – инляндская графиня, а отец – рудложский лорд и граф. Я имею несчастье быть их старшим отпрыском, на которого ложится тяжесть сохранения семейной чести и преумножения семейного состояния. – Люк произнес это с такой иронией, что сразу стало понятно, как он к этим обязанностям относится. – С тех пор я и веду здесь жизнь настоящего дворянина. То есть пью, играю и предаюсь пороку. Иногда вношу в жизнь разнообразие, участвуя в гонках, но сейчас это мне не дано, – он помахал тростью, стоящей около кресла.

Видимо, на моем лице отразилось что-то такое, отчего Кембритч подмигнул и спросил:

– Что, ты от меня в восторге? Прочитай мне нотацию, маленькая медсестричка.

Я зевнула, забрав у него руку и прикрыв ею рот.

– Извините, лорд, но нотации пусть вам мамушки с нянюшками читают. Мне за вас замуж не выходить, чтобы вас перевоспитывать. Да и вы уже большой мальчик, правда?

Он криво усмехнулся, наклонился ко мне и хрипло доверительно сообщил:

– Я очень, очень большой мальчик, Маришка.

Люк проводил отчаянно зевающую меня до дверей госпиталя, одарил почти целомудренным поцелуем (кажется, я уже начала привыкать к эйфорийным мурашкам от его прикосновений), сел в свою ужасно дорогую и блестящую машину («Игрушка для большого мальчика», – прокомментировал проснувшийся внутренний голос) и укатил. А я наконец-то пошла спать, решив обдумать неожиданно случившегося со мной лорда Кембритча завтра. Отъезд был через четыре часа, и я не хотела терять больше ни минуты столь вожделенного сна.

По прибытии в Лесовину мне стало не до душевных терзаний и самокопания. Мы вышли из государственного телепорта в каком-то парке, вокруг уже было темно. Там же и разместился наш полевой госпиталь, один из нескольких раскиданных по городу, в котором уже работали две бригады врачей из столичных больниц.

Следующие несколько недель слились для меня в какую-то ужасающую череду срочных операций, повторных операций, реанимаций, составления списков поступивших для разыскивающих их родственников. Сон урывками, еда прямо перед операционной палаткой, куда ее нам приносили понимающие волонтеры. Походы в туалет, как в армии, можно было отсчитывать по секундомеру. Слишком велик был поток пострадавших. Закрытые переломы, открытые переломы, внутренние гематомы, пережатие кровотока, раздробленные кисти и ступни. Некоторые шли к врачам не сразу, а только через несколько дней, не осознав серьезности своего ранения.

Настоящее чудо случилось на пятый день – нам привезли двух детишек, пяти и полутора лет, девочку и мальчика, которых нашли под завалами. Осмотр не показал сколько-нибудь тяжелых повреждений, однако небольшое обезвоживание было налицо, и мы уложили их под капельницы. Привезшая детей женщина рассказала, что над ними крест-накрест упали балки, приняв на себя вес верхних этажей дома. Все это время старшая сестра грела братика – ранняя осень на Севере часто сопровождается достаточно зябкими ночами, – рассказывала ему сказки и поила из чудом закатившейся бутылки с водой. Их мама и папа лежали в реанимационной палатке, им чуда не хватило. Впрочем, чудом было и то, что при таких разрушениях и нескольких тысячах пострадавших никто не погиб. Это казалось невероятным.

В общем, суматошные и безумные были дни. Я поняла, что впереди забрезжило окончание командировки, когда обнаружила себя спокойно курящей с утра у выхода из нашей спальной палатки и проспавшей при этом почти целую ночь. Круглосуточная напряженная работа сменилась нормальным графиком с периодическими ночными дежурствами, и тут-то я вспомнила, что Василинка живет в каких-то двухстах километрах отсюда и ей можно позвонить – тем более что телефон нам в госпиталь провели в отдельную палатку. А если повезет, даже навестить.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте. Могу я поговорить с Василиной?

– Кто ее спрашивает? – А, это вечно подозрительная экономка как дракон на страже трубки.

– Это Марина.

– Одну минуточку, госпожа Марина.

Стук трубки, вдалеке слышен голос горничной, какой-то переполох, детские голоса. Все это отдает такой домашней, уютной и чужой мне суетой, что я ощущаю, как тоскливо покалывает сердце. «Так, это уже никуда не годится, подружка, – внутренний голос грозит мне пальцем, – хватит расклеиваться».

– Мариночка, – теплый, так похожий на материнский голос сестры будто гладит меня по шерсти, – как я рада!

Я улыбаюсь, хотя Васюта меня и не видит.

– Угадай, где я? Я в Лесовине, сестренка, в составе лечебной бригады. Может, получится вырваться к тебе, когда все закончится.

– Ну надо же, как ты близко. Приезжай, конечно! В любое время, милая, мы всегда тебе рады. Посидим, поболтаем, если, правда, поросята мои дадут поболтать. Ой, – она словно вспоминает что-то, – Мариш, мой Мариан же тоже в Лесовине! Вы можете пересечься, и даже, если получится, он привезет тебя к нам, а потом увезет обратно. Давай я дам тебе телефон его части. Мы каждый вечер разговариваем…

– Хорошая идея, – я подпираю подбородком трубку и лихорадочно осматриваюсь в поисках ручки или карандаша, но ничего такого в палатке нет.

– Васюш, – зову я жалобно, – мне совершенно нечем записать. Может, он просто заглянет ко мне, когда будет посвободнее? Или я тебе еще завтра позвоню, принесу заранее ручку с бумажкой. Мы тут еще дней на пять минимум, успеем пересечься. И Мариана твоего я тоже была бы очень рада увидеть.

– Договорились.

Я снова улыбаюсь и тепло спрашиваю:

– Как племяшки? Как Мартиночка? Высосала из тебя все соки?

Детей я не люблю, да, но не этих конкретных детей. Может, все дело в том, что с ними прекрасно справляются и родители, а мне остается только тискать их и беситься в наши редкие встречи.

– Какое там, – вздыхает сестра, – я только и делаю, что расту вширь. Еще пара детей, и придется расширять дверные проемы.

– Мама тоже всегда полнела после родов, – я сначала брякаю, а потом понимаю, что только что нарушила негласное молчание на упоминание матери, которое мы, видимо, инстинктивно хранили с того времени.

– Да… – Василина молчит, потом просит: – Ты приезжай, Мариш, обязательно приезжай! Я так по вам всем соскучилась!

– Я тоже соскучилась, милая, – улыбаюсь я в трубку, и мы прощаемся. И только потом я понимаю, что глаза у меня на мокром месте.

Иногда кажется, что судьба словно насмехается над нами. У меня никогда не было тяги к врачебному делу, тем более к хирургии. Я связывала свою жизнь с конным спортом и моими ненаглядными лошадьми. И пошла учиться на медсестру только потому, что на тот момент медперсонала активно не хватало и брали на работу и студентов, и выпускников без опыта.

А вот наша Василинка точно должна была стать врачом. В ней это всегда было – любовь к медицинскому делу, умение найти общий язык с пациентами, любовь к людям, терпеливость и добродушие. Но она теперь осваивает профессию мамы и жены, тогда как именно я, не обладающая ни одним из этих пяти качеств, сижу тут, в полевом госпитале, и жду следующего обхода и перевязок наших раненых.