Глава 12

Тринадцатое апреля, Дармоншир, Марина

Пятую ночь я просыпалась в слезах. Задыхаясь, открывала глаза в темноту, трясущимися руками вытирала мокрые щеки и, хватаясь за стену, брела к открытому окну, чтобы снять приступ удушья и выплакаться уже наяву. Я забиралась на подоконник и выла в сереющее небо горько, безудержно, то ненавидя себя до расцарапанных рук и рассматривая два брачных браслета, надетых на левое запястье, то яростно хуля богов, то опять испытывая черную, терпкую, рвущую душу обиду: я же не могу без тебя, как ты мог меня оставить, Люк?

– Как? – задыхаясь, вслух спрашивала я у дымчатых инляндских ночей и тонкой луны, укутывающей все голубоватым сиянием. – Я же так люблю тебя, всего тебя, и твои руки, и запах…

…и кривую улыбку, и иронию, и ненасытность твою, и сдерживаемую лютую силу, что с каждым днем все сильнее проявлялась, словно змеиная ипостась пробуждала в тебе что-то первобытное, так завораживающее меня… люблю за власть, которую я имела над тобой, а ты – надо мной. Даже за боль, что принес ты мне, я тебя люблю, потому что это тоже ты. Так я люблю тебя, люблю безумно, мой Люк… как ты мог умереть?

Слова ржавыми пилами рвали мне глотку, и мне казалось, что я кричу, что сбивчивые причитания и запоздавшие признания мои, похожие на молитвы, слышат все в замке, но потом оказывалось, что я хриплю, шепчу бессвязно, ибо горло сведено и не позволяет говорить.

…Так я люблю тебя, мой Люк. Если бы ты был здесь… боги… если бы все вернуть, я бы побежала за тобой, поползла бы, схватила бы, вцепилась, ни за чтобы не отпустила, нет… почему ты ушел? Почему не вернулся, когда звала, умоляла вернуться?

Ощущение нереальности, ощущение, что я не хожу – а ступаю над пропастью, не говорю – а издаю какой-то набор бессмысленных звуков, не существую, накатывало все сильнее. И спасением, как это ни смешно, стала утренняя дурнота. Напоминанием, ради кого я живу.

О слове, данном леди Лотте, легко было забыть, сидя на узком подоконнике и глядя в туман, покрывающий луг перед замком пятью этажами ниже. Но очень сложно думать о смерти, когда бежишь в ванную, чтобы тебя прозаически вывернуло. Физиология вообще довольно приземленная вещь. И очень конкретная.

Когда я, в изнеможении склоняясь над унитазом, думала, что все, еще один приступ, и я умру без всякого суицида, срабатывал брачный браслет: прохладная волна катилась по телу, и меня отпускало. Прояснялось в глазах, как рукой снимало слабость и сонливость, и ночное тяжелое марево уходило тоже.

Днем было легче. Днем не так хотелось кричать от тоски, я помнила о детях, и всегда была леди Лотта, с которой можно было помолчать о том, кого мы так любили. И была работа.

Я вернулась в лазарет на второй день после предания огню останков Люка. Тяжелый труд всегда помогал мне обрести хотя бы временный покой, помог и сейчас: доктор Кастер без лишних слов позволил мне снова встать рядом с ним на операциях, а оставшееся время я занимала себя всем, чем только могла – от приемки раненых до ухода за ними наравне с санитарками. Все, что угодно, лишь бы не было времени вспомнить, что Люка больше нет; все, что угодно, лишь бы как можно позже вернуться в свои покои, так и не ставшие семейными, заснуть и проснуться в слезах и с приступом удушья. Слабость и тоска все равно накрывали меня и во время обходов, и во время операций – но днем я могла затолкать их вглубь, давясь слезами, и продолжить свое дело.

Бойцов к нам подвозили теперь гораздо реже. Почти неделя прошла с последнего боя, и сейчас это были либо жертвы локальных стычек – с неотступившим отрядом иномирян или стаей охонгов, оставшихся без всадников, – либо те, кто получил трещину, сотрясение или ушиб еще в основном бою, но решили перетерпеть, а перетерпеть не получилось.

Коллеги на меня жалостливых взглядов не бросали и сверхвниманием не окружали, за что я была им очень благодарна. Здесь у всех были другие задачи. Разве что виталист Росс Ольверт несколько раз в день ловил меня для сканирования, да доктор Кастер ежедневно измерял давление и слушал сердечки детей слуховой трубкой.

– Почему вы меня допустили к операциям? – поинтересовалась я у него вчера, когда после его требования сдать анализы послушно проследовала в процедурную.

– Мне спокойнее, если вы будете на моих глазах, – ответил доктор Лео, сразу вставляя капсулу с кровью в анализатор. – Физически вы здоровы, токсикоз через неделю должен пойти на спад, анализы, – он взглянул на выводящиеся на экран параметры, – почти идеальные. Попьем железо, кетоны сами уйдут, как только начнете нормально питаться. Сомнения вызывает только ваше моральное состояние, Марина Михайловна. Но я убежден, что труд – лучшая терапия, поэтому поддерживаю ваше решение. И поддержал бы все, что помогло бы вам справиться с потерей. Вдобавок вы не перенапряжетесь, слава богам, ибо теперь у нас есть драконы.

Я слабо улыбнулась, принимая ответ. С прилетом шести драконов замок словно наполнился покоем, а с наших плеч был снят нелегкий груз выбора: кому из тяжелораненых отдавать реанимационную койку, а кого оставлять на поддержку наших магов жизни, не способных долго осуществлять ее. Все драконы были природными виталистами, и первым делом они, познакомившись с персоналом и осмотрев пациентов, перевели сложных в стазис и уже потом потихоньку колдовали над каждым, готовя к операции или попарно поддерживая виталистический кокон во время нее.

С момента, как они прилетели, мы не потеряли ни одного раненого. И черные кремационные ямы больше не чадили густым жирным дымом.

Люк был последним, кого похоронили в такой яме.

Я, встречая в коридоре или палатах лазарета наших помощников, которые естественно и быстро влились в коллектив, отстраненно удивлялась тому, как, находясь в невменяемом состоянии после похорон, смогла достойно их встретить.

Драконы своим прилетом произвели неизгладимое впечатление на обитателей замка. Мы с леди Лоттой, Ритой, Берни и другими участниками церемонии как раз выходили из парка, когда белоснежные крылатые ящеры, опустившись на покрытую пятнами от нежити зеленую лужайку перед замком, сбросили поклажу, подождали, пока с холки одного из них сойдет тепло одетая девушка, и обернулись в шестерых совершенно голых красно- и рыжеволосых мужчин.

– Вот это да, – с тусклым удивлением сказала Рита, а Берни придержал меня – я едва не наступила на очередную спешащую по каким-то таинственным делам змею.

На драконов уже глазели припавшие к окнам и высыпавшие на крыльцо слуги и пациенты, а они, не обращая на это внимания, достали из сброшенных мешков одежду и начали одеваться. В это время из дверей Вейна появился величественный Ирвинс – и зеваки, как по команде, рассосались, а наш дворецкий с каменным лицом и прямой спиной направился к гостям.

Мы были шагах в пятнадцати от них, когда Ирвинс, учтиво заговоривший с драконами, указал рукой в нашу сторону, и прибывшие повернулись к нам. Я узнала брата Нории и его жену Тасю – именно они встречали нас в Истаиле перед церемонией подтверждения брака Ани.

– Приветствую тебя, Энтери, и тебя, Таисия, – сказала я глухо, когда мы подошли. Постаралась улыбнуться и с приязнью сжала сначала руку дракона, а потом – его жены. Мы породнились через Ани, и я не хотела обижать их неприветливостью. – И вас приветствую в Вейне, дорогие гости, – я повернулась к остальным драконам. Леди Лотта, находящаяся рядом, придавала мне сил, и плечи ее тоже были прямы, и Рита стояла с другой стороны, поддерживая Бернарда. – Я, обращаясь с просьбой о помощи к Владыке Владык, и не думала, что она окажется такой скорой. Благодарю, что вы согласились прилететь. Нам очень нужны ваши умения.

– Мы все рады помочь сестре Владычицы, Марина, – проговорил Энтери, мягко улыбаясь. Глаза его были непривычно багровыми, как и у остальных драконов, и я смутно припомнила: Ани рассказывала, что это от усталости и что в таких случаях требуется свежая кровь. – Представлю же моих соплеменников: Ори, Вени, Тевени…

На перечислении имен я стала уплывать, покачнулась, и леди Шарлотта крепко, почти до боли, сжала мой локоть.

– Однако я вижу, что мы прибыли в час скорби, – сказал дракон, взглянув на вдовью ленту в моих волосах.

– Да, мы скорбим по моему мужу и хозяину этих земель, лорду Дармонширу, – сумела я произнести, хотя внутри прорывались рыдания, и Энтери потемнел лицом, вздохнул тяжело, сочувственно. Жена его так и вовсе едва слышно ахнула. – Но, прошу, не принимайте на себя нашу печаль. Вам выделят покои, вы сможете отдохнуть с дороги, пообедать. Вам сейчас же принесут свежей крови. – Ирвинс при этих словах замер и уставился на меня с ужасом. – А завтра я прошу позавтракать с нами, потом я покажу вам лазарет.

Дракон понимающе глядел на меня.

– Мне жаль, – сказал он, еще раз взяв меня за руку – и вдруг стало мне немного легче, словно боль приглушили, сделали не такой едкой. – Я встречал твоего мужа во дворце. Он был настоящим сыном Инлия, дерзким свободным ветром. Нории полюбил его как второго брата.

Я дрогнула, но не отступила. И как я не расплакалась на этих словах – только богам известно. Моих сил еще хватило, чтобы в учтивой беседе пройти в замок, показать лазарет на первом этаже; подняться выше, до гостевых покоев, напомнить, что если что-то понадобится – слуги выполнят любое пожелание, – и объяснить Ирвинсу, что срочно требуется животная кровь. Хватило, чтобы попрощаться с родными и побрести по лестнице к своим покоям: леди Лотта, сама бледная в синеву, велела мне идти отдыхать и пообещала, что не оставит гостей без внимания.

И только дойдя до своей спальни, я прямо в одежде упала на кровать, уткнув лицо в ладони, и пролежала так в прострации до темноты, пока Мария не растрясла меня и не заставила поесть.

А утром, после ночного пробуждения в слезах, я спустилась на завтрак с драконами, а потом пошла в лазарет.

Я была бы рада полностью погрузиться в лечебные дела – это был еще один слой глухоты ко внешнему миру, потому что любое эмоциональное усилие сейчас причиняло мне боль. У меня не было сил общаться, принимать сочувствие и поддержку, отвечать на вопрос «как ты?», выслушивать о чьих-то бедах или проблемах. Я просто хотела, чтобы меня все оставили в покое. Желательно навсегда.

Но мне ежедневно звонили родные, и я, если пропускала вызов, в коротких перерывах заставляла себя им перезванивать. Сейчас было такое время, что каждый день мог стать последним.

И я говорила, говорила, говорила… Рано утром на следующий день после похорон мне позвонила Ани – каким-то чудом выбравшаяся в Теранови и обрушившая на меня не только всю мощь своих сочувствия и поддержки, но и неожиданные новости: от нее я узнала, что у нашей младшей, Каролины, вдруг во всю силу раскрылся пророческий дар, и теперь она на шесть лет привязана к Пьентану. И отец там теперь вместе с ней.

– Главное, чтобы были у нас эти шесть лет, – сказала я сестре. – Закончится война, и я готова хоть каждый день к ней в гости ходить, лишь бы они были.

Василине я позвонила сама вечером после разговора с Ангелиной. Василина, уставшая, по-прежнему мягкая и деликатная, словно и не прошла она сквозь горнило недр Туры и не совершила невозможное, выслушав мои сбивчивые «Я так рада, Васюш» и «Как мы ждали твоего возвращения», проговорила:

– Наконец-то я тебя услышала. Я так хочу тебя увидеть, обнять, Мариш… Мне так жаль… – и после этого мне захотелось бросить трубку и закричать. Но я, вытирая со щек мгновенно покатившиеся слезы и с трудом подбирая слова, спросила, как дети восприняли ее возвращение и позволяет ли Мариан ей отойти от себя хоть на шаг.

– Мне кажется, он тебя цепью к себе приковал и больше никуда не отпустит, – неловко пошутила я и была спасена. Это был самый верный способ Василину переключить – и потом я долго, сжавшись в кресле в гостиной, глядя в темноту за окном и слабо улыбаясь, слушала ее усталый голос. Сестра рассказывала про племянников, про Мартинку, которая сильно выросла и начала ходить без мамы, – тут голос ее дрогнул и я поняла, что она тоже плачет. И про Мариана, который осунулся, стал угрюмее, и теперь во дворце его побаиваются даже больше, чем раньше, – здесь она заговорила тише и с нежностью, хотя Байдек обычно выходил на наших девочкиных разговорах, давая нам наоткровенничаться всласть, – и который действительно теперь почти не отходит от нее ни на шаг; про огромного огнедуха, который живет в недрах под Рудлогом и так одинок, что она обещала навещать его, и про ее пребывание под землей, и про покушение, и про то, что поймали Львовского, который меня доставлял до убежища заговорщиков…

Мне его не было жаль – они мучили и пугали Катю, и так натерпевшуюся от мужа. Так что поделом.

А вот известие о том, что наша Алина теперь замужем, и вместе со своим защитником должна помочь вернуться на Туру богу, так ошарашило меня, что я даже вышла из своего тоскливого оцепенения и не сразу нашлась, что сказать.

– Знаешь, если этот Тротт ее вернет, я думаю, он достоин стать ее мужем, даже если она откажется расторгать брак, – наконец мне удалось сформулировать то, что я чувствовала. – Но на самом деле, главное – чтобы вернулись. А там разберемся. Ведь если ничего не напутал ее друг и лорд Тротт действительно ведет на Туру Черного Жреца, то замужество – это вообще мелочь. Ты можешь осознать, какая роль ей отведена? Ведь фактически от них двоих зависит судьба Туры. Получается, все это происходит, потому что один из наших богов был в другом мире? И если он будет здесь, то и война закончится?

– Вот и Ани говорит, что все решаемо, – грустно ответила Василина. – А еще говорит, что Владыка Четерии стоит армии и обязательно поможет им… Осталось их дождаться, Мариш. Как это тяжело… я постоянно себя виню: ну почему я не смотрела на ее ауру, почему не замечала странностей, которые с ней творятся, не относилась с должным вниманием к ее снам… возможно, я могла бы предотвратить тот ужас, что с ней произошел в том мире. Даже при том, что я понимаю – это все предопределено, она должна была туда попасть, и она нужна… но все же… если бы можно было вернуться назад и сделать все по-другому. Понимаешь?

– Да, – сказала я, чувствуя, как снова слезы текут по щекам. – Я понимаю.

Могла ли и я сделать все по-другому, или и у нас с Люком все было предопределено?

Поля же позвонила на следующий день после разговоров со старшими и обрадовала меня тем, что срок ее бодрствования резко увеличился до шести часов и с тех пор продолжает потихоньку расти.

– А когда это произошло? – заторможенно спросила я, запахивая от ветерка ворот пальто: Пол застала меня звонком около четырех вечера, когда я вышла в парк после последней на этот день операции подышать воздухом и шагала по сухим уже дорожкам в сопровождении охраны, внимательно глядя под ноги – змеи то и дело продолжали попадаться на пути.

– Два дня назад, восьмого числа, – сообщила Полина с любопытством. – А что?

– Я как раз вколола последнюю иглу, – объяснила я, стараясь не думать, что в этот день погиб Люк. – Значит…

– Наверное, когда иглы закончатся еще у кого-то, я буду в человеческом облике с полудня до полуночи, – восторженно перебила меня сестра. – Игорь Иванович сказал, что у него осталось двадцать, у Демьяна – тридцать три… Про Тайкахе не знаю, но вряд ли больше. Значит, месяц-полтора – и я уже совсем вернусь.

– Ты часто общаешься со Стрелковским? – от Полиной бойкости хотелось жмуриться и мотать головой, но я пересиливала себя.

– Несколько раз созванивались, – призналась Полина. – Я все еще чувствую себя очень странно, Марин, но мне интересно с ним говорить. И важно. Он много рассказывает про маму того, чего я не знала или не помнила. Сказал, что когда она бывала взвинчена, то походка у нее становилась точь-в-точь как у меня в спокойном состоянии, широкой, стремительной, – она тихо засмеялась, и я грустно улыбнулась в ответ. Я это прекрасно помнила.

– Расскажешь мне потом, что еще он говорил? – я остановилась, пропуская шустрого ужика. Покачала головой: куда они ползут, интересно? Правда, на людей они не нападали до странностей – Кэтрин, моя акушерка, ухитрилась наступить на хвост ползущей гадюке, но та даже головы не повернула, лишь зашипела и стала дергаться в ту сторону, куда ползла. И уползла с миром, когда Кэтрин отскочила.

– Конечно… Марина, – нерешительно позвала Пол после паузы, и я поняла, что последует дальше. Она до этого не жалела меня, не высказывала соболезнований, и мне было просто говорить с ней о вещах отвлеченных. – Марина, – повторила она и перевела дыхание, и я снова зажмурилась, мысленно умоляя ее не продолжать. Но она меня удивила. – Я знаю, что ты чувствуешь, – проговорила она с трудом, и голос ее вдруг показался другим, словно моя Поля вдруг стала гораздо старше меня.

Я, так и не двинувшись с места, глубоко вздохнула – перед глазами на мгновение все поплыло. А Полина что-то говорила в трубке, говорила… и я, когда вновь обрела способность слушать, так и простояла в оцепенении с прижатой к уху трубкой под двигающимся по небосклону солнцем, то и дело выхватывая взглядом ползущих к морю змей.

Поля действительно все знала о том, что творилось со мной, разве что удушающего чувства вины в ней тогда не было. Слово за слово она рассказывала мне то, что случилось с ней в ночь после свадьбы и дальше, и я слушала ее, затаив дыхание – так страшно мне было из-за того, что она пережила, так ужасно, что никто из нас не знал об этом, не догадывался о глубине кошмара, в котором она оказалась. Она не договорила – раздался стук трубки, медвежий рык, но мне было достаточно и того, что я услышала, чтобы на время забыть о своем горе. Я знала, что ей в дни после свадьбы было трудно и плохо, но не представляла, насколько. Как же часто мы живем, и не подозревая, какую боль несет в душе близкий человек, какие демоны раздирают его изнутри.

Разделив со мной тот свой груз, Полли каким-то странным образом притупила и мою боль. Наверное, это как тушение пожара встречным палом: отчаянию просто неоткуда брать пищу, когда выжжено все.

Говорила я и с отцом, и с Марианом, и с Каролинкой, которую дар ее забросил в далекий Пьентан, и с Катей… Но жизнь родных и близких, которые не оставляли меня одну, все равно словно крутилась вокруг меня в калейдоскопе, не касаясь – я висела в пустоте, и не было мне опоры под ногами.

Старшие сестры звали меня к себе, умоляя уехать из Дармоншира. Просили об этом и отец, и Мариан. Но они не видели уставших глаз доктора Лео Кастера и доктора Амадеи Верфонсис, бросившей мирную Маль-Серену ради работы хирургом в Вейне, Риту, взявшуюся работать так же фанатично, как и я, и мечущуюся от обвиняющих взглядов к сочувственным объятиям; бледную, словно иссыхающую сердцем леди Лотту, которая ухитрялась находить для нас нужные слова и взяла меня под свое крыло, строго следя, чтобы не перерабатывала и вовремя ела; не видели ям, чадящих черным дымом, нежити на лугу перед Вейном и не слышали очень редкого, но вновь пробирающего до животного страха грохота артиллерии за фортами – то враги, отчего-то не нападающие массово, раз за разом совершали налеты на укрепления и пробовали нашу оборону.

Никто из моих сестер не любил и ненавидел хозяина этого замка, не целовал его, захлебываясь от жадности обладания и не сражался с ним под этими старыми сводами. И никто кроме Поли не понимал, что я теперь намертво связана с Дармонширом, с фортами, с людьми, которые стоят там и которых я подвела, и что самое меньшее, чем я могу хоть как-то отплатить им, – работать здесь до конца.

Помимо общения с близкими на меня как на оставшуюся полноправной хозяйкой Дармоншира лавиной начали валиться дела, которыми Люк как-то ухитрялся заниматься, одновременно организовывая оборону герцогства. То и дело приходилось разбираться с нуждами центра приема беженцев в соседнем городке Реджтауне, проблемами детей, оставшихся в нашем доме в Виндерсе и детей из инляндских приютов, которых эвакуировали к нам и которых нужно было размещать и назначать довольствие; вдруг потекли в Дармоншир беженцы с Юга Рудлога: я знала, что под городом Угорье, на юго-востоке от герцогства сейчас шли ожесточенные бои – иномирян взяли в клещи, и рудложская армия пыталась оттеснить их обратно к Мальве от побережья, а мирные люди, измученные войной, бежали к нам, потому что Пески были далеко, а наш бедный клочок земли близко. То и дело поступали жалобы или просьбы от всех подряд – от аристократов до простых фермеров, лишившихся крова и средств к пропитанию. И пусть часть дел, связанных с сиротами, взяла на себя леди Лотта, часть, касающихся военной сферы – уже вставший на ноги Бернард, слишком много оставалось того, что могла решить только я.

Я не желала ничего решать. Без Люка все это не имело смысла. Но накануне, ранним утром, когда горло еще болело от рыданий у открытого окна, а руки тряслись, я подумала, что не хочу, чтобы мое бездействие бросало тень на его память, – и до завтрака спустилась в его кабинет, и открыла первое из писем.

Были еще и разговоры с Майки Доулсоном: старая элита Виндерса, затихшая было на короткое время после смещения мэра, вновь оживилась и принялась интриговать. Майки, выразивший мне сочувствие с чопорностью, за которой чувствовалось настоящее потрясение, далее многословно извинялся и просил моего позволения на суровые меры – увольнения части чиновников и полицейских начальников, которые закрывали глаза на наживу на продуктах, и введение законов, ограничивающих дворянское участие в управлении городом. Он сыпал схемами интриг, упоминал фамилии, которые я уже успела забыть, но в целом затея была правильной, и я дала добро. И так как давно уже уяснила, что люди слушаются куда охотнее, если твой статус подкреплен силой, попросила Леймина послать к Доулсону-младшему еще отряд охраны.

– Уже послал, ваша светлость, – буркнул старик в трубку. – Вы бы сразу отправляли Майки ко мне. Не стоит вам взваливать на себя еще и это. А лучше бы и вовсе уехать, не сердитесь, ваша светлость. Но враг ударит со дня на день…

Он заботился обо мне и желал мне только добра, и поэтому я подавила резкий ответ.

– Я останусь здесь. Мой муж как-то справлялся, – сказала я. – Справлюсь и я.

И этим утром я опять спустилась в кабинет Люка. Во рту еще ощущался свежий вкус зубной пасты, которой я чистила зубы после приступа тошноты, голова немного кружилась, брачный браслет холодил кожу – а я, предварительно открыв окно, чтобы было посвежее, медленно разбирала письма, жалобы, прошения. Их оказалось очень много: несколько ящиков, аккуратно поставленных у стола. За два дня я уже просмотрела штук сто, не меньше, а ящик, из которого я их брала, оставался почти полным. Все-таки Майки здорово облегчал нашу жизнь – нужно будет найти кого-то толкового ему на замену.

На столе стояла массивная бронзовая четырехугольная пепельница со сценками охоты на бортах, а рядом лежало несколько золотых зажигалок. Словно хозяин должен был вот-вот вернуться. Закурить. Откинуться на спинку кресла.

На дверях и стенах виднелись едва заметные паутинообразные тени – память о ледяных узорах, которыми я украсила кабинет в день моей свадьбы. Но сейчас я смотрела на них и ничего не чувствовала. Обида и злость за то, что я увидела здесь, остались в другой жизни, в той, где Люк был жив; боги… да какая обида… он давно заслужил прощение, и если бы я не любила его уже, я бы влюбилась в него опять без памяти. За то, каким он стал в этой войне… за мобильный госпиталь, лекарства, за его звонки и наши объятья на стене Третьего форта… и эту его потребность во мне…

Почему, почему он не прилетел несколькими часами раньше или позже? Все могло бы быть по-другому.

Кожа на руках опять начала зудеть, и я очнулась оттого, что снова ожесточенно расчесываю ее под бесконечное прокручивание в голове «почему» и «если бы». Сжала кулаки, заставляя себя успокоиться. Вдохнула, выдохнула и снова приступила к разбору писем.

Здесь по-прежнему пахло табаком и едва уловимо – свежей и терпкой туалетной водой, и я то и дело поворачивалась к спинке кресла и утыкалась в коричневую кожу носом, закрывая глаза. Прижималась щекой, гладила деревянные подлокотники и заставляла себя возвращаться к работе. Кресло оказалось большим и удобным, словно объятия, и тихо было в эту рань – солнце только-только осветило кроны деревьев. Но замок уже не спал – с полчаса назад снова оглушительно заработали орудия на фортах и замолкли через какие-то десять минут: враги продолжали разведывательные налеты.

А я читала письма, делала на них пометки – «передать в центр помощи беженцам», «отдать Леймину», «переслать администрации такого-то города с моим приказом», – раскладывала по стопкам и напряженно ждала, начнется еще канонада или нет.

«Ваша светлость, прошу вас обратить внимание, что в Милпорте закрылись все аптеки…»

Раненые рассказывали, как создавались на поле боя огненные смерчи, уничтожавшие инсектоидов, и что огнем их было убивать проще всего, как в последней битве сминались ураганами враги, как кружил над фортами огромный призрачный змей или даже два змея. Говорили, что у Люка был могущественный помощник – и я никак не могла понять, о ком речь. А еще говорили, что по его приказу из моря выходили водные духи тер-сели и тоже принимали участие в битвах.

Слишком многого я не знала про Люка и теперь вечерами, пока перестилала койки и выносила судна из-под лежачих, жадно слушала обрывки разговоров, рассказы бойцов; и эти письма тоже были возможностью стать ближе к нему… ведь ему писали, когда он еще был жив.

«Господин герцог, умоляю, дайте мне хоть какую-то работу. Мы беженцы из Лаунвайта… у меня четверо детей…»

Рассказывали, как Люк поначалу пугал всех после оборота, а затем увидеть его в змеином обличье стало знаком удачи. Одним своим видом он поднимал боевой дух фортов. Вера в него была насколько сильна, что даже в его отсутствие, пока он выручал Берни, защитники Дармоншира бились так ожесточенно, что, несмотря на превосходство врага, вполне могли победить.

«Дочка перестала разговаривать после того как на наших глазах иномиряне убили моего мужа и брата. Мы прятались под кроватью… они ушли, не заметив нас… возможно, ее мог бы посмотреть виталист? Ей всего семь лет…»

Люди писали Люку обо всем на свете, делились своими историями и бедами. И все надеялись на него, хотя большинство писем стоило направлять в мэрии городов и администрации районов, в центр распределения беженцев и прочие инстанции. Но обращались к нему.

«Милорд, пишут вам фермеры из Остоука. Не хватает топлива для сельскохозяйственной техники… мы смогли засеять только десятую часть полей… осенью мы получим низкий урожай картофеля и нечем будет снабжать армию…»

Скрипнула дверь – в кабинет вошла Мария с широким подносом, сделала книксен и начала расставлять завтрак на столике у окна.

Я взглянула на часы: действительно, уже восемь утра. Завтрак я велела принести сюда, чтобы не терять время и сразу после него отправиться в лазарет сменить Кэтрин на обходе. В десять плановая операция с доктором Лео, и если не будет осложнений, а с драконами их не будет, то закончим за два часа. И дальше… дальше целый день пустоты.

«Госпожа герцогиня…»

Первое письмо, адресованное мне.

«…мой сын рассказал, что после ранения находился в лазарете замка Вейн… говорил, вы лично помогали хирургу на операции… ваша светлость, как мать благодарю вас и целую ваши руки и руки доктора… он один у меня… храни боги вас и вашего супруга, его светлость герцога Дармоншира… мы здесь в Миллоу каждый день льем жертвенное масло за ваше здоровье… сын мой снова ушел на форты… сердце болит…»

Я уронила письмо на стол и закрыла лицо руками, не обращая внимания на встрепенувшуюся Марию. Сколько таких сыновей, мужей, братьев, отцов, родных, любимых, находилось сейчас на фортах в ожидании наступления иномирян, которое почти наверняка станет фатальным? Наши командиры, которые бились рядом с моим мужем, наши рядовые, для каждого из которых он был надеждой на победу – и теперь из-за меня надежды нет ни у них, ни у Дармоншира. И кроме них несколько тысяч бойцов из Бермонта и из Эмиратов, чей флот, выстроившись вдоль берега, стал дополнительной линией обороны.

Что я могла для них сделать? Что?

Посмотрела на свою руку – над красными полосами на изодранной коже под двумя брачными браслетами виднелись голубые вены. Погладила их кончиками пальцев. Перевела взгляд на стопки писем.

Все эти люди, когда писали свои просьбы, знали, что у них есть защитник. Знали, что их дети, родные, знакомые вместе с моим Люком отстояли Дармоншир. Верили, что вот-вот начнется наступление и иномирян загонят в ту дыру, откуда они пришли.

Я лишила их возможности верить. Враги отчего-то не нападали, выжидали, но стоит им ударить – и даже я понимала, что и с подкреплением из Эмиратов и Бермонта форты сметут. Без Люка нам не выстоять. Одна надежда: Василина в первом же разговоре со мной сказала, что если удастся уничтожить основные силы иномирян в котле под Угорьем и заставить их отступать обратно к порталу у Мальвы, то несколько батальонов рудложской армии будут отправлены к нам на помощь, чтобы защитить западную границу Рудлога. Слишком много если… если рудложцы победят, если Дармоншир будет к тому времени еще не захвачен…

– Моя госпожа, все готово, – позвала Мария. Она стояла у столика и с тревогой смотрела на меня. – Может быть, позвать господина Ольверта? Вы бледны…

Замечательная практичная Мария.

– Не нужно, – сказала я, порвав первое из писем, отложенных на выброс, и кинув его в пепельницу. – Можешь идти.

Когда она вышла, в пепельнице образовалась уже горка из бумаги, и я, щелкнув зажигалкой, подожгла ее. Пламя взметнулось чуть ли не до потолка, как будто ждало свободы, и я протянула в него руку и позвала, чувствуя, как ласково гладят пальцы языки огня:

– Отзовись, стихия от стихии моей.

Пламя мгновенно свернулось клубочком, и из него выпорхнула переливающаяся алая птаха размером с ворону с огненным хохолком. Села мне на ладонь, вопросительно склонив голову с белыми сияющими глазами, как и в прошлый раз, загудела что-то непонятное.

– Это ведь ты прилетала тогда? – спросила я осторожно. – Ты стала гораздо больше.

Птица кивнула-поклонилась, покачивая хохолком. Ткнулась мне в ладонь клювом, чуть поцарапала лапой, и я как-то вдруг поняла, что она имеет в виду – это из-за моей крови она подросла.

– Тогда здравствуй, – я почесала ее под клювом. – А ты можешь вырасти еще больше?

Птица, загудев, взлетела, коснулась крыльями догорающих писем – и, словно впитав пламя, разбухла до размера крупного сокола. И внешний вид поменялся – кривой клюв, хищные лапы. Она снова приземлилась мне на руку – места не хватало, и одной лапой она вцепилась в ладонь, а второй обхватила меня у локтя, оставаясь невесомой и покалывающей родственной энергией.

– Какая ты красивая, – сказала я с восхищением. – И долго ты можешь поддерживать такой размер?

Птица мотнула головой. И без слов было понятно, что нет.

– А если я дам тебе еще своей крови, – продолжила я, – долго?

Огнедух задумался, переступил на моей руке.

– Час? День? Сутки? Или ты навсегда станешь больше? И если я попрошу тебя охранять замок, например, ты сможешь появляться, когда сюда прилетят враги? Они боятся огня…

Птаха гудела, тщетно пытаясь мне что-то объяснить, касалась крылом моей головы – мелькали перед глазами картинки: ароматическое масло, кровь в горсти, кровь на стене, – но я ничего не могла понять. Она уже на глазах становилась меньше, пока снова не сдулась до размеров вороны. Я погладила ее по переливающимся перышкам, вздохнула тяжело – и тут вспомнила, что у сестры есть говорящий огнедух по имени Ясница.

Отпустив своего помощника обратно в огонь и затушив бумагу, я набрала на телефоне номер Василины и, когда она ответила, попросила ее задать Яснице несколько вопросов.

– Хорошо, – тихо сказала ее величество, – но чуть позже, Марин. Я перезвоню. Сейчас у меня встреча с парламентом.

– Конечно, – ответила я, первый раз за последние дни чувствуя в душе нетерпение, чувствуя что-то помимо боли. – Буду очень ждать, Васюш.