Глава 13

Тринадцатое апреля, Дармоншир, Марина

Василина перезвонила во второй половине дня, когда я закончила ставить дневные уколы, обходя бойцов с тележкой, на которой лежали шприцы и ампулы с назначенными лекарствами. Я, откатив тележку к стене, вынула телефон из кармана и, увидев, кто звонит, поспешно нажала на «ответить». И пошла через холл к дверям, ведущим на крыльцо.

– Марина, какая же ты умница, – проговорила сестра в трубке. – Я сейчас столько об огнедухах узнала благодаря твоим вопросам.

– Это Алинки на вас нет, – вздохнула я с улыбкой. – Она бы давно уже энциклопедию составила.

– Я уверена, у нее будет еще такая возможность, – твердо, но с угадываемой грустью ответила Василина. – Марина, Ясница сказал, что у тебя получается вызывать только молодых и неговорящих огнедухов, потому что ты не старшей крови. Но они понимают все, что ты говоришь, а за кровь твою будут служить безо всяких условий как дочери Красного. И ты была права, – добавила она, – чтобы они подросли и могли дольше находиться вне огня, их нужно напоить твоей кровью.

– А сколько ее потребуется, ты не спросила? – поинтересовалась я тихо. В холле все общались приглушенно.

– Говорит, что молодой огнептице нужно трижды обмакнуть клюв в кровь и потом еще трижды, и станет она размером с сокола. Но все равно без огня они долго не смогут – до двенадцати часов солнечным днем и в два раза меньше ночью или в пасмурную погоду.

– Ну, это лучше, чем ничего, – проговорила я. У выхода как из воздуха появились два моих гвардейца; один из них открыл передо мной тяжелую дверь, и я вышла на крыльцо. – Василина, а он не ответил, можно ли их приспособить к охране дома или ворот? Как тер-сели у Ангелины охраняют сокровищницу?

Снаружи было жарко, зелено и людно: после обеда санитарки помогали выйти на прогулку тем больным, которым доктор разрешил потихоньку подниматься; кого-то вывезли на колясках, которых у нас было всего три. Я увидела Тасю, жену Энтери – она, поддерживая солдата на костылях, открыто улыбнулась мне, помахала, и я подняла руку в ответ.

– Можно, – обрадовала меня Василина, и я нетерпеливо постучала носком туфли о камень крыльца. – Только поблизости для них всегда должен быть открытый огонь и еда, горючее что-то: масло, спирт, нефть, уголь, бензин. Ясница говорит, что больше всего они любят масло, а сытнее всего им от нефти. А чтобы привязать огнедуха к конкретному строению, нужно дать духу имя, а затем мазнуть по стене своей кровью и сказать: «Храни стены эти и людей этих как меня».

Я, уже спустившись по крыльцу на залитый солнцем луг и отойдя от замка, с сомнением покосилась на свою ладонь. Поить, еще и по стене мазать… Боюсь, что для задуманного мне просто не хватит крови…

– И про смену хозяина ты спрашивала, – продолжала сестра в трубке. – Чтобы они кого-то другого слушались, так и надо приказать: «Слушай такого-то как меня и на имя свое откликайся ему».

– Звучит довольно просто, – я задумчиво подставила лицо легкому ветерку. То, что я хотела сделать, было рискованным, но не глупым. Точно не глупым. И нужным.

– Это не все, Мариш, – прервала мои размышления сестра. – Запомни: молодые огнедухи в битвах быстро теряют силу и развеиваются. Хватает их на десять-двадцать ударов, на десять-двадцать уничтоженных врагов. Они не погибают, потом возрождаются в огне того дома, к которому прикреплены. Но им надо долго в нем купаться, не появляясь и не откликаясь. Не меньше шести суток, чтобы снова набрать силу, – она помолчала и настороженно позвала: – Марина?

– Угу? – рассеянно откликнулась я, глядя в ту сторону, где находились фортификации. Двадцать фортов… за сколько дней я справлюсь? И будет ли у меня это время?

– Зачем тебе это? – поинтересовалась ее величество. – Ты хочешь огнедухов привязать к замку?

– К замку, да, – вздохнула я.

– Это хорошая идея, – голос ее повеселел, – и мне будет за тебя спокойнее. У нас-то тут они уже стаями летают. Но учти, что им нужно строго запретить опускаться ниже человеческого роста, иначе расшалятся и могут спалить кого-нибудь.

– Учту, – пообещала я, снова разглядывая свои вены под брачными браслетами. Дул легкий ветерок, раздувая края халата, прохладным потоком скользя по рукам, по браслетам, – и вдруг усилился он, взвыл, чуть не сбив с ног, заревел…

И я замерла от неожиданности – потому что увидела, как вокруг, на разном расстоянии от меня, подняв головы из стелющейся по земле травы, застыли змеи, штук пятнадцать или двадцать. Они смотрели на меня глазами-бусинами, а я, медленно поворачиваясь, замечала все новых гадов.

Похолодел браслет, и затих ветер. Наступила тишина, и тут же как по команде змеи опустили головы и поползли к морю.

– Марина? – тревожно проговорила сестра. – Что-то случилось?

– Не знаю, – сказала я, глядя то на свою руку, то на колышущуюся траву вокруг. Поднесла запястье к губам, попробовала каждый браслет губами. Мне не показалось – похолодел браслет мужа, – и я задрожала, опускаясь на корточки и тяжело дыша. Ибо только что сообразила – ведь и мой браслет действует до сих пор. Вновь подняла голову отчаянная надежда: что Люк мог спастись с такой кровопотерей и ранами, что его не унесло приливом и он где-то есть, живой. Если он не умер от удара о камни, от ожогов… мог ведь он обернуться и улететь?

Я каждый день и каждую ночь задавала себе этот вопрос и заставляла себя не думать, не верить, не надеяться. Только не после того как работая в скорой и операционных, видела последствия аварий листолетов, когда людей от ударов разрывало на куски. Не после того как видела искореженный, сплющенный, выгоревший листолет Люка. Даже при том, что он не был обычным человеком, выжить там было невозможно.

И еще я точно знала: если бы он сумел обернуться и остался жив, он бы прилетел ко мне. Раненый, умирающий, искалеченный – он бы прилетел ко мне. Без вариантов.

– Марина? Марина, – голос Василины пробился сквозь шум в ушах, и тут же я разглядела своих гвардейцев, поспешно направляющихся ко мне – я остановила их движением руки, показывая, что не нужно подходить, попробовала встать и от слабости завалилась на спину, в траву.

– Марина. Что с тобой? – глухо и обеспокоенно кричала сестра в трубке.

Один из гвардейцев осторожно помог мне подняться, и я перевела дыхание.

– Все в порядке, Василина, – ответила я, вцепившись в помощника. – Голова закружилась на минутку. Я у замка, тут со мной охрана, не переживай.

– Точно? – с облегчением переспросила она.

– Точно, – пробормотала я, под руку с гвардейцем направляясь обратно к Вейну. – Хочешь, дам трубку рядовому Шапину, он тебе подтвердит?

– Не надо, – она, кажется, улыбнулась. – Ты покажешься виталисту?

– Обязательно, Васюш.

– И ляжешь отдохнуть?

– Прямо сейчас лягу.

Вранье всегда мне удавалось. Сестра вздохнула. Поверила.

– Тогда иди. И береги себя, Мариш. И… еще раз скажу, какая же ты молодец, что придумала расспросить Ясницу. Сколько же еще в нем нужных знаний. Знать бы только, о чем спрашивать… сам-то он не сообразит, что рассказывать. Надо прямые вопросы задавать.

«Я-а-а умны-ы-ый, – обиженно загудело где-то в трубке. – Я со-о-бра-зи-и-и-ительный».

– Умный, умный, – ласково похвалила сестра.

– Он сейчас рядом с тобой? – с легкой завистью спросила я.

– Тут. Важничает, – с таким умилением, как другие говорят про котят, откликнулась Василина. – И масло кедровое лакает, заслужил. Рассказал мне после твоих вопросов кое-что. Я ведь с самого возвращения думаю, как бы отправить огнедухов в помощь войскам. Какой бы поддержкой они стали. Но отправлять их отсюда – а как узнают они куда лететь? И не натворят ли без управления дел похуже, чем инсектоиды? А самой участвовать в боях…

– Не вздумай, – забеспокоилась я. Мы с охранниками остановились у крыльца, и я прислонилась к теплой каменной стене. Гвардейцы отошли на несколько шагов, встали вполоборота.

– Пока в этом нет необходимости, – дрогнувшим голосом проговорила она, – но если понадобится, то я буду там. Мы это обсуждали на военных советах…

– И Мариан с этим согласен? – проговорила я с изумлением, задрав голову и наблюдая за неспешно парящими в небе чайками. Я часто теперь смотрела на небо.

– Он смирится, – тихо сказала Василина. – Если нужно будет, он примет мое решение. Но ведь страна воюет на два огромных фронта, на одном Севере сейчас десятки сражений и почти треть региона под оккупацией, а уж про Юг и говорить не приходится. Я просто не смогу и не успею все охватить, Марина, особенно если учесть, что огнедухам нужно время на восстановление. И я думала – как? А все оказалось просто.

– И как? – поторопила ее я.

– Я как раз хотела рассказать, когда ты замолчала. Ясница сказал, что старшая кровь способна заключить духов в оружие, или амулет, или украшение какое-то. Нужно назначить тайное слово, окропить кровью своей, заклясть в пламени, и потом хозяин амулета сможет призвать их без наличия открытого огня рядом, представляешь? Правда, есть ограничения. Я должна дать им обет и срок освобождения. Чем больше срок, тем весомее должен быть обет. И еще он сказал, что у прадедов наших сил хватало на шесть сотен огнедухов. Сама понимаешь, сколько веков прошло и как кровь наша разбавлена… дай боги, если на пару сотен меня хватит.

– Все равно это огромное подспорье, Василина, – проговорила я воодушевленно. – Ты мне опишешь принцип?

– Конечно. Только, – в ее голосе послышались извиняющиеся нотки, – Марин, он говорил только о старшей крови. Я не уверена, что силы твоей будет достаточно. Попробуй. Но если все получится, прошу, милая, не увлекайся. Нельзя тебе…

– Я буду очень осторожна, обещаю, – прервала я ее торопливо. – А о каких обетах речь? Мне в голову ничего не приходит.

– Ну, – смущенно проговорила Василина, – например, Ясница сказал, что в пик сезона нашего первопредка, в летнее солнцестояние король с огнедухами пляски устраивал. Жгли костры, прыгали через них, в догонялки играли всю ночь. Если король побеждал – еще год в услужении оставались. А если проигрывал, то каждому по алмазу вручить должен был, кровью красной окропленному. В знак свободы и чтобы всегда было у духов чем подпитаться даже вдали от огня.

– Пляски? – озадаченно повторила я. – Догонялки? А посерьезнее что-то нельзя?

– Еще раз духи потребовали в обет отдать им волосы дочерей королевских.

Я потрогала голову.

– Это уже проще.

– Если кратко, то они сами попросят, что пожелают, если твое предложение не понравится.

– Вот и ломай голову теперь, – буркнула я. – Куда деваться, буду пробовать.

– А сама привязка к амулету происходит так…

Следующие несколько минут сестра подробно описывала мне последовательность ритуала, а я старательно запоминала, жалея, что негде записать. Впрочем, ничего сложного там не было.

– Я и Ангелине напишу, – сказала Василина в конце своего рассказа. – У нее-то точно выйдет. И Поле позвоню. И еще… если у меня с амулетами получится, я пришлю тебе несколько штук, Марин. Только придется подождать, пока я их сделаю… И, уверена, Ани тоже сделает для тебя и Дармоншира…

– Спасибо, – голос мой охрип, на глаза навернулись слезы. Потому что она заботилась обо мне, хотя эти амулеты в армии Рудлога были бы не лишними. – Пойду экспериментировать, Васюш. И передай Яснице, что когда мы увидимся, я ему подарю бочку розового масла.

Сестра повторила огнедуху мои слова, и я прощалась уже под довольное фырканье и урчание, напоминающее гул огня в печной трубе.

После разговора с сестрой я прежде всего зашла к леди Шарлотте – она ушла отдохнуть и выпить чаю в свои покои, – и я, опустившись напротив нее в кресло, сжала руки и сбивчиво, не понимая вообще, что хочу от нее услышать и даже боясь думать в сторону какой-то надежды, рассказала про змей, и про ветер, ставший вдруг ураганным, и про похолодевший браслет Люка.

Свекровь слушала меня, то и дело поднося ко рту чашку с чаем. Одета она была в свободное фиолетовое платье, глаза ее были темными, огромными, страдающими. Я видела в них отражение своей боли, и тяжело было добавлять еще – от глупых надежд. Но у кого мне было спрашивать?

– Я не знаю, что думать, – закончила я, едва удерживаясь от того, чтобы не начать снова расчесывать руки. – Вы говорили, что браслеты становятся лечебными в крепком браке. А не помните, действовал браслет у вашего отца после смерти вашей матери?

– Действовал, Марина, – ответила леди Лотта сочувственно, и у меня внутри все оборвалось. Хотя я ведь понимала, что пытаюсь поверить в невозможное. – Отец не снимал его до смерти. Он ведь не женился повторно. И маму любил, очень любил.

– А почему мог похолодеть браслет Люка? – упрямо продолжила я, вглядываясь в нее и ругая себя за то, что бережу, тревожу, заставляю и ее переживать еще больше.

Свекровь поставила чашку и вдруг, закрыв глаза, с нажимом потерла переносицу. А когда открыла – глаза ее были покрасневшими, влажными. И губы – горько изогнутыми, и лицо – почти белым.

– Я не знаю, Марина, – сказала она тяжело. – Не помню такого у отца. Но ведь браслет наследие Инлия, часть его стихии, а первопредок наш змееподобен. Может, и ветер, и змеи почувствовали родственную стихию? Не знаю, не знаю, – она прерывисто вздохнула, – но я понимаю тебя и тоже хочу верить в то, что мой сын жив. Пока не нашли его… тело, мы ведь имеем возможность верить…

Я подсела к ней на подлокотник кресла и крепко обняла ее – уже не скрывающую тихих слез. Насколько разными мы были по темпераменту, настолько комфортно мне было рядом с ней, естественной в своих достоинстве и терпении.

– Я поеду сегодня на форты, – сказала я ей. Свекровь подняла голову и вопросительно взглянула на меня. – Я могу помочь им, леди Лотта.

Я ждала, что она скажет о риске, о том, как я безответственна по отношению к семье и детям, мягко упрекнет меня, попросит остаться, но она только покачала головой и проговорила:

– Ты должна понимать, что именно ты сейчас – госпожа Дармоншира, Марина. Твои решения не оспариваются. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Я тоже на это надеялась.

Поднявшись в свои покои, я отослала Марию и принялась лихорадочно рыться в шкатулках с драгоценностями. Перед тем как рисковать, нужно было выяснить, получится у меня хоть что-то или нет.

«Амулет для привязки огнедухов можно создать только из драгоценных камней, происходящих из раскаленных глубин Туры, – сказала Василина. – Лучше всего алмаз или хризолит. Тогда они могут питать духов и быть им домом, как пламенный эфир. Хотя камни раз в шестьдесят дней все равно рекомендуется несколько минут подержать в огне».

Люк за короткое время нашего брака ухитрился подарить мне столько камней – отдельно и в украшениях, – что они не помещались в шести шкатулках и частью лежали в ящике будуара.

«Не всякий камень подойдет, мелкие бесполезны, нужны крупные, не меньше ногтя на мизинце. Желательно необработанные, но если их нет, то можно взять и шлифованные. Чем крупнее камень, тем больше духов к нему можно привязать, тем сильнее они могут быть и тем дольше они могут там находиться без подпитки».

Из крупных бриллиантов у меня был только камень на обручальном кольце, которое запоздало надел мне на палец Люк. Но с этим кольцом я бы не рассталась ни за что. И я перебирала драгоценности, понимая, что большую часть даже не помню – я так зла была на мужа, что после дарения бросала их в ящик, не глядя, и, видимо, потом уже Мария находила их и клала на место.

Увы, все бриллианты были небольшими, а хризолит я выявить из россыпи украшений с зелеными камнями всех оттенков не смогла. Не была я знатоком самоцветов. Я побродила по комнате, думая уже спускаться к леди Лотте и спрашивать, не знает ли она код к сокровищнице замка Вейн, но решила все же попробовать с обручальным кольцом. В конце концов, оставлю его себе, будет у меня кольцо с привязанным огневиком.

«Принцип привязки к амулету похож на привязку к дому, – говорила сестра, – но вместо имени нужно назначить слово, по которому ты будешь вызывать огнедухов».

Я вышла в гостиную, взяла с полки толстую свечу и, поставив на столик меж кресел, зажгла ее. Ножом для бумаг, морщась, надрезала ладонь, и окунула желтоватый бриллиант в кровь. И затем выполнила все точно так, как объяснила Василина, – сунула кольцо в свечу и, глядя, как моя кровь с гулом, словно пламя горелки, вспыхивает на алмазе, проговорила:

– Стихия от стихии моей, велю тебе в камень этот войти.

Огонь свечи расширился, окутывая и кольцо, и мою руку. Замелькали в нем крылья-искорки, загудели… но кровь моя на камне быстро выгорела, и исчезли огнедухи, не успев проникнуть в бриллиант и оставив меня разочарованной. Может, все получится, если для них будет больше огня?

Я поспешно растопила камин, и несколько раз повторила все то же, но с пламенем над разгорающимися дровами. Бесполезно – дело было не в огне. Моя кровь смогла защитить камень от сгорания, но оказалась неспособной настолько усилить его, чтобы он смог заменить огнедуху источник родственной стихии. И никакие обеты не помогали.

Порезы на ладони щипало, но боль эта отрезвляла и придавала злости. Я расстроенно вернулась в спальню, чтобы положить кольцо обратно в шкатулку, оглядела разбросанное по столу богатство – почти все здесь подарил мне Люк, почти все он прикладывал к моей коже и смотрел жадными темными глазами – и, содрогнувшись, отвернулась. Пусть Мария уберет. Я не могу здесь больше находиться.

Среди камней синей змеей вилась та самая сапфировая нить, которую муж надел на меня в этой самой спальне в утро своей смерти.

Раздражение от неудачи вылилось в лихорадочное желание действовать дальше. Я распахнула двери покоев и попросила гвардейцев, терпеливо ожидающих в коридоре, помочь мне.

И минут через пятнадцать мы уже поднимались наверх, в одну из четырех башен замка Вейн. Я сжимала в руке нож для бумаг, зажигалки и флакон найденного у меня апельсинового масла, а охранники несли бутылки с керосином и выданные Ирвинсом большие керосиновые лампы, которые были заправлены. Лампы эти, по его словам, остались еще со времен старого герцога.

Наверху, вокруг черного, пахнущего окалиной и маслом орудия, направленного в сторону фортов, гулял ветер. Двое бойцов, дежуривших на площадке башни, увидев наше появление из люка и поклонившись, отошли чуть в сторону. Я попросила поставить лампы подальше от ящиков со снарядами – у каменного бортика башни, который был высотой мне по пояс. Сама зажгла фитили в лампах; открутила у одной стеклянный верх и конус горелки, оставив огонь стелиться по стене, сунула в него руку и попросила:

– Отзовись, стихия от стихии моей.

Пламя плеснуло выше моего роста – и соткалась из него крохотная огнептица. Она настороженно зависла надо мной – пламенные перышки ее трепетали на ветру, хохолок сыпал искрами.

– Смотри, что у меня есть, – сказала я, надрезая себе ладонь и морщась от боли. – Хочешь?

Птица порхнула мне на руку так быстро, что я увидела только ярко-алый след. Она набрала в клюв кровь, заполнившую ложбинку ладони, и задрала голову, словно пила воду.

– Я назову тебя Искрой, – проговорила я, гладя ее по хохолку. Птаха невозмутимо поглядела на меня сияющими белым глазами – после третьего глотка она выросла до размеров крупной вороны, и мне показалось, что во взгляде ее появилась осмысленность. А вскоре на моей руке уже переступал лапами огромный пламенный сокол.

Я осторожно пересадила его на целую руку, а сама подошла к бортику башни, мазнула по ней раненой ладонью…

– Храни стены эти и людей этих, как хранил бы меня, Искра.

Дух, укоризненно полыхнув глазами, поклонился мне, принимая приказ, – и рассыпался искрами, взвился ввысь, огненной стрелой заметался вокруг башни. Мне стало его вдруг очень жалко – он потерял свободу, а я знала, как важна свобода.

Я покосилась на встревоженных артиллеристов, на снаряды, на гвардейцев, лица которых выражали желание как можно скорее увести меня отсюда. Я их понимала: одно движение крыла – и у Вейна не будет башни, у Дармоншира – герцогини, а я не только погибну из-за непродуманности своих поступков, но и стану причиной смерти четырех ни в чем не повинных бойцов.

– Иди сюда, – крикнула я в небо. – Искра.

Дух стремительно снизился, завис перед бортиком, расставив крылья – шириной метра полтора, не меньше.

– Не приближайся к снарядам и оружию, – приказала я, указывая на них для верности рукой, – а если увидишь рядом с ними огонь или искры – потуши. Не задевай людей. Им ты будешь помогать. Защищать замок и меня от врагов. А здесь для тебя всегда будет гореть огонь и стоять сытная еда. Видишь? – я подняла бутыль с апельсиновым маслом и льстиво заглянула духу в сияющие глаза. – Это очень вкусно. Станешь хорошо служить – тебе каждый день такое давать будут.

Огнекрылый сокол печально загудел, медленно поводя крыльями в воздухе и оглядываясь через плечо, как будто хотел улететь.

– Я тебе друзей в другие башни подселю, – продолжала уговаривать я, чувствуя себя приручающей норовистую кобылку, хотя могла приказать, выбора у него уже не было. – Сможете играть вместе. И когда не будет врагов рядом, летай, где хочешь, только чтобы когда нападали на нас, ты был здесь, и по зову на имя свое являлся. Ну, – я открыла бутыль и налила масла на целую ладонь, – не обижаешься? Вку-у-у-сно. Ну, красивый мой, хороший, давай, давай…

Сокол повисел еще немного в воздухе, совсем по-человечески вздохнул и сел на мою руку. Обернулся фырчащим искрящимся котом, вылакал масло, и, спрыгнув на каменный пол, огненной дорожкой метнулся к одной из ламп и нырнул в нее.

Я медленно вытерла рукой, на которой не осталось даже запаха апельсина, мокрый лоб и с облегчением вздохнула. Ну, хоть на такую привязку моей силы хватило.

В лазарете было очень тихо. В операционных не горел свет, и это было непривычно. Только из процедурных доносились голоса.

Из свободных виталистов я обнаружила только Энтери – остальные либо отдыхали, либо были заняты на процедурах, а дракон, одетый в зеленый халат и шапочку, забавно выглядевшую на его красных волосах, убранных в короткий хвост, сидел на месте дежурной сестры. Видимо, Кэтрин отошла по делам и не постеснялась попросить подменить ее. Впрочем, Энтери не выглядел недовольным. Он вообще по складу своему был крайне спокойным и терпеливым. И добрым.

– Поможешь мне? – попросила я после обмена приветствиями и протянула ему руку. Энтери посмотрел на мою ладонь, чуть нахмурился, но пальцами над порезами провел: они тут же затянулись, оставив едва заметные белые шрамы.

– Ты порезала себя затем, чтобы?.. – проговорил он, отпуская мою руку.

Я вздохнула, думая, как объяснить. Нужно было спешить, но мне требовалась его помощь и дальше. И я решила сказать прямо.

– Чтобы привязать огнедуха к башне, Энтери. Это… – я махнула рукой, пытаясь подобрать слова, но дракон внезапно кивнул.

– Я знаю, как это. Нории мне рассказывал, что отдал твоему мужу амулет с привязанными водными духами, тер-сели.

Я открыла рот… и закрыла его.

– Ты не знала? – правильно понял мое замешательство собеседник.

Я покачала головой. Странно, что Ангелина мне не рассказала. Или она тоже думала, что я и так в курсе?

– Не знала. Но раз ты все понимаешь, могу я попросить тебя о помощи? Я собираюсь на форты… но без виталиста это бессмысленно. Я очень боюсь навредить детям… и себе, но привязать защитников обязательно нужно… раз уж я могу.

Дракон лишь внимательно посмотрел на меня зелеными глазами и кивнул:

– Дело правильное, сестра. Я помогу. Только Тасю предупрежу, и буду готов. Тебя отнести к фортам?

– Нет, – благодарно улыбнулась я, – не стоит рисковать. Поедем на машине. Спасибо, Энтери. Я пошлю за тобой, когда нужно будет выезжать.

Жак Леймин явно не знал, что мои приказы теперь не оспариваются. Ну или ему было на это плевать. Когда я позвонила, обрисовав свою идею и попросив предупредить командующего Майлза, чтобы на фортах подготовили источники открытого огня и миски с маслом, он предсказуемо и резко ответил:

– Ваша светлость, это крайне рискованно. Каждый день происходят нападения иномирян. Прошу вас, откажитесь. Себя не жалеете, детей пожалейте.

– Жак, – сказала я тихо и предупреждающе. Я могла бы сделать все и без него, но это было бы неправильно и небезопасно.

– Думаете, его светлость бы одобрил вашу идею? – произнес он жестко.

– Жак, – повторила я, мысленно призывая себя к терпению. – Скажите мне, что фортам не нужна та поддержка, которую могу дать я. Скажите, что это не позволит им продержаться немного дольше, и я откажусь.

Он молчал – в трубке я слышала покряхтывания и сипы, словно он набирал воздуха в легкие, чтобы сказать что-то – и не говорил.

– Уезжали бы вы в Рудлог, ваша светлость, – как-то по-стариковски потерянно и жалобно попросил он вдруг. – Поберегли бы деток, госпожа Марина. Ну не жили же еще. Хоть они бы… если уж его светлость…

Я закусила губу и заставила себя молчать. Он все сопел, думал, ворчал себе под нос, а я терпеливо ждала.

– Я сейчас позвоню Майлзу, – наконец, сдался он. – С вами поедут не только ваши гвардейцы и дракон, но и мои люди, и Тиверс – он сможет поставить и удержать щит на случай нападения по пути к фортам. И послушайте меня, ваша светлость. Я еще обсужу это с командующим, но, полагаю, разумно выехать ближе к ночи. В темноте стрекозы не налетят, а если начнется наземное наступление, мы успеем вывезти вас даже с последнего форта.

– Я всецело полагаюсь на вашу компетентность, Жак, – заверила я, чувствуя себя более взмокшей, чем когда приручала огнедуха. – Жду вашего звонка.

Мы выехали к фортам, когда село солнце, и прибыли в Первый уже в полной темноте. Постовой потребовал наши имена и, как полагается, доложил офицеру – и через несколько минут железная решетка ворот поползла вверх.

Командующий Майлз, уставший и сосредоточенный, тоже приехал в Первый форт, и после коротких приветствий мы прошли к широкой стене, утопающей во мраке.

– Специально к вашему приезду отключили прожекторы, которыми освещали заградительные полосы, – объяснил командующий, недоверчиво поглядывающий на меня. – Мы не увидим врага, если решит подойти, но и вас они не увидят. У них есть уже наше оружие, не стоит рисковать. И, прошу, если ваши действия связаны с огнем, совершайте их здесь, за стенами. Снайперу достаточно трех всполохов света, чтобы несколько раз прострелить пространство вокруг.

За моими действиями у стены форта, в башнях которого уже горели временные очаги, наблюдало с пятьдесят человек – моя охрана, военные, – и мне не по себе было под их взглядами: а вдруг не получится, не сработает?

Но все получилось. Я привязала к старым каменным стенам двух огненных птиц и, не утруждая себя изысками фантазии, назвала их просто: Пламя и Огонь. Если не умру от потери крови к Двадцатому форту, будет еще время поломать голову над именами, когда все доступные кончатся.

Когда я села в автомобиль, полковник Майлз, провожающий нашу обширную делегацию, склонился у окна, и я опустила стекло.

– Ваш муж тоже хватался за любую возможность, – сказал он, и я, не ожидавшая этого, растерянно улыбнулась. – Благодарю вас, моя госпожа. Эта помощь очень кстати.

Он взял мою руку и поцеловал – а затем вытянулся и отдал честь, и я, уже собиравшаяся рассыпаться в ответных любезностях, так и не нашлась, что сказать.

Этой ночью меня хватило на шесть фортов. К четырем часам утра, на пути к Седьмому, меня начало знобить – и не помогали ни действия Энтери, ни молоко, которое дракон взял на кухне и которого я выпила уже несколько литров. Мой брачный браслет предупреждающе холодел, и катились по телу исцеляющие волны, а веки смыкались.

Мы долго ехали к Вейну – охрана осторожничала, и я дремала, то и дело распахивая глаза и снова погружаясь в болезненные видения.

Мне снились зеленые жаркие луга у далеких Милокардер – те, куда выводила дверь из дома Люка, – мне снился Люк, обнимающий меня горячими руками и шипящий на ухо «злая девочка», мне снилось, как мои брачные браслеты обратились в змей и вцепились мне в ладони.

– Вот это да, – услышала я приглушенный голос Энтери. – Как силой отца нашего пахнуло…

Мне снился большой серебряный змей, лежащий на горе драгоценностей – будто бы все камни из моих шкатулок многократно преумножились и стали его ложем, и видела я среди них и ту самую сапфировую нить, – а змей, корчась, сбрасывал старую шкуру, как поношенный чулок, и так невыносимо больно было ему, что и я чувствовала эту боль и кричала во сне, пока мне на лоб не легла прохладная драконья рука и не услышала я слова на незнакомом языке, после которых окончательно провалилась в сон.

* * *

Генералу Ренх-сату уже пятый день поступали донесения о слухах, которые ходили среди простого люда, живущего за фортами: что хозяин непокорных земель, колдун Дармоншир погиб, что замок его и укрепления на границе герцогства остались без защиты. Слухи эти подтверждались словами захваченных лазутчиками вражеских солдат. И сейчас тиодхар Ренх-сат, приказавший своим войскам после разгрома отступать, дабы дождаться подкрепления от столицы и с новыми силами (и знаниями) ударить, смести неподдающиеся укрепления, выжидал.

Ему, прошедшему столько битв и пережившему столько хитрейших противников, слишком легким казалось избавление от колдуна и его дивных помощников, состоящих из воды и воздуха. И даже то, что рванувшая было за его войсками армия дармонширцев замедлилась, а потом отхлынула обратно к фортам, и то, что разведчики на раньярах каждый день наблюдали, как расширяют солдаты защитные полосы перед стеной, не убеждали его атаковать.

– Это может быть ловушкой, – сказал он своим военачальникам. – Заставить нас, пока не набрались мы еще сил, напасть снова и разбить нас по частям.

Ренх-сат занял опустевший графский замок на середине пути между столицей и Дармонширом и опытной крепкой рукой собирал вокруг армию, усиливал ее, велев потрошить военные склады местных, а тем нейрам, которые уже знали, как управляться с оружием туринцев, дать под командование по сотне бойцов, чтобы обучить и их.

– А если и правда мертв колдун? – спросил один из тха-норов, которых тиодхар собрал на совет. – Не потеряем ли время?

– Если он мертв, не воскреснет ни завтра, ни через декаду, – отвечал ему Ренх-сат, – но зато мы через декаду наберем силы. Дождемся оружия от богов наших и, ударив, сметем сразу.

Вокруг, в бывшей графской столовой тихо сновали личные рабы генерала, подавая воду, мясо и хлеб – Ренх-сат не терпел затуманенности мозга и излишеств. Рабы, обслуживающие генерала в быту, и рабыни, греющие ему постель, были приведены с Лортаха, ибо люди нового мира требовали обучения и подчинения, и не было в них любви к господину и желания угождать, а были только страх и отчаяние. А страх не только ломает, но и толкает на неожиданные поступки – воткнуть нож в горло тому, кого боишься, например.

Ренх-сат не боялся случайного ножа, но не желал отвлекаться от главного, что составляло его жизнь, – войны. Именно она будила в нем удовольствие, а не воспитание рабов. Женщинами он пользовался без жестокости, тяги к смене тел не имел и посему на предложения угождающих ему помощников привести девку покрасивей из местных морщился и сплевывал. На что ему ножны, что будут рыдать и кричать, когда клинку нужно отдохновение?

Однако с солдат он драл три шкуры, и боялись те его до заикания: за малейшее неповиновение или проступок назначались плети, и получить их мог и простой рекрут, и благородный тха-нор.

– Император будет гневаться, – произнес еще один из тха-норов. Говорить прямо он не боялся – Ренх-сат не терпел проступков, но речей требовал честных, без подобострастия.

– Император умеет отличать золото от позолоты, – ответил на это генерал. – Что ему спешка, если мы проломим голову о форты и допустим врага к вратам? Он знает меня и верит моим решениям. Нет, не станем мы бросаться вперед. Если ошибемся, это будет стоить нам армии, и тогда уж великий Итхир-Кас нас не пощадит. Сделаем иначе. Если жив колдун, но затаился, заманивая нас, можно выманить его на достойную добычу. Для начала продолжим щипать те форты – отправляйте туда раньяров каждый день, вдруг не выдержит, нападет. А пока будем отвлекать их армию, нужно добраться за стену до замка, в котором живет жена колдуна, и выкрасть ее. Он не допустит нападения на замок, если жив, нет. Мягок он сердцем, раз пришел за своим братом, – и уж жену защитить появится. Тогда все и узнаем. Сейчас же нужно думать нам, что противопоставить ему, если он жив, как убить чудовище, которым он становится. Кто придумает верный способ – будет награжден мной по заслугам, поставлю правой рукой своей, золота дам столько, сколько попросите. Слово мое знаете, не нарушу.

И за тяжелым столом, за которым когда-то собиралось многочисленное и шумное графское семейство во главе с добродушным графом, который при нападении был убит в этом самом зале, вновь загудели голоса, обсуждающие, как воевать дальше.