Глава 12

Восемнадцатое апреля, Рудлог

– Лорд Макс. Лорд Макс. Проснитесь.

Злые всхлипывания. Искаженное лицо профессора Тротта: оно расплывается, и отдельные черты выхватываются вспышками. Запрокинутая голова, вены, выступившие на висках и шее, закатившиеся глаза, зубы, стиснутые в оскале.

Девичьи руки, схватив инляндца за плечи, трясут его. Хватают нож, с силой втискивают тупой стороной меж зубов, разжимают под испуганное бормотание принцессы.

– Лорд…

– Матюха.

Матвей Ситников открыл глаза – у его койки склонялся Димка Поляна. Спросонья в полумраке каюты выражения лица было не разобрать, но тычок в бок ощущался до сих пор. Что-то пронзительно верещало поблизости, и Матвей поморщился, потер лицо – голова была тяжелой, гулкой.

– У тебя будильник уже разрывается. На пересменку скоро пора, я тебя трясу-трясу, а ты не просыпаешься, – проговорил Димка. – Позавтракать не успеешь.

Матвей огляделся. Посмотрел на часы – девять утра. В каюте подземного бункера, где стояли трехуровневые кровати для вынужденных жильцов, никого, кроме них, не было: Матвея по приказу Тандаджи никогда не ставили на ночные и ранние дежурства, а соседи сегодня ушли в ночь.

– Попить дай, – хрипло попросил Ситников. Голова все так же болела, и ему безумно захотелось наверх, на свежий воздух: хотя система вентиляции и увлажнения здесь работала безупречно и тихо, стены и потолок давили, не давали дышать. Он сел, обхватил голову руками, застонал беззвучно. Снилось ему многое – но из-за Димкиной побудки он помнил только последние мгновения.

И еще он четко знал, что Четери до Алины и профессора Тротта еще не добрался. Неделя прошла с момента, когда дракон улетел к порталу, и вот – ни слуху ни духу.

Правда, он сказал ждать две недели.

– И что дальше? – пробормотал Матвей невесело.

Что дальше? Говорить Александру Даниловичу, что помощи не будет и Алине с лордом Троттом придется выбираться самим? Говорить Светке, что муж, скорее всего, погиб?

– О чем думаешь? – Димка сунул ему в руку стакан, и Ситников осушил его махом, посмотрел на друга, молча покачал головой. – Понятно, – вздохнул Поляна. – Я скоро лопну от любопытства.

– Я бы тоже лопнул, – согласился Ситников, поднимаясь и морщась. Привычное чувство беспомощности сдавливало грудь, и он помотал головой, вызывая новый приступ боли, зажмурился сильнее. Матвей давно – с начала снов про Алину – привыкал к тому, что, какие бы беды с ней и Троттом ни творились, помочь он не в состоянии. И никак привыкнуть не мог, и просыпался, полный злости и бессилия.

Снова мотнул головой, останавливая невеселые мысли, потянулся, звучно пошлепав себя ладонями по голому животу, зевнул с подвываниями и направился к выходу – в коридоре была дверь в общий на несколько кают туалет и умывальную.

– Пойдем покурим, Димыч. И больше не буди меня, ладно? Это очень важно.

– Понятно, – буркнул Поляна тоскливо, направляясь следом. – Все интересное мимо меня.

– Как твои? Не собрались в столицу? – спросил Матвей наверху, когда они уселись за стол, выделенный строгой Дорофеей Ивановной для курящих. Во дворе вовсю уже занималось солнечное весеннее утро, и от запахов свежей травы, от кудахтанья кур, блеянья коз и звонких голосов дочерей Катерины Симоновой, которые просили у мамы вывести их погулять наружу, на душе полегчало.

– Пока сидят в Менске, – откликнулся Димка, наблюдая за семейной сценой. – Говорят, иномиряне еще далеко, может, и не дойдут до них.

– Смотри, – осторожно пробасил Матвей. – У нас же квартира Светкиных родителей пустая, да и мои сейчас в Тафии. До конца войны точно. Есть куда поселить.

– Да я и на жалованье теперь снять квартиру могу, – отмахнулся Дмитро. – Не хотят съезжать. Там свой дом, хозяйство, корова… сам понимаешь.

– Понимаю, – вздохнул Ситников. – Ну, если что, мы всегда успеем их вывести.

– Угу, – пробормотал Поляна. – А ты заметил, что Катерина Степановна никогда не выходит за пределы хутора, Матюх?

Смена темы была столь неожиданной, что Ситников закашлялся дымом и тоже поглядел на герцогиню с детьми. Она терпеливо что-то объясняла капризничающим девочкам, те перекрикивали ее, и лицо ее было уставшим.

– Любишь ты чужие тайны, Димыч, – покачал Матвей головой. Посмотрел на наручные часы, спохватился: – Так, пошел я завтракать, а то и правда не успею. Ты со мной?

– Не, я уже наелся, – Поляна поднялся из-за стола, затушил сигарету. – Я тоже пойду.

– Куда? – весело поинтересовался Ситников, уже догадываясь.

– Нянькой поработаю, – объяснил друг и направился к ее светлости Симоновой.

Матвей понаблюдал, как он с напускной уверенностью подходит к герцогине, здоровается, что-то говорит ей. Руки он сжимал за спиной, и только по ним видно было, что он волнуется.

Катерина Степановна слушала, вежливо, но без отторжения, улыбаясь, с сомнением поглядывала на детей, на Димку. Она выглядела старше его лет на десять, хотя они – Дмитро Матвею все уши прожужжал об этом – были ровесниками. Девочки, одетые в простые платьица и босоножки, то прыгали, требуя отпустить так громко, что и Матвею было слышно, то, видимо, вспоминали, что они воспитанные леди, и вставали чинно, тихо. Но их хватало ненадолго.

Симонова колебалась, Димка был очарователен – это он умел – и без навязчивости настойчив, хотя как-то сам признавался Матвею, что понятия не имеет, как вести себя с детьми. И в момент, когда Ситникову показалось, что вот-вот – и герцогиня согласится, появилась Дорофея Ивановна.

– Я сама погуляю с детьми, – сказала она не терпящим возражений тоном и, сощурившись, неодобрительно взглянула на Димку. Голос ее был скрипучим, едким. – Не видела, чтобы вы тренировали боевые заклинания, молодой человек. Крайне рекомендую вам любую свободную минуту посвящать именно этому. Не заставляйте меня думать, что вам больше пошло бы вскапывание огорода.

У Поляны покраснели уши.

– Дмитро предложил помощь, которая была очень кстати, – примирительно проговорила Симонова.

– Знаю я, что ему было бы кстати, – отрезала хозяйка и тут же заговорила ласково, тепло. – Вы отдохните, милая, а я погуляю с детками, до пастбища сходим, да, девочки?

– Да, да, – запрыгали наследницы крупнейшего герцогства Рудлога.

– Вот и хорошо, – умильно сказала Дорофея Ивановна и, взяв их за руки, скользнула по Дмитро нехорошим взглядом. Тот хмыкнул и вытянулся по стойке «смирно» – и хозяйка, сощурившись еще больше, увела детей.

Ушел и Матвей – иначе точно остался бы без завтрака. По пути он прихватил лист бумаги и ручку и, поспешно закидывая в рот огромный кусок омлета, записывал то, что помнил.

«Лорд Макс, лорд Макс, проснитесь…»

Восемнадцатое апреля по времени Туры, Нижний мир, Макс Тротт.

– Лорд Макс.

Сначала вернулся слух, и голос Богуславской резанул по ушам как звук электропилы.

Затем – ощущения.

Сердце казалось ледяной дырой. Жутко ныла челюсть. Мышцы тела еще подергивались и болели так, как не бывало после самой жесткой тренировки с Четери.

– Ну откройте же глаза. Я вижу… надеюсь, что вам лучше…

Это уже шепотом и очень близко. Ее горячая ладонь гладила его по груди над сердцем, по плечам, по щеке – Макс лежал головой набок, и эти движения стирали боль, согревали.

– Постарайтесь открыть… только осторожно. Я сейчас накину вам на глаза что-нибудь… сейчас.

На лицо легла ткань.

– Я читала, что после приступа эпилепсии нужно приглушить свет, – говорила она тихо, – и избегать резких звуков и запахов. Простите, я не должна была кричать, но я так испугалась.

Теперь она гладила его по волосам – осторожно, боязливо, очень нежно. Тротт пошевелился, открыл глаза – и тут же зажмурился. Даже из-под ткани свет ударил по мозгу так, будто в лицо направили прожектор – хотя они ночевали в стволе огромного папоротника, рассеченного молнией, и даже утром тут должен был царить полумрак.

Когда наконец свет перестал доставлять страдание, Макс слабыми пальцами сдернул ткань с лица. Алина сидела рядом с ним на коленях и жалко улыбалась, кусая губы. Он поднял руку, погладил ее по щеке. Глаза ее были сухими.

– Вы не плачете, – прокаркал он. Горло было сведенным, как при долгом крике на морозе.

– Как видите, – принцесса устало потерла свободной рукой глаза, и на лице ее осталась кровь.

– Откуда? – сипло спросил Тротт. Пошевелился.

Она с неловкостью показала ладонь. Глубокий порез до середины.

– Не успела еще залечить. Разжимала ножом вам зубы. Я читала, что нужно это сделать. Но на практике оказалось очень трудно. Это, – голос ее дрогнул, – это ведь эпилепсия, да?

Макс не ответил, повернулся на спину, глядя в небо – туда, где папоротник расходился двумя расщепленными половинками.

– Возможно, – сказал он наконец. – Как это выглядело?

– Я проснулась оттого, что вас начало трясти. – Принцесса приложила ладонь к рассеченной ладони, сосредоточилась. Тротт искоса наблюдал за ней: тело его постепенно отходило от боли, ледяная яма на месте сердца уже не беспокоила. – Мелкие подергивания, выгибание дугой, глаза открыты, но радужек не видно, проступившая сетка вен. Очень страшно было. – Она отняла ладонь, посмотрела на уже целую кожу и вдруг судорожно вздохнула. – Очень страшно, – повторила она, обхватив себя руками за плечи. Рвано вздохнула. – Это из-за Жреца?

От Алины, все усиливаясь, пошел знакомый жар, и Тротт вытянулся, сжимая кулаки, закрывая глаза.

Тьма внутри откликалась ее пламени, усиливалась, наполняя Макса силой. Тело оживало, боль и слабость уходили, утекали; наливались мощью крылья, и полыхающий огонь рядом вызывал такое желание схватить, вжаться, взять больше – все, что может дать, – что Макс застонал, поворачиваясь на живот и вжимаясь щекой в прохладное сочленение ствола.

Плеча его снова коснулась обжигающая ладонь, и он дернулся. А в следующий момент принцесса легла сверху, обхватила его руками, крыльями – как могла, неловко, застенчиво, – и по телу его словно прошла горячая волна. Он мгновенно заледенел от взметнувшейся своей стихии, а затем – согрелся, и голова очистилась, стала ясной, и мышцы перестали болеть.

Можно было вставать, но Макс остался лежать, глядя в древесный рисунок изнанки ствола и чувствуя жаркое девичье тело сверху. Еще немного. Еще немного позволить себе близости.

– Это все из-за меня, – прошептала она горько ему в шею. Трот вздохнул пересохшими губами.

– Нет. Вы, наоборот, помогли мне.

– Видеть, как вас ломает страшнее, чем стать вашей женой, лорд Макс, – принцесса едва заметно пошевелилась, обхватила его сильнее, осторожно коснулась губами его кожи, и Тротт усмехнулся, прямо-таки ощущая, как она набирается смелости.

– Уж надеюсь, ваше высочество.

– Леди Тротт, – сказала она упрямо. Поерзала на нем, засопела. Он лежал смирно, не шевелясь, прикрыв глаза и ощущая все ее движения. – Вы специально так легли, да?

Он засмеялся.

– Не хотите повернуться? – упорствовала принцесса.

– Хочу, – сказал он честно, и она ожидаемо испуганно замолчала. – Но нам нужно идти. Мы и так сделали слишком большой круг. Если бы не он, мы давно бы уже вышли к порталам.

Алина сползла с него, села на «пол», и Макс с осторожностью поднялся. Тело слушалось так, будто и не было приступа.

– Даже если вышли бы, – сказала она грустно, – то как бы мы пробились к ним? Мы до сих пор не знаем, как пройти сквозь всех этих людей и чудовищ.

– Пройдем, – ответил он с уверенностью, которую не ощущал сам. – Еще несколько дней есть, я найду способ.

«Если только не свалюсь с приступом в самый неподходящий момент», – подумал он, морщась.

– А если вы по пути снова упадете с приступом? – повторила его мысли принцесса, с отчаянием глядя на него. Она была слегка чумазой: накануне опять не встретилось ни одного родника, и путники пили уже опостылевший папоротниковый сок.

– Тогда поверните меня набок и, богов ради, не пытайтесь больше разжимать зубы, это антинаучно и бесполезно, – Макс открыл сумку.

– Вы же понимаете, о чем я, – сказала она тихо. – Не делайте вид, что не понимаете. Если вы упадете во время боя? Или прямо перед лорхом?

– Лорх, безусловно, обрадуется, – пробурчал Тротт, доставая из сумки холстину. Расстелил ее на «полу» и выложил поверх собранные вчера по пути сладковатые сердцевинки папоротниковых побегов и мешочек с сухарями.

– Профессор, – грозно проговорила пятая Рудлог. Он нехотя поднял на нее глаза, встал. Принцесса сердито и часто моргала.

– Я не знаю, как вас утешить, – признался он тяжело. – Вы правы: я сейчас не самый надежный защитник. Имеете право бояться.

– Да при чем тут я, – крикнула она зло, вскакивая, и тут же спохватилась, огляделась, словно могла видеть сквозь ствол. Они помолчали, прислушиваясь – вокруг было тихо, только ветер, усиливаясь, гудел в расщелине ствола, и половинки дрожали метрах в полутора над их головами. – При чем тут я? – повторила она шепотом, сжимая кулаки. – Боги, неужели вы не понимаете, что я не хочу, не могу думать, что вы умрете? Вы, невозможный, упрямый, невыносимый человек.

Она еще что-то кричала ему шепотом, а Макс смотрел на нее – разозленную, раскрасневшуюся, с дрожащими губами, с опаской, надеждой, вызовом в глазах, и чувствовал, как накрывает его, и приказывал себе оставаться на месте. Потому что стоило позволить себе даже качнуться к ней – и он бы подхватил ее, и вжал бы в стенку ствола, и смял бы губы, и целовал до тех пор, пока она не забыла бы и про страх, и про возможную боль, и про долг, и хотела бы только его, а не его спасения и выживания.

«Маленькая девочка, – напомнил он себе. С каждым разом это давалось все труднее. – Принцесса. Дочь Михея».

– Вам всего-то нужно… ну вы же можете сделать это приятно, – в отчаянии шипела Алина. – Я ведь знаю… помню… мне было приятно, когда я не боялась. Да черт с ним, пусть оно будет неприятно. Лишь бы вы жили.

– Вы знаете слово «черт»? – сипло, с должной долей иронии поинтересовался инляндец, и все-таки сумел отвернуться, и отошел подальше, поднося ко рту флягу – чтобы хоть чем-то занять руки и промочить сухое горло.

Она не ответила. И молчала так долго, что он повернулся обратно. Принцесса смотрела на него с болью.

– Как вы можете высмеивать мой страх за вас? – сказала она устало. – Вы, человек, с которым мы столько пережили? Ближе которого у меня никогда никого не было?

Макс не посмел иронизировать и над этим.

– Простите, Алина, – ответил он тяжело, прикрепляя на пояс флягу.

– Мы с вами так похожи, – продолжила она печально и нежно. – Правда же? Оба невыносимые упрямцы.

Макс усмехнулся. Заставил себя подойти к ней, протянул руку – и пятая Рудлог неуверенно вложила в его ладонь свои пальцы, послушно приблизилась, позволила обнять и чуть отстранилась, чтобы видеть его.

– Простите, – повторил он, глядя на ее мягкие губы, внимательные грустные глаза и трепещущие от достающего сюда ветра вихры светлых волос. – У меня тоже не было никого… никогда так не было…

Она первой отвела взгляд. Вздохнула, прижимаясь щекой к его груди.

– Разве ради этого вы не хотите выжить? – спросила вдруг совсем по-взрослому, словно разом перемахнула лет через двадцать.

– Хочу, – проговорил он, чувствуя, как тепло, мягко, непривычно расслабленно становится на душе. – Но еще больше я хочу сберечь вас, Алина.

Она вскинулась и только хотела что-то сказать, как слух его уловил в шуме ветра изменения. И Макс закрыл ей рот ладонью и неслышно, почти одними губами предупредил:

– Тссс. Мы не одни. И ветер в их сторону. Могут учуять.

Алина с ужасом подняла голову, наконец-то заметив, как усилился ветер.

– Не успеем улететь? – прошептала она.

Макс покачал головой и замер, прислушиваясь.

Человеческие голоса и верещание инсектоидов стали слышны сквозь вой и свист ветра через несколько секунд. Алина испуганно прижималась к стенке ствола, почти не дыша, Макс, стоя посреди, смотрел в сторону, откуда приближались враги. И слушал.

Он потом подумает, что опять расслабился и позволил себе потерять бдительность. Не сейчас.

Верещание стало громче, один из инсектоидов взвизгнул поблизости.

– Если начнется, – проговорил Тротт едва слышно, – вы бросаете меня и улетаете. Поднимаетесь как можно выше, чтобы избежать стрел: раньяров я не слышу, но все равно смотрите по сторонам. А затем летите вперед, чтобы восходящее солнце оставалось слева. Вам нужен такой же папоротник, как тот, в котором мы прятались от охонгов перед землями дар-тени. Помните? Винтовой, с запахом лаврового листа и алоэ – я видел такой шагах в двустах отсюда, когда осматривал вечером окрестности. Спрячетесь в нем.

Она не стала спорить, лишь задышала тяжело и кивнула.

Визг раздавался теперь, казалось, со всех сторон, как и окрики наемников. Ветер доносил лишь обрывки, но Макс успел разобрать некоторые фразы:

– Падаль учуяли, что ли?

– Или самка тут пробегала?

– Да иди ты смирно, тварь.

Глаза Алины были огромными, сама она казалась бледной как полотно. Он слушал, поворачиваясь на пятках вслед за проходящими мимо, ветер усиливался, охонги начинали беситься…

– Да что с ними? Ведут себя так, будто… – услышал он, выругался, призывая Дезеиды, и тут тонкий ствол с нескольких сторон взрезали острые лапы-лезвия. Алинка взвизгнула, отскочила к Тротту.

– Прочь, – рявкнул он, и она взмыла вверх, мгновенно скрывшись из виду. И он в следующее мгновение ударил крыльями по воздуху и вылетел из расщелины ствола.

В глаза било солнце, от ураганного ветра на миг загудело в голове. Макс повернулся, накрывая себя щитом, мазнул взглядом по противникам – не меньше двух десятков охонгов с всадниками, которые пришли в себя и с руганью щелкали арбалетами, заряжая их, – и по Алине, которая мгновенно поднялась очень высоко, и теперь ее крылатая фигурка скрывалась далеко над деревьями. За ней тем не менее рвануло пятеро нейров, и Макс понесся следом – чтобы остановить их, чтобы не оставлять ее в опасности.

Лес разогревался утренним солнцем. В лицо бил ветер, по щиту стучали стрелы, визжали охонги, понукаемые наемниками, но Тротт не оглядывался. Он обрушился за спину последнего из преследователей – свернул ему шею, сбросил с охонга. Сжав инсектоида коленями, нащупал вырост, которым им управляли, и заставил его повернуть и помчаться навстречу своим же, тоже бросившимся в погоню. А сам встал на хитиновую спину, поймал порыв ветра и прыгнул назад, чтобы догнать уже следующего нейра.

Тот увидел его, увидел, что случилось с соратником, засвистел, привлекая внимание тех, кто несся впереди, и начал петлять. Молодой, с заплетенными по традиции дальней провинции волосами, он управлял охонгом так, будто родился на его спине – виртуозно уходя от бросков Макса.

Просвистел нож – если б не щит, лежать бы инляндцу сейчас с лезвием в груди. Второй, третий… нейр метал их одной рукой, легко приноровившись к порывам ветра, пригибаясь к сочленениям холки охонга, выигрывая гонку, и Макс даже на мгновение почувствовал сожаление, когда противник ошибся, и удалось предугадать следующий прыжок инсектоида.

Молодой боец не упал, даже когда призрачный клинок пронзил его сердце. Его охонг так и мчался вперед, хотя хозяин был уже мертв.

Следующие трое уже ожидали Тротта – повернули навстречу: двое начали обходить Макса со сторон, раскручивая сети с утяжелителями, а третий, держась позади, с невероятной скоростью перезаряжал арбалет и бил по крылатому врагу тяжелыми болтами. Со спины тоже с сухим треском сыпались толчки – болезненные, но еще терпимые.

Щит таял с каждым ударом, и если бы не недавняя подпитка от Алины, инляндцу бы уже пришлось туго. Чувствовалось, что с телом не все в порядке – словно слабость затаилась за углом, напоминая о себе тяжелым дыханием, стеснением в сердце и черными мушками в глазах. Он налетел на одного из всадников с сетью, ударил его крыльями, заставив потерять ориентир, наотмашь полоснул клинком – и тут же развернулся, сплевывая попавшую в рот чужую кровь и разрубая летящую в него сеть.

До основной группы наемников оставалось шагов сто, когда он сбросил с охонга второго преследователя, косым ударом перерезав ему шею, – и, догнав дрогнувшего и попытавшегося спастись бегством стрелка, снес ему голову.

Макс опустился на землю рядом с упавшим арбалетчиком. Склонился над ним – голова закружилась, и он пошатнулся, переживая кратковременную слепоту. Подобрал арбалет, вытащил горсть болтов…

– Отец, – процедил он сквозь зубы, – только бы не упасть сейчас.

Для устойчивости широко расставив ноги, Макс принялся методично расстреливать надвигающихся врагов. Сколько успеет. Выдержать бы, увести от принцессы…

Вжиих, – и крайний охонг унесся вправо, волоча за собой убитого наемника.

Ветер мешал, ветер сбивал.

Еще один выстрел – и ближайший преследователь заорал, держась за живот и кренясь вбок.

Несколько болтов ушли в сторону.

Щелк, – и следующий беззвучно опрокинул еще одного нейра, ударив ему в глазницу.

Инляндец успел расстрелять всего четырех, когда первый из оставшихся почти снес его – и Макс тяжело поднялся в воздух, успев кончиком клинка достать наемника – не убить, вспороть руку, – и, опустившись за проскочившими под ним врагами, полетел в обратную сторону, к ночному убежищу, нарочито замедляясь и держась за окрашенный чужой кровью бок.

С более чем десятком человек сейчас он точно не справится. А улетать к принцессе, оставляя их живыми, было глупо – через пару дней весь лес будет кишеть нейрами.

Папоротник, в котором он велел спрятаться Алине, остался далеко за спиной.

Преследователей вид противника, на глазах теряющего силы, явно приободрил, и они с гиканьем бросились за ним, зажимая в клещи с двух сторон, осыпая стрелами. Макс уворачивался от сетей, падал на землю, ощущая запах сухой травы и проскальзывая меж охонгами…

«Ну чисто подбитая пташечка», – как воочию услышал он издевательский голос Мартина и ухмыльнулся.

…Он ухитрялся задевать клинками то одного, то другого, ослаблять, изматывать. Уводить дальше, дальше, еще дальше от той, за чью жизнь он боялся куда больше, чем за свою. Он оставил позади расщепленный папоротник и отклонился правее – там лес рос гуще, а значит, преследователям будет сложнее. И все это время его не покидало чувство узнавания – он уже убегал так, уже убивал точно так, только в прошлый раз рядом была река, и он думал, что принцессу спасет Верша.

А на самом деле ее уже схватили.

И могут схватить и сейчас, если он опять это позволит.

Тротт увидел впереди полянку сочной стелющейся по земле травы, полетел к ней – наемники свистели, орали «стой, тварь», азартно давили то справа, то слева – и, конечно, в горячке погони двое влетели за ним прямо в ловушку.

Макс успел проскользнуть дальше в полуметре над травой, когда земля посыпалась в воронку, завизжали охонги, проваливаясь, заорали в ужасе люди, пытаясь выпрыгнуть за ее пределы – и тут из-под земли вырвались гигантские челюсти, схватив одного из нейров и мгновенно утащив его под землю.

Брызнула кровь. Второй барахтался в сыпучей почве, кричал своим – те бросали ему сети, и он даже смог ухватиться, его торопливо потянули прочь – когда повторно фонтаном взметнулась земля, и несчастный тоже был разорван вехентом.

В воронке среди комьев земли, покрытой кровью, визжали, верещали не способные выбраться охонги и ворочалось большое тело, уплотняя свою полянку, чтобы на ней снова выросла трава. Вехент сородичей не трогал, хотя в голодном состоянии вполне мог пообедать и ими. Ошеломленные всадники отступали от ловушки, забыв о Тротте – и зря, потому что он обошел воронку по широкой дуге и успел убить двоих, когда другие очнулись и снова пустились в погоню.

Солнце светило все ярче. Все жарче становилось, несмотря на почти ураганный ветер.

Беглец успел увести врагов далеко и уничтожить еще нескольких – оставалось всего шесть, когда в глазах снова потемнело, и Макс на лету рухнул на землю, покатившись кубарем по сухому подлеску. Почти мгновенно вскочил, шатаясь, прикрылся клинком, разрубил брошенную сеть – голова кружилась, и он видел, как мерцает, истончаясь, его щит. Поднялся на дыбы перед ним охонг, с двух сторон по щиту полосовали тяжелыми плетьми – и от удара лап-лезвий тот лопнул.

Макс зашипел. От боли немного прояснилось в голове.

Он стоял спиной к широкому папоротнику – а в него целились из арбалетов, летели к нему плети со способными рассечь тело наконечниками… и он не стал ждать стрелы, прыгнул ввысь и снова обрушился на врагов.

Что-то ткнуло его в воздухе в плечо. Резануло острой болью – и одна рука обвисла, и потух клинок. Что-то гудело вокруг, знакомо, тревожно, но некогда было смотреть.

Макс и не стал смотреть – он бил, колол, хрипел, вертясь меж инсектоидов, людей, стрел. Глаза то и дело затмевала темнота. Застыл на мгновение, огляделся – в груди болело, давило, лицо заливала кровь. К Тротту приближались двое наемников с клинками в руках. Он свистяще выдохнул и двинулся им навстречу.

И тут гул усилился, и среди деревьев стали опускаться раньяры. Один, второй, третий… от них уже бежали вооруженные люди.

Если здесь раньяры – Алину точно найдут.

Если он не убьет этих двоих, они точно расскажут о ней.

Тротт, невесело сплюнув кровь, покрутил здоровой рукой и бросился вперед. Поднырнул под удар первого нейра, всадил лезвие ему в бок, ударил крылом второго – и тут на него упала темнота, и он уже вслепую, на слух, по памяти, махнул клинком, задевая что-то плотное, брызнувшее горячим, заоравшее, и упал на землю, услышав свист стрел.

И почувствовал, как заворочалась внутри ледяная, стылая великая тьма.

Алина

Винтовой папоротник принцесса нашла быстро – наверное, и двух минут не летела от ночного убежища. Дольше забиралась внутрь ствола-желоба, пыхтя так, что ее должны были услышать даже сквозь вой ветра, и наблюдая через прорезь между краями за тем, что происходит снаружи. В прошлый раз ей помогал лорд Тротт – подталкивал, поддерживал, давал отдохнуть, а сейчас приходилось цепляться самой.

Было жарко, но руки проскальзывали по шершавой древесной стенке – потому что от страха крутило в животе и Алину бросало в холодный пот. Стоило увидеть вооруженных лорташцев на охонгах, и все, произошедшее в твердыне Аллипа, уже подзабытое и, казалось, пережитое, вспомнилось так остро, будто произошло только что. От истерики с самого начала принцессу спасло только то, что в голове звучало резкое «Прочь» – и она, отключив все мысли, просто прыгнула вверх, а затем била крыльями изо всех сил, стараясь улететь выше и дальше.

Сквозь вой ветра ей померещился мужской крик, визг охонга, и она вздрогнула – и затряслась, стуча зубами, и начала соскальзывать вниз. Кое-как вытащила нож из ножен, едва не выронив, воткнула в ствол, как научил Тротт, и вцепилась в рукоятку на высоте около пяти метров от земли – потому что выше ползти не было сил. Сердце колотилось в груди, как сумасшедшее, до боли, до нехватки кислорода, а она все вслушивалась и вслушивалась в ураганный свист и шум. Показалось, или услышала она гул раньяров? Показалось, или снова кричали люди?

– Лорд Макс, – умоляюще, тревожно шептала она себе как молитву, – лорд Макс, лорд Макс, Макс, Макс, Макс…

А если его там убивают? А если он уже мертв, и все зря?

Мелькнула перед глазами плеть тха-нора Венши, рассыпавшегося прахом вместе с твердыней, и Алина словно вновь почувствовала вкус своей крови.

– Макс, Макс, Макс…

Резкий запах лаврового листа сушил горло. На стене твердыни висел распятый исполосованный Тротт, и по камню текли потоки крови от его обрубленных крыльев.

Беспомощность. Отчаяние.

Захотелось орать и рыдать, и она схватила себя за волосы и резко дернула – побольнее, пожестче, чтобы остановить истерику.

– Макс, Макс, Макс, Макс, Макс…

Над головой загудело, и она вжалась в прохладную стенку. Задрала голову. В прорези ствола мелькнуло брюхо одного раньяра… второго, третьего… Снизу были видны сапоги наемников – не менее пяти человек на каждом инсектоиде.

Они летели куда-то влево. Туда, откуда она прилетела? Или нет?

Алина вдруг с ужасом поняла, что понятия не имеет, с какой стороны она двигалась и в какой сейчас находится лорд Макс.

– Макс, Макс, Макс, – снова зашептала она лихорадочно, словно выплетая волей своей, звуком голоса и отчаянной надеждой нить, которая должна была удержать его живым и привести к ней.

А если попробовать найти его? А если она сможет помочь?

– Нет, – гневно ответила она самой себе и крепче вцепилась в нож.

В прошлый раз его поймали из-за нее. В этот раз она не сдвинется отсюда, пока он не придет за ней.

Он придет. Он всегда приходил. Всегда.

Широкие, пышные листья папоротников стелились по ветру – когда Алине померещилось между стволами какое-то движение. Словно тень мелькнула раз, другой, словно пятно солнца на земле пробежало и скрылось.

Она моргнула.

Между папоротников шагах в двадцати от нее, совершенно по-звериному тихо и легко двигался дракон Четери. Он не пригибался, но каким-то образом сливался с окружающим лесом так, что его сложно было заметить. Лицо его было хищным, чужим, но это был точно он, абсолютно точно он.

Он почти скрылся, когда она очнулась.

– Четери, – засипела Алинка шепотом. От страха и изумления у нее сел голос. – Четери.

Она сама себя едва слышала из-за воя ветра, а он услышал. Остановился, развернулся к ней одним слитным движением – и принцесса, кое-как выдернув нож, скатилась вниз, начала протискиваться меж стенок «желоба».

– Четери.

Он уже стоял рядом – одетый в какие-то восточные штаны, рубаху, босой. Протянул руку, вытянул ее из расщелины ствола, задыхающуюся, всхлипывающую. Усмехнулся лихо, будто не в другом мире они встретились, а снова на свадьбе, и ничего страшного не происходит.

– Знаю этот голос, – проговорил он, улыбаясь и оглядывая ее, – а вот красавицу эту впервые вижу. Ты ли это, малышка Рудлог? Крыльями тут обзавелась?

– Я, – выдохнула она, бросившись ему на грудь и обнимая крепко-крепко, словно отца, словно самого родного человека. – Четери, Макс… Там. Там.

Он понял. Сощурился, отстранив ее. Повел головой, прислушался, снова из смешливого и любящего пошутить Четери превращаясь в хищника.

– Слышу. Побудь здесь, – сказал он коротко и сорвался с места.

Алина дрожащей рукой вытерла пот со лба. У нее не было сил удивляться, думать о том, как он здесь оказался. Она полезла в свое убежище, забралась так высоко, как смогла, и зажмурилась, умоляюще бормоча:

– Макс, Макс, Макс.

Четери двигался от папоротника к папоротнику, воспринимая ветер как своего друга, как свое укрытие. Сильнее был порыв – и Чет рвался вперед вместе с ним, медленнее – и дракон замедлялся, пригибаясь. Он был деревом, которое гнется от урагана, был травой, стелющейся по земле, листом, гонимым ветром – и все вокруг воспринимали его деревом, травой, листом.

Он слышал музыку близкого боя и уже видел, сколько противников там, по звуку шагов и дыханию, по свисту Дезеид знал все о ранах ученика и его состоянии и недовольно щурил глаза или с усмешкой кивал на ходу. Он чуял гул стрекоз, запах крови и страха – и, наконец, вышел на кровавую дорожку, оставленную учеником, и помчался мимо трупов вперед, дальше, еще дальше.

Но когда уже сквозь деревья видны стали нетерпеливо шевелящие крыльями раньяры, и бойцы, обступающие упавшего ученика, когда Чет ускорился, доставая клинки, – интуиция бойца взвыла – стой.

Он свалился на ходу, перевернувшись через голову, прижался спиной к папоротнику, сжался. И вокруг вдруг полыхнуло холодом, и день на мгновение стал ночью, а не ведающего страха дракона пронзило таким смертным ужасом, что он едва не заскулил, извиваясь на земле.

Через несколько секунд он сумел подняться и выйти из-за ствола. Поляна, на которой шел бой, превратилась в темный круг, усыпанный прахом. Пропали и деревья, и люди, и инсектоиды. Посередине этого круга стоял бледный ученик, только не рыжий, а черноволосый, бородатый, крылатый и залитый кровью, а вокруг него упруго пульсировала, сжимаясь, тьма.

Дракон приблизился. Тот, кто выглядел, как его ученик, поднял на него глаза, полные векового мрака, медленно кивнул.

– Я узнал тебя, дитя Воды и Воздуха, – сказал он тяжело. Вздохнул долго, раскинув руки, словно ему не хватало места, словно нес на себе чудовищную тяжесть. Рубаха на правом плече была пропитана кровью, там же виднелась дыра, словно от стрелы, но Чет не увидел ни одной раны. – Твое счастье, что я почуял тебя. Иначе век бы твой закончился ранее положенного.

Четери опустился на колени прямо в сухой прах. Склонился.

– Приветствую тебя, Великий, – сказал он почтительно.

– Встань, дитя, – проговорил Жрец, и с каждым словом невидимый лед касался кожи дракона. – Нужно бежать. Не стоило мне выдавать себя – но что делать, если я быстрее у сына своего силы забираю, чем думал, и умри он сейчас, надежды не осталось бы никакой? Сейчас отпущу его и бегите что есть мочи, а я буду смотреть его глазами и попробую защиту над нами восстановить. Нет ее, обнаружили нас сейчас, и чую я, что уже несется сюда тень бога, а за ней и сам бог-война. Бегите.

Он моргнул – и пошатнулся, и застонал, неверяще глядя на Чета зелеными глазами. Завыл сильнее ветер, затрещало где-то далеко, и в небесах раздались гулкие удары, сотрясающие землю. Тротт оглянулся. Удары доносились из-за его спины и становились все громче, будто кто-то огромный шагал сюда, преодолевая за шаг сотни километров.

Макс, не сказав ни слова, метнулся прочь от того, что настигало их, в ту сторону, откуда прибежал Четери – и дракон, одобрительно хмыкнув, помчался рядом с ним. Они неслись туда, где пряталась крылатая принцесса Рудлог.

Секунд через десять за их спинами раздался хлесткий удар, от которого утробно завибрировало под ногами, а во все стороны полетели куски папоротников, гигантские комья почвы – и заревело сзади, завыло рассерженно, и снова раздался удар – уже ближе, от которого они оба попадали на землю. Но тут же, не останавливаясь, вскочили и понеслись дальше. Не было времени оглядываться и думать.

Тротт бежал вровень с Мастером, на удивление иногда вырываясь вперед, ненадолго раскрывал крылья, снова опускаясь на землю там, где лес становился ниже, гуще и не позволял лететь. Дышал скупо, ровно, хоть и тяжеловато, обеими руками двигал одинаково легко. От него то и дело шли волны холода, словно от гигантского ледника, и пространство вокруг начинало слегка искажаться, мерцать – но тут же все пропадало.

Бег позволял выиграть какие-то секунды, доли секунды – потому что при той скорости, с которой двигался их огромный преследователь, убежать было невозможно. И все-таки они бежали, виляя, пытаясь уйти: противник сквозь пышные кроны их пока не видел, но очевидно ощущал, потому что бил поразительно точно. Клубящийся жгут божественной плети толщиной со смерч не раз опускался на то место, где они находились только что, сотрясая землю, сбивая с ног ударной волной, оглушая, ослепляя.

Они продолжали бежать. Расступились деревья, сильно запахло лавровым листом и алоэ. Тротт чуть свернул – и понесся прямо к папоротнику, в котором скрывалась принцесса. Лес правее был уже повален – видимо, преследователь задел его ранее.

Потемнело – словно что-то огромное за спинами заслонило солнце. Снова загудела плеть – и тут Тротт свистяще выдохнул, и от него рванул холод, на мгновение сдавив Чету грудную клетку, заставив закашляться. Удар плети пришелся прямо над ними – завибрировал небольшой купол защиты, но выдержал, и плеть соскользнула по нему вниз, срезая верхушки деревьев. Задела самым кончиком и винтовой папоротник, воняющий лавровым листом, до которого они не добежали шагов двадцать – разнесла его, оставив пенек высотой с полтора человеческих роста – и врезалась в землю, сотрясая ее и выворачивая пласты.

За спинами раздался раздраженный, неверящий крик-свист, а затем – удары плети. Справа, слева – но теперь вслепую, теперь наудачу. Бог бушевал, бог гневался, что добыче удалось спрятаться, и разрушал все вокруг того места, где ощущал ее ранее.

Тротт, не обращающий внимание на удары, бледный, как мел, бежал к убежищу принцессы, перепрыгивая через переломанные стволы и перелетая через вставшие на дыбы пласты земли. Чет держался рядом, понимая, что они вполне могут сейчас найти бездыханное переломанное тело Алины Рудлог.

– Алина, – сипло, болезненно крикнул Тротт, пробравшись под уцелевшим витком упавшего ствола: торчащий пенек стоял за ним и был окружен пышными сорванными листьями и щепой. Упал на землю от очередного близкого удара, зарычал от досады. – Алина.

Он с ожесточением раскидывал в стороны то, что мешало ему попасть внутрь, и Чет молча и быстро помогал ему. Мелькнули в щели ствола темные крылья, светлая безвольная рука, запрокинутая голова. Принцесса лежала внутри без движения.

Тротт почти по-звериному застонал, принялся кромсать и так треснувший папоротник – чтобы расширить щель, чтобы вытащить ее.

– Она дышит, – тихо сказал Четери, отодвигаясь, чтобы не мешать, не толкаться. – Без сознания.

Он развернулся и замер от восторга.

Над лесом, примерно в полукилометре от них, закрывающий солнце и очень четкий на фоне стального неба, бушевал бог-паук – огромный, как гора, полупрозрачно-темный, с багровыми глазами на нечеловеческой треугольной башке, с паучьим брюхом на мощных лапах, человеческим торсом, двумя лапами-лезвиями и двумя руками, в одной из которых он сжимал клубящуюся плеть. Он был взбешен и бил вокруг того места, где потерял беглецов, сметая километры леса, но все движения выдавали в нем опытнейшего бойца, непредсказуемого, умелого. Удары то и дело скользили по защите Жреца, заставляя ее вибрировать и почти ощутимо потрескивать.

Сбоку повеяло опасностью. Чет повернул голову.

Над ними нависало нечто, похожее на серую размытую тень этого бога, но поменьше – вполовину его роста – и потусклее. Оно заверещало, щупальцами вытягивая лапы и слепо ощупывая защиту: паук чуть склонился, глядя на тень, взревел и шагнул вперед, вновь раскручивая плеть.

За спиной у Четери зашуршало. Рядом встал Макс, держащий на руках принцессу – из носа и ушей ее текла кровь, – и посмотрел на Чета полными тьмы глазами.

Страшный удар обрушился на купол – и тот потек сияющими сколами-трещинами.

– Не готов я биться сейчас, – проговорил Жрец в теле Тротта, – но раз раскрылся, хуже не станет, если силу с места сего возьму. Встань вплотную ко мне, иначе я выпью тебя.

Мастер без лишних слов приблизился к Черному.

Бог-паук отбросил плеть и в руках его появились серповидные короткие мечи: основное лезвие почти образовывало круг, второе шло назад и закрывало руку до локтя. Чет впился в них глазами: и в этот момент паук метнул вниз один из клинков, закрутив его диском.

В тот же миг мир вокруг беззвучно взорвался и поблек, обжигая дракона холодом, и затряслась земля, заходила ходуном. Он стоял рядом с Черным в теле ученика на крошечном пятачке нетронутого пространства, а со всех сторон текла к Тротту тьма, и вокруг поднимались стеной обращающиеся в прах останки живого леса. Где-то за пределами видимости громыхающе ревел бог-паук, послышался трескучий удар: меч паука врезался в защиту, – и тут Чета рвануло куда-то вверх, и выбросило почему-то в воду, в тишину и покой.

Он вынырнул, оглушенный.

Они находились посреди мелкого теплого озера, расположенного на склоне какой-то горы и окруженного редким лесом. Ноги то и дело касались дна. Ярко светило солнце, кричали птицы.

Рядом мерно поводил крыльями в воде Тротт, тяжело дыша и аккуратно удерживая на плаву принцессу Рудлог. Глаза его то становились нормальными, то снова затягивались вековой тьмой. Слышался отдаленный рев – Четери повернулся туда. Очень, очень далеко, в десятках километров от них над лесом виднелась гигантская стена пыли. А в ней ворочался и разъяренно грохотал силуэт огромного бога-паука размером с гору.