Глава 17

Райнхарт

Эхо разносило звук шагов по длинному каменному коридору крепости. Схемы, начертанные на стенах, реагировали на наше приближение и ярко вспыхивали, освещая путь. Но стоило пройти нужный участок, снова погружали его во тьму. Они же защищали это место от сырости, и это, пожалуй, было единственное преимущество Аелуры – самой известной крепости Барельвицы со времен Иоанна Хитрого.

Крепости и тюрьмы, куда попадали особо опасные преступники и предатели короны.

Схем и артефактов в камне Аелуры было заложено столько, что крепость напоминала живой магический организм. Она будто сама являлась маджером, огромным сторожевым псом, защищающим как извне, так и изнутри. Каждая камера была укреплена артефактами, зацикленными схемами, которые отключались только в момент помещения преступника в клетку или его выхода, если король даровал ему помилование. Последнее, впрочем, случалось невероятно редко, тот же Гориан на моей памяти не оправдал ни одного заключенного Аелуры.

Поэтому пленников самой страшной тюрьмы Барельвицы называли «мертвыми». Во тьме, в одиночестве и в муках чувства вины через несколько месяцев или лет они сходили с ума. Тем, кто сохранял рассудок, было гораздо хуже, чем тем, что до конца дней оставались в каких-то своих мирах.

Кроме тюремщиков и магов, поддерживающих «жизнь» в защите Аелуры, доступ в эти стены имели королевская семья, глава Тайной канцелярии и эрцгерцоги Барельвийские, поэтому мне не требовалось ничье разрешение, чтобы навестить женщину, которая дала мне жизнь.

Стоило нам завернуть за угол, идущий впереди тюремщик остановился возле сплошной стены и нажал на рычаг. Камень вспыхнул оранжевой схемой, как яркое солнце на закате, и превратился сначала в туман, а после исчез, открывая моему взгляду каменный мешок с дыркой в полу и подвесной койкой у стены. Лежащая на ней женщина медленно поднялась, испуганно моргая.

Она ничем не напоминала леви Виграсс в нашу последнюю встречу. Вместо безвкусных, кричащих платьев серый мужской костюм заключенного Аелуры, вместо искусно уложенных локонов – сбитые в сплошной колтун волосы. Под глазами темные круги, лицо украшают несколько глубоких морщин. Мать провела в заключении пару недель, но это превратило ее почти в старуху.

– Мой мальчик? – прошептала она. В потухшем взгляде яркой искрой вспыхнула радость. Вспыхнула и погасла, стоило нашим глазам встретиться. Какой я ей мальчик? Она это и сама поняла, потому что тут же исправилась:

– Простите, ваша светлость, – опустила голову.

– Оставь нас, – приказываю сопровождающему.

– Вы знаете правила, ваша светлость. Я не могу…

– Можешь. Выполняй. Вернешься через десять минут.

Тюремщику ничего не остается, как меня послушаться. Проблемы ему не нужны, хотя по правилам он действительно должен присутствовать при моем разговоре с заключенной. Только этот разговор не для посторонних ушей.

Леви Виграсс тем временем поднимается, делает шаг навстречу мне. Можно представить, что между нами нет никаких преград, но это обманка: начертанные на потолке и полу схемы, вспыхивают, когда она подходит к краю, где только что была исчезнувшая стена. Они не выпустят ее, как бы женщина ни пыталась. Как и не впустят меня к ней. Леви Виграсс знает об этом, потому что замирает напротив, вглядываясь в мое лицо.

– Ты… вы пришли освободить меня?

Я бы рассмеялся, если бы не ярость, начинающая циркулировать по моим венам всякий раз, когда я приближался к этой женщине.

– Вы пытались убить королеву и множество людей, – чеканю я. – Вас приговорили к заключению в Аелуре, и никто и ничто не сможет освободить.

Ее лицо искажается болезненная гримаса, словно Виграсс собирается заплакать, она шагает ко мне, но натыкается на схему. Та мягкой пружиной толкает ее назад, и женщина чуть не падает на пол.

– Я не делала этого, Райнхарт, – сбивчиво объясняет она. – Не делала ничего того, в чем меня обвиняют.

– Доказательства и показания твоих сообщников говорят об обратном.

– Они лгут!

– Или лжешь ты!

Я оказываюсь возле линии раньше, чем успеваю это осознать.

– Ты со своей алчностью и жаждой власти чуть не убила женщину, которую я люблю!

Слова, или, вернее будет сказать, эмоции, вырываются из меня прежде, чем я успеваю их обдумать, понять, уложить в своем разуме и в сердце. Я, всегда считавший, что любовь – это выдумка поэтов, что есть только привязанность, верность, преданность, осознаю, что у моих чувств к Алисии нет рамок. Все мои мысли о ней: защищать ее ото всего мира, заботиться о ней, целовать, ревновать до безумия и желать взаимности. Хотеть всей душой.

От этого признания – не Виграсс, в первую очередь, себе – ощущение, что в меня бросили оглушающей схемой, а сверху добавили парализующей. Потому что я замираю, застываю напротив матери и, возможно, поэтому позволяю ей говорить.

– Я бы никогда этого не сделала, Райн. Никогда бы не причинила вреда этой милой девочке, и тем более не сделала бы ничего, что может навредить тебе. Я была не лучшей матерью…

– Ты вообще не была ею.

– Ты прав, – кивает она. – Но на то есть причины. Твой отец не позволял нам видеться. А я очень боялась, что она отыграется на тебе. Что заставит страдать тебя.

– Она?

– Жанна, – выдыхает женщина, и заставляет меня нахмуриться.

Если до этого ее заверения ложатся на наш разговор с эри Лимор, то это уже ни в какие схемы не вписывается!

– Это абсурд! Когда ты изменила отцу, Жанна была счастливой герцогиней Доринской.

– Да, но при этом она спала и видела, как станет герцогиней Барельвийской. О чем заявила мне лично.

– Ты утверждаешь, что Жанна тебя шантажировала?

У нее вырывается смешок, больше напоминающий начало истерики.

– Нет, мой дорогой, не шантажировала. До последнего времени мне казалось, что я сама сделала эту знатную гадюку своим гъердом. Поэтому, когда ты вырос, когда стал прекрасным магом, я начала искать встречи с тобой. Но было поздно, ты уже от меня отвернулся.

Ее голос становится все тише и тише, пока не затихает совсем, по ее щеке катится слеза, которую мать раздраженно смахивает. Мне не должно быть ее жаль, более того, она только что призналась, что отказалась от меня под давлением обстоятельств. Из страха. Но эта женщина вызывает во мне лишь жалость. Не чувство омерзения, а нечто горькое, печальное. Это совсем ничего не меняет, даже то, что она признает свою вину, не вычеркнет из памяти столько лет. А вот знание, что все эти годы тосковал и ненавидел не только я, вызывает необъяснимое чувство в груди.

Она сама себя наказала, и добивать ее мне не хочется. Я ждал этого момента, реванша, отмщения, но сейчас не чувствую себя ни отомщенным, ни победителем.

Я выхватываю из ее слов самое главное:

– До последнего времени?

– Она присутствовала на моем суде. В качестве свидетельницы.

Суд над заговорщиками прошел, когда я был в Гризе, поэтому Виграсс приговорили к заключению в Аелуре без моего участия. У меня были дела поважнее, точнее, я не желал присутствовать, и если бы не эри Лимор, меня бы сейчас здесь не было.

– Жанна была на балу.

– Важно не то, где она была, а ее взгляд.

– Что с ее взглядом?

Мать сжимает кулаки и подается вперед.

– Когда мне вынесли приговор она выглядела самодовольной. Зачем ей выглядеть самодовольной, Райн? Я давно ей не соперница. Разве что она сама пыталась убить королеву.

Она выпалила это все на одном дыхании и замолчала, будто сама испугалась собственных выводов.

– Это серьезное обвинение. Зачем ей это?

– А зачем мне? – обреченно поинтересовалась Виграсс. – На суде у меня об этом даже не спросили. Тыкали связями с заговорщиками, а я всего лишь общалась с этими людьми и всего лишь попросила передать тебе то письмо.

– Я пришел не для того, чтобы обсуждать твой приговор.

– Тогда для чего ты здесь?

Женщина пытливо заглядывает мне в глаза, ищет в них ответ, и я в полной мере осознаю – зачем я действительно встретился с ней. Я последовал совету эри Лимор, решил дать шанс собственной матери, чтобы она могла объясниться. Искупить свою вину. Но оказалось, что я здесь еще и ради правды. Потому что если на минуту, на мгновение, представить, что моя мачеха как-то связана с заговором против короны… С заговором против принцессы! То это тот завиток, стерев который я могу разрушить всю хитрую и сложную схему, угрожающую жизни и благополучию Алисии.

До меня доносится шум приближающихся шагов прежде, чем я успеваю ответить. Это не тюремщик, у него поступь тяжелая, грузная, а здесь чеканный шаг, какой бывает у военных. Десять минут не истекли, так что я настораживаюсь, мысленно зову Розу. Моя львица отзывается, но пока ментально.

Появившийся из-за угла Себ заставляет меня слегка расслабиться. Слегка, потому что герцога Марирского здесь быть не должно. Кажется, он того же мнения обо мне.

– Райнхарт? Что ты здесь делаешь?

– Тот же вопрос к тебе.

– Я по делу в Аелуре, и узнаю, что ты здесь.

Он смотрит на мою мать, затем на меня и улыбается. Так улыбаться может только Себ: слегка кривит губы, но глаз эта улыбка не касается. Я прекрасно знаю, что означает этот взгляд. Он хочет знать, о чем мы говорили, но сегодня обойдется.

– Я тоже не на экскурсии. Прощайте, леви Виграсс.

Мать все понимает либо слишком боится Марирского, потому что с потухшим взглядом отступает к койке.

– Прощайте, ваша светлость.

Я поворачиваю рычаг и между ней и нами появляется буквально вырастает стена. Что самое интересное: стена непонимания, кажется, окончательно рухнула. Я больше не чувствую злости, мне действительно стало легче, и теперь все, что я хочу – докопаться до сути заговора. Поэтому чем меньше внимания я буду уделять Виграсс, тем лучше. Для ее же безопасности. Как знать, возможно, Аелура сейчас самое защищенное место.

Я разворачиваюсь и возвращаюсь теми же коридорами, а Себу приходится идти следом.

– Зачем ты виделся с ней? – спрашивает он.

Себ не только друг отца, он мой друг, но, если верить словам матери, сейчас я не могу верить даже семье. Мачехе. Зигвальду. Никому, кроме Алисии и эри Лимор.

– Хотел посмотреть в глаза той, что чуть не убила королеву.

– И принцессу, – кивает герцог Марирский.

– Мне нужно разобраться с заговором против нее.

– Нам всем нужно.

– Удалось узнать, кто напал на наш поезд?

– К сожалению нет. Договаривался обо всем их главарь, а он погиб в сражении.

Его убил Ликровец. Что только доказывало, что заговор ближе к короне, чем можно представить.

– Я рад, что ты вернулся в Барельвицу.

– Я тоже, Себ. А теперь извини, я хочу повидаться с семьей.

Я прощаюсь с советником перед выходом из крепости, сажусь в мобильез и еду к Жанне. Но стоит мне войти в один из городских особняков Барельвийских, как мачеха в слезах выбегает мне навстречу.

Как будто мне мало на сегодня рыдающих женщин.

– Райнхарт! Элеонор! Она пропала!

Я холодею.

– Что значит «пропала», Жанна?

– Они с Диной поехали кататься на лодках в парк, утром, должны были вернуться к полудню. Но уже два, а ее нет.

– Они отправились без охраны?

– Что ты, Райнхарт, их сопровождает Винсент и два лакея.

Винсент – маг и телохранитель Жанны, поэтому сковавший меня холод немного трескается. Мачеха любит преувеличивать, но интуиция интуиция кричит, что в последнее время рядом со мной и моими близкими слишком много опасных совпадений.

– Успокойся, Жанна, я во всем разберусь. Ты отправила лакея к Полинским?

В этот момент двери распахиваются настежь, и в холл влетает прозрачная дикая кошка. Прихрамывающая, рассыпающая волшебные искры и раскрывающая пасть в беззвучном рычании.

Я с трудом узнаю в этом призраке маджера Эле.

Рысь смотрит на меня раненым взглядом и падает на пол.

Я действую инстинктивно, потому что то, что я делаю – это против всех законов магии. Против всего, что я о ней знаю. Бросаюсь вперед, опускаюсь на колени и обхватываю рысью морду ладонями. Заглядывая в звериные глаза, я вливаю в чужого маджера свою силу. Еще и еще, до тех пор пока искры не гаснут. Только после оглядываюсь на ошарашенную, бледную мачеху.

– Райнхарт, что это значит? – в ее словах чувствуется надрыв, надвигающаяся истерика, которую я тут же пресекаю.

– Это значит, что Эле жива. Маджер защищает своего хозяина до смерти.

– Тогда что он делает здесь?! – ее голос достигает высоких нот.

– Предупреждает нас.

Опоздай я на секунду, на долю мгновения, и маджер просто бы растаял, растворился в воздухе, а вместе с ним исчезла бы надежда узнать, что случилось с сестрой.

– Она знает, где Элеонор, способна ее выследить.

По крайней мере, я надеюсь на это, потому что рысь слаба. Не знаю, какой схемой в нее ударили, но это явно нечто смертельное и «убивающее» медленно. Тот, кто это сделал, отпустил маджера, чтобы тот страдал. И у этого чудовища моя сестра.

Убивать уже хотелось мне. За Эле и за эту несчастную кошку, которая, хоть и творение магии, все же живая. Она живая.

– Что нам делать? – на этот раз тихо спрашивает Жанна.

Погладив рысь по доверчиво подставленному лбу, я мысленно отдал приказ Розе.

«Защищай!»

Появившись, крылатая львица спикировала вниз и легла рядом с миниатюрной рысью, делясь с ней магией через меня.

– У тебя другой маджер, – не укрылось от мачехи.

– Это сейчас не важно. Пошли немедленно за Зигом.

Жанна больше не задает вопросов, она распоряжается послать за сыном слугу. Как можно скорее. Второй лакей отправляется к Полинским. Нам нужно знать, что случилось с Леопольдиной.

«Как можно скорее» растягивается, а мне и вовсе кажется бесконечным. Просто потому что за последнее время вторую дорогую мне женщину пытаются убить. И ее маджера тоже.

Совпадение? Не думаю.

Появившийся в материнском особняке братец только подтверждает мои худшие опасения.

– Схемы, развоплощающие маджеров? – он склоняется над рысью, и даже его привычная кривоватая ухмылка сейчас выглядит иначе. Зиг предельно серьезен, а еще зол. Потому что любит Эле не меньше меня. – Кто-то хорошо развлекся в лаборатории. Хотел бы я поболтать с этим любителем экспериментов.

Уверен, одной болтовней эта встреча бы не закончилась.

– Почерк схож. Возможно, одна схема.

– Один в один. Я помню, как она поглотила Ниида.

Ниид, значит? Слова Алисии крепко засели в его голову.

– Но на этот раз они не хотели уничтожать маджера сразу, – подтвердил мои мысли Зиг.

– Рысь – послание.

– Угроза?

– Или отвлекающий маневр.

Я встретился взглядом с братом и прочел в его глазах то же, о чем думал с тех пор, как увидел раненого маджера.

Нападение на Эле – предупреждения для меня. Хитрая уловка. Прямо сейчас мне нужно выбрать: спасать сестру или оставаться в Барельвице и защищать Алисию. И выбор не так очевиден.

Вернувшаяся мачеха упавшим голосом сообщает:

– Дину тоже похитили, а Винсент погиб, защищая девочек. Герцог Полинский едет сюда, он хочет присоединиться к вам в поисках Элеонор и его дочери.

– Ко мне, – поправляю я, и Зиг ловит мой взгляд. Мы еще никогда не были настолько единодушны. Надеюсь, я не ошибся в нем, потому что Эле для меня важна, но Алисия для меня – все. – Зигвальд, я хочу попросить тебя об одолжении.